Шаг четвёртый. Судак - часть вторая

  Когда солнце уже стало окрашивать лазурь небес в лёгкие бронзовые оттенки, летняя жара спала и воздух стал просто тёплым от того, как свет мягко ложился на камень, мы зашли внутрь каменных стен.
  Глиф повёл меня не к главным воротам, а в сторону, где на фоне бронзового неба темнел силуэт здания с куполом наверху.
  «Сейчас это музей, но стены помнят, как этот храм был католической мечетью и консульским залом, - донёсся до меня тихий и спокойный голос грифона. - Потом его оставили в покое, чтобы он был просто камнем».
  Глиф шёл впереди, прямой и собранный. Будто он не шагал, а указывал дорогу этой памяти.
  Я уловил в его будто уверенных каменных словах, лёгкую грусть и тихо выдохнул. Думаю, что Глиф тоже хранит своё прошлое, где он был не Стражем Митридата, а кем-то живым.
  Я шёл немного позади и старался ступать тише, идти осторожнее.
  Не потому, что боялся опять зацепиться ногой за камень и упасть, а будто пытался сохранить эту тишину. Она была не давящей, не звенящей от напряжения, как было за стенами, а лёгкой, почти невесомой. И в этой тишине было что-то удивительно правильное, будто сами стены умели беречь покой и веками его стерегли.
  Я слегка улыбался, так, чуть-чуть. Мягко, как эта тишина, что успокаивала шрам, что покалывал старой памятью. И мне стало казаться, будто что-то давно забытое вдруг тихонько отозвалось изнутри на эту тишину.
  Когда мы вышли из арки, я увидел башню с куполом и остановившись, на миг прикрыл глаза, прижимая руку к груди, где слегка отозвалось сердце.
  «Да, - кивнул Глиф, не сводя взгляда с купола. - Искра там».
  - Что это?- тихо спросил я, открывая глаза.
  «Это храм с аркадой, - ответил Глиф, задумчиво смотря на парня. - Храм апостола Матфея».
  Я удивлённо посмотрел на грифона.
  «Святого?» - тихо спросил я, будто пытаясь поверить самому себе.
  «Да», - просто ответил Глиф.
  Я посмотрел на купол, что казался почти чёрным в бронзовом небе.
  Может поэтому Искра здесь будет сильнее и ярче. Здесь, где пересекаются силы, в камнях, где живёт память.
  «Поэтому Тени будут сопротивляться сильнее, - сказал Глиф и заметив, как парень едва заметно нахмурился, добавил. - Я не читаю твои мысли. Просто понимаю, что ты думаешь».
  Я кивнул и слегка выдохнул. Всё же я не хотел впускать Глифа так глубоко. Туда, где кровь никогда не останавливается, а крики не замолкают. В эту вязкую Тьму, что годами меня не отпускает.
  Глиф увидел, как в глазах Саргаса на миг пронзительно вспыхнули чёрные искры и повернувшись, пошёл в храм.
  Его всё больше начинало тревожить то, что парень реагирует на Границу. На её трещины. Он не понимал этой связи, но чувствовал, что эта связь усиливается.
  Поправив ремень сумки, я посмотрел на небо.
  Бронзовые оттенки становились глубже, тени от зубцов крепости ложились на камни плотными полосами – будто сама земля уже готовилась к тому, что скоро наступит.
  Граница между днём и ночью становилась ближе и воздух был наполнен тем особенным предчувствием, когда тишина уже не успокаивает, а собирает силы – как натянутая струна, перед спуском тетивы.
  Зайдя внутрь каменных стен храма, я остановился.
  Повернувшись, я увидел границу на камнях между тёплым светом и прохладной тенью.
  Она была не размытой, не мягкой, как я ожидал, будто свет должен постепенно растворяться в темноте. Нет – она была неожиданно резкой, почти острой, как лезвие.
  Тёплый свет лежал на камне плотной золотистой полосой, а сразу за ней начиналась тень – не серая, а глубокая, почти чернильная, будто впитывающая любой намёк на свет.
  Я невольно задержал дыхание.
  Эта чёткость пугала и одновременно успокаивала.
  - Я думал, что граница будет рассеянной, - прошептал я, едва ли понимая, что говорю вслух. - А тут... будто провели черту.
  Глиф подошёл ближе.
  «Здесь силы не прячутся, - спокойно сказал он. - Они заявляют о себе».
  Я посмотрел на каменного грифона. На его глубокий взгляд тёмно-янтарных глаз и подумал, что может он сам часто был на такой же границе.
  «У каждой силы есть право и здесь, они заявляют о нём», - сказал Глиф.
  В его голосе прозвучало что-то старое, прожитое. Будто за этой фразой пряталась целая история, когда он сам учился не отводить взгляд от резких линий, не пытался их сгладить, а просто был тем, кто их держит, не давая пересекаться, сохраняя право сторон.
  Коротко взглянув на Саргаса, Глиф на миг застыл, увидев в тёмных глазах парня отражение своей истории, но почти сразу отвернулся, пряча в каменном спокойствии то, что должно было быть скрыто.
  Не из тайны, а из бережности. Он прекрасно помнил, что бывает, когда границы нарушаются. Но сейчас не нужно было вытаскивать наружу его старые битвы.
  Сейчас было достаточно того, чтобы он просто стоял здесь и не давал этой границе стать для Саргаса одиночеством.
  Парень не заметил этой заминки или же заметил, но понял её правильно.
  Прикрыв на миг глаза, Глиф уловил дыхание воздуха, что подобно границе колебался между прохладной свежестью, царящей в храме и плотным маревом, что грозило наполнить тени пустотой.
  «Уже скоро», - подумал он и повернувшись, увидел, что Саргас сидит на камнях и что-то пишет в своём блокноте.
  Он не стал его тревожить, но, когда парень убрал блокнот в сумку и достал книжку, слегка нахмурился. Он ощутил, что что-то изменилось, но пока не мог понять, что именно показалось ему странным.
  Я заметил, что в янтарных глазах Глифа что-то промелькнуло, когда он сказал о праве сторон, но не стал его расспрашивать, понимая, что не время и не место. Или же я понимал, что это что-то такое глубинное, что туда лучше не лезть, а просто подождать, когда глубина отпустит это.
  Я невесело усмехнулся, понимая, что сам скрываю эту вязкую глубину, и чтобы успокоить мысли, я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.
  Воздух уже был густым, как перед грозой, но без её напряжения, будто само это место давало нам время.
  Я медленно выдохнул и открыв глаза, достал блокнот из сумки.
  Задумчиво проведя пальцами по прошлой записи с фонтаном слёз, я слегка улыбнулся и перевернул страницу.

  «... Судак. Генуэзская крепость.
  Глиф сказал, что Искра будет ярче.
  Кошмары станут ярче».

  Я на секунду сжал зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается. Карандаш затрещал в пальцах.
  Хрипло выдохнув, я разжал скованные будто судорогой пальцы и несмело, будто боясь в этом признаться самому себе, написал.

  «... Я боюсь»

  И сразу, не давая себе передумать, резко зачеркнул. Будто проводя ту саму черту. И поверх зачёркнутого, написал.

  «Я справлюсь!»

  Поставив восклицательный знак, я кивнул сам себе.
  Это была моя черта и пусть она будет резкой, окончательной.
  Глубоко выдохнув, я закрыл блокнот и взглянув на Глифа, что стоял перед какой-то фреской, что едва виднелась в полумраке храма. Поняв, что время ещё есть, я достал путеводитель.
  Это уже как какой-то ритуал для меня.
  Вспомнив, что и перед Митридатом, я читал справку, я слегка улыбнулся.
  Тогда я даже не думал, что всё так получится, а просто хотел...
  Я резко открыл книжку, обрывая мысли, не давая им забраться глубже под кожу. Я знал, что они и так вернутся. Они всегда возвращались – пахли кровью, оседали в памяти тяжёлым камнем, стеклянной пылью на старом шраме.
  - Не сейчас, - произнёс я одними губами.
  Это прозвучало почти, как мольба, как горькое осознание, что сейчас нет, но после – тьма станет глубже и станет вязкой. Но не сейчас.
  Сейчас у меня есть эта книжка, есть буквы, есть реальность, которую можно потрогать.
  Прикрыв на миг глаза, я встряхнул волосы рукой, будто возвращая самого себя в эту реальность.
  Я криво усмехнулся.
  Странная реальность – оживший каменный грифон, Тени и Искры.
  Но мне было по-своему уютно в этой реальности.
  И эта реальность принимала меня – уставшего, сломанного и не требовала от меня быть кем-то. Она просто ждала, когда я сделаю шаг и я его делал. Тогда на Митридате и сейчас, когда пошёл с Глифом.
  «Уже скоро».
  Тихий и спокойный голос Глифа будто напомнил мне зачем мы в принципе сюда пришли.
  Я посмотрел на грифона.
  Тот стоял перед фреской, что видимо и была хранилищем Искры и не шевелился, будто становясь частью каменной тишины.
  В полумраке его черты казались резче, а взгляд спокойнее, чем сама вечность.
  «Да, - кивнул я. - Мы будем готовы».
  Не дожидаясь ответа, я раскрыл книжку на нужной странице.
  Я не искал в этих фактах какие-то ответы на свои вопросы, а просто принимал их, как данность. Как то, что уже свершилось и то, что уже нельзя стереть.
  Тихо выдохнув, я погрузился в чтение.
  Глиф повернул голову и вновь, на краткий миг уловил это странное ощущение, будто сам воздух и Энергии стали чуточку более насыщенными. Он посмотрел на парня, что читал свою книжку, не Легенды, а другую – видимо обычный путеводитель по Крыму и перевёл взгляд на фреску, что и содержала Искру, что уже начала формироваться.
  Она была ещё слаба, едва заметная, как тонкая нить света, что тянулась сквозь века, сквозь камень и память.
  Он не была доброй или злой. Она была силой и ждала того, кто сможет её удержать.
  Я читал и медленно водил пальцами по строкам.
  Слова будто оживали под моими пальцами, словно приоткрывалась дверь в историю, что уже свершилась и я был лишь её тайным наблюдателем.

... Генуэзская крепость – это средневековый укреплённый комплекс в городе Судак (Крым), который генуэзские колонисты возвели в XIV-XV веках, как опорный пункт своей торговой колонии в Северном Причерноморье... сейчас это объект культурного федерального значения и музей-заповедник «Судакская крепость» ...
... в середине VII века на этом месте существовал византийский город Сугдея – важный торговый центр; в русских летописях был известен как Сурож...
... генуэзсцы появились в Судаке в 1365 году, отвоевав город у венецианцев... они не просто заняли старые укрепления, а провели масштабную реконструкцию, превратив крепость в мощный оплот... строительство продолжалось с перерывали примерно до 1469 года...
... после падения Константинополя в 1453 году влияние Генуи в регионе ослабло и в 1475 году крепость захватили турки, которые укрепили стены и перестроили некоторые башни...
... позже в ходе русско-турецких войн, Судак перешёл под контроль Российской империи, но со временем военное значение крепости сошло на нет, и она постепенно пришла в упадок...
... первые реставрационные работы начались в 1890 году на средства историка и археолога Бертье-Делагарда...
... в советское время крепость взяли под государственную охрану, а в 1920-х годах здесь стартовали систематические археологические и архитектурные исследования...
... крепость расположена на Крепостной горе (Дженевез-Кая, «генуэзская скала»), высотой 157 метров, что представляет собой окаменевший коралловый риф, с юга и востока её защищают отвесные склоны...
... фортикационный комплекс состоит из двух линий обороны:
- Внешняя линия – опоясывает северные склоны Крепостной горы; в неё входили 14 башен (не считая Портовой) и комплекс Главных ворот – каждая башня носила имя консула, при котором была построена (об этом свидетельствуют сохранившиеся закладные плиты с геральдикой и средневековой латынью);
- Внутренняя линия (цитадель) включала 4 башни, соединённые стеной, Консульский замок (из двух башен) и Дозорную (девичью) башню на самой вершине горы (известна, как башня Святого Илья и служила резиденцией коменданта цитадели) ...
... на территории крепости проходили съёмки многих известных фильмов, среди которых «Человек-амфибия» (1961), «Пираты XX века» (1979), «Мастер и Маргарита» (2005) ...
... ежегодно в августе здесь проводится международный рыцарский фестиваль «Генуэзский шлем» с турнирами, ярмарками ремёсел и мастер-классами...

  Я слегка улыбнулся.
  Даже интересно было бы побывать на этом фестивале и хоть на миг погрузиться в те времена, когда в почёте была доблесть и честь.
  Вздохнув, я увидел знакомое название.
  Подняв голову, я увидел, что Глиф всё так же каменным стражем стоит перед фреской и решил поспешить, так как чувствовал, что скоро всё начнётся.
  Чувствовал этой по лёгкой дрожи, что отзывалась на колебания воздуха, что становился всё плотнее и насыщеннее, будто пытался сохранить это только для себя, не отдавая теням.

... храм с аркадой – культовое сооружение в Судаке, расположенное в комплексе Генуэзской крепости... так же известен, как храм апостола Матфея или Падишах-Джами (относится к объектам наследия федерального значения) ...
... по одной из версий здание было построено турками-сульджумеками в 1222 (или в 1228) году, как мечеть... позже оно было разрушено и восстановлено, как греческий православный храм... после захвата города генуэзцами здесь обустроили католическую церковь, а после взятия Судака турками в 1475 году храм снова стал мечетью под названием Падишах-Джами...
... после присоединения Крыма к Российской империи мечеть переделали в православную церковь и освятили во имя апостола Матфея... её закрыли в 1817 году из-за ветхого состояния...
... в 1883 году храм отреставрировали и открыли, как армяно-католический храм, который закрыли советские власти в 1924 году...
... в 1926 году в здании разместился музей Генуэзской крепости, который располагается там и сейчас...
... в 1958 году во время реставрационных работ на западной пилястре внутренней аркады под слоем штукатурки был обнаружен фрагмент фресковой росписи – сохранилось изображение по пояс – фигура святого с нимбом в монашеском облачении; нижняя часть композиции утрачена...

  Положив ладонь на страницу, я задумчиво посмотрел на грифона.
  «Глиф...» - тихо позвал я.
  «Что?»
  «Эта фреска... - произнёс я. - Это Матфей?»
  Глиф повернулся голову и посмотрел на Саргаса.
  «Ты читаешь о нём?» - подумав, спросил он.
  «Он упомянут в справке про крепость, - ответил я. - Он?»
  «Да», - просто ответил Глиф и отвернувшись, вновь посмотрел на фреску.
  Тени ложились на пол длинными, ровными полосами, но в них уже чувствовалось напряжение – как натянутые струны.
  Солнце почти коснулось горизонта и бронзовое небо стало тёмно-синим.
  День уступал место сумеркам, и граница между Светом и Тьмой становилась не просто линией – она становилась полем битвы, которое ещё не началось, но уже было готово вспыхнуть.
  Я прикрыл глаза и на миг замер, ловя дыхание воздуха, который здесь колебался между прохладной свежестью, царящей в храме и плотным маревом, будто Тени уже пытались наполнить Пустоту своим весом. И я хотел услышать, как звучит само место, прежде чем снова открыть глаза.
  Воздух был густым, как перед грозой, но без её напряжения, будто сам храм давал нам время.
  Я сжимать пальцами путеводитель. Потому что это книжка внезапно стала для меня камертоном: пока мир вокруг начинал плыть, я мог открыть страницу и прочитать обычные простые слова про даты, про людей, что ходили по этой земле и на секунду вновь почувствовать и поверить – «Я всё ещё здесь. Я всё ещё человек».
  Я открыл глаза и увидел, как резкая граница между светом и тьмой на полу и стене... чуть дрогнула.
  Совсем немного, как дрожит отражение в воде, если по ней пробежал лёгкий ветер.
  Тёплый свет по-прежнему лежал на камне плотной, золотистой полосой, но теперь казалось, что он не просто лежит, а будто держится за камень. Будто свет сопротивляется тому, что марево Теней пытается его поглотить.
  «Уже скоро...» - пронеслось в сознании.
  Это было не догадкой, а ощущением, что пришло не из головы, а из груди, из того, что скрывалось под шрамом, где страх и решимость сплетались в тугую нить.
  Глиф, стоявший возле стены чуть склонил голову, будто подтверждая – да, ты это видишь. Ты не сходишь с ума. Мир действительно меняется.
  Убрав руку с книги, я уже хотел закрыть, как увидел сноску на какую-то страницу.
  Нахмурившись, я решил проверить и пролистав немного, нашёл нужное место.
  Бумага под пальцами показалась какой-то шероховатой и сами страницы выглядели, как слегка пожелтевшие от времени.
  Мне показалось это странным, но взгляд упал на строчки, и я стал читать.

... Святой апостол и евангелист Матфей (также называемый Левием) – один из ближайших учеников Иисуса Христа и автор первого канонического Евангелия в Новом Завете...
... Матфей жил в галилейском городе Капернауме и до призвания служил мытарем – сборщиком податей для Римской империи и в глазах иудеев мытари были предателями, так как работали на оккупационную власть и часто злоупотребляли положением, обдирая соплеменников. Общение с ними считалось осквернением.

... Проходя оттуда, Иисус увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени Матфея, и говорит ему: следуй за Мною. И он встал и последовал на Ним...
(Мф. 9:9)

  - Что... - охнул я, неверяще смотря на строку из Откровения, где говорилось, что Иисус сказал Левию Матфею: «Иди за мной».
  Я провёл пальцами по словам и ощутив, как кожу едва уловимо кольнуло, сжал зубы.
  В груди будто что-то тихо шевельнулось – не надежда, не восторг, а какое-то странное, осторожное узнавание.
  Может, и для Левия Матфея, погрязшего в грехах сборщика податей, эти слова стали точкой опоры.
  Может и для меня, того, кто давно перестал верить, Глиф – не спаситель в сияющих доспехах, а просто тот, кто спокойно говорит: «иди за мной» - и идёт впереди, не обещая освобождения от боли и тьмы.

... Матфей тотчас оставил свою должность, раздал всё имение нищим и последовал за Спасителем. Он устроил в своём доме большой пир, на который пригласил многих мытарей и грешников, что вызвало ропот фарисеев и книжников. Господь же ответил, что пришёл не призвать праведников, а грешников к покаянию...

  Хрипло дыша, я вглядывался в чёрные буквы, и они сами прыгали на взгляд.

... после сошествия Святого Духа в день Пятидесятницы Матфей восемь лет проповедовал в Палестине. Перед уходом на прополь в дальние страны, по просьбе оставшихся в Иерусалиме иудеев, он записал земную жизнь и учение Христа...
... Евангелие от Матфея стоит первым в ряду книг Нового Завета... оно написано около 42 года н.э. на еврейском языке, а позже было переведено на греческий... в этом Евангелие Матфей показывает Христа, как Мессию, предречённого пророками и делает акцент на исполнении ветхозаветных пророчеств...
... Левий Матфей обошёл с проповедью Сирию, Мидию, Персию и Парфию...
... по разным преданиям он закончил свою жизнь мученически: либо был замучен в Эфиопии около 60 года, либо был казнён за проповедь христианства в малоазийском городе Иераполис...
... существует несколько версий о местонахождении его мощей:
- в X веке их привезли в итальянский город Салерно, где они хранятся в кафедральном соборе Святого Матфея;
- тело апостола пребывает в армянском монастыре на берегу озера Иссык-Куль (современный Кыргыстан) ...

  Я уже хотел закрыть книжку, как застыл, неверяще смотря на простые слова, что врезались в душу.

... в православном церковном календаре память Левия Матфея совершается 16 (29) ноября и 30 июня (13 июля) ...
... в католическом и англиканском календарях – 21 сентября...

  Пальцы дрожали, сжимая обложку.
  Я смотрел на страницу и не мог поверить прочитанному, но вот они – чёрные буквы и цифры.
  Я неверяще провёл пальцами по дате и сжал зубы до хруста, чтобы отвлечься на эту давящую боль, что слегка отозвалась в висках.
  Память Левия Матфея по одной из версий почитают 29 ноября.
  Дело в том, что я родился 30 ноября. И я уже не знал, что и думать.
  Получается я родился сразу после того, как мир вспоминает человека, который смог всё оставить и пойти за тем, что важнее.
  Прикрыв глаза, я пытался успокоиться, но в сознании внезапно прозвучал тихий голос мамы, что рассказывала мне про роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Она говорила, что там тоже всё про выбор. Про то, как один шаг может изменить всё.
  И про то, что иногда никто не смотрит на твоё прошлое, когда ты просто делаешь следующий шаг.
  «Это про милосердие...» - прошептал я.
  Не словами, не мыслями, а будто самим биением сердца, что помнило эти тихие слова, когда мир был светлым. И когда он пах розами и счастьем.
  Мама ещё говорила, что Матфей не стал святым в ту же секунду, как решил пойти за Христом. Он учился идти.
  Я сжимал пальцами обложку и глубоко дышал, пытаясь собрать себя из кусочков воспоминаний.
  Задержав дыхание, я глубоко выдохнул и открыл глаза.
  Ощутив, как воздух как будто застыл, я поднял голову и посмотрел на грифона.
  Глиф не отрываясь смотрел на фреску.
  Искра наконец сформировалась.
  Сначала это было едва заметное мерцание, тонкая нить света, тянущаяся сквозь века.
  Я завороженно смотрел на этот слабый мерцающий луч света, что стал будто тянуться из стены, лёгкой паутинкой окутывая фреску с изображением Левия Матфея.
  А потом пришла вспышка. Яркая, резкая, будто сам камень выдохнул свет.
  И в эту же секунду я ощутил дикую разрывающую боль в висках – не снаружи, а изнутри, как будто тьма, что годами жила во мне вдруг поняла: Свет пришёл не погладить её, а заявить о себе.
  Эта боль была не чужой, не случайной – она была моей собственной.
  Тьма реагировала на этот Истинный Свет, усиливала свои рубежи, цепляясь за каждый шрам, за каждую забытую вину, за каждый невысказанный крик.
  Мир потемнел по краям, буквы на страницы расплылись, и я стиснул обложку книги так, что побелели костяшки.
  Несмотря на боль, разрывающую сознание, я не хотел выпускать эту книжку, потому что она была сейчас для меня единственной вещью, что ещё оставалась обычной.
  Глиф, стоящий у фрески, уже поднял лапу, чтобы удержать Искру, но резко повернул голову.
  Он не спросил «тебе больно?». Он и так это видел. Но он сделал то, что умел лучше всего. Он стал якорем для Саргаса.
  «Смотри на меня, - спокойно, но твёрдо сказал он. - Не на Свет. На меня».
  Я с усилием поднял взгляд.
  Боль никуда не исчезла. Она осталась – тяжёлая, звенящая, как натянутая струна. Но теперь она была не единственной вещью, что владело сознанием. Рядом был Глиф и этого оказалось достаточно, чтобы не упасть в этот зыбкий омут.
  «Дыши, - тихо добавил Глиф. - Просто дыши. Пусть Тьма кричит. Ты не обязан ей отвечать».
  Я посмотрел на Глифа и выдохнул хрипло, с усилием, будто из лёгких выдавливал не воздух, а саму боль.
  Голова кружилась, хоть я просто сидел. Мир темнел по краям, но в центре, в этой узкой полосе, где стоял Глиф, всё ещё было ясно.
  Постепенно, боль становилась глуше, будто не исчезала, а отступала на шаг, уступая место слабости.
  Тихо выдохнув, я опустил голову и снова посмотрел на страницу, где всё ещё темнели буквы «Иди за мной».
  Теперь эти слова звучали иначе.
  Не как история из чужой жизни, а как тихое подтверждение: иногда спасение – это не когда тебя выносят из тьмы. А когда кто-то идёт рядом и говорит: «я вижу, как тебе тяжело, но мы идём дальше».
  Свет от фрески больше не был просто светом. Он стал силой – живой, тяжёлой, требующей, чтобы её удержали.
  И Тьма внутри Саргаса знала: она не сдастся просто так. Она вернётся в кошмарах, заставляя его просыпаться с криками. Но прямо сейчас, он удержал её, и она отступила в тень, не исчезая до конца.
  - Забери её... - тихо, сквозь боль, звучащую в висках, прошептал я.
  Саргас чуть склонил голову, будто просил не о жалости, а том, чтобы кто-то взял на себя часть этого веса.
  Глиф коротко кивнул.
  «Да, - подтвердил он. - А ты дыши. Лови воздух. Остальное я возьму».
  Слабая, едва уловимая улыбка коснулась уголков губ Саргаса и тихо выдохнув, он прикрыл глаза. Путеводитель выскользнул из его пальцев и бесшумно лёг на камни.
  Глиф уже хотел подойти к парню, который, казалось, потерял сознание, но в тот же миг понял: нельзя оставлять Искру без контроля.
  Она была живой, опасной, готовой рассыпаться вспышками, или наоборот, стянуться в чёрную воронку, если её не направить.
  Повернувшись к фреске, он резко поднял лапу – не в театральном жесте, а как тот, кто знает цену каждому движению.
  Глухо рыкнув, он сжал Искру когтями, усиливая её своей Энергией, заставляя её подняться и устремиться в небеса.
  Тени, которые уже расползались по крепостной стене липкой, вязкой пеленой, начали рассеиваться, будто их сдувало потоком света.
  Камень под ногами чуть дрогнул, воздух стал чище, а небо над Судаком – хоть на мгновение – светлее.
  Когда последние вспышки рассеялись, Глиф повернулся к Саргасу. Он уже не сидел, а лежал, прислонившись к стене. Его дыхание было ровным, но тяжёлым, будто даже во сне Саргас продолжал удерживать что-то.
  Глиф не стал его будить, не стал торопить. Он понимал цену, которую парню придётся заплатить.
  Он знал, Тьма не ушла. Она просто сменила форму. И она вернётся в кошмарах, что станут более яркими, более невыносимыми. Но прямо сейчас у Саргаса есть эти минуты тишины, чтобы хоть немного перевести дух, пока усталое забытье не обратиться в кошмар.
  Глиф поднял книжку и положил в сумку.
  «Ты удержал опору, - тихо сказал он. - Этого достаточно».
  Держа сумку, он мягко обхватил руку парня когтями.
  Из глаз грифона вырвались янтарные искры и окружили их коконом. И когда они рассеялись с тихим, едва уловимым треском, на каменном полу аркады уже никого не было.
  Лишь мягкий морской бриз мягко овевал камни, что хранили память веков.
  Генуэзская крепость надёжно хранила свои тайны и этот миг стал таким же незыблемым и прочным, как камни, что стояли твёрдо на Крепостной горе.