В порядке генеральной уборки

Господа, надо вам сказать, что женский пол в моменты генеральных уборок представляет собой явление, не поддающееся никакой, так сказать, научной классификации.

Моя жена в обычные дни существо кроткое и рассудительное. Но как только ей в голову, по причине весеннего обострения или, может быть, прочитанной статьи про гигиену, забредет мысль о генеральной уборке — жди беды. В это время она ведет себя максимально непредсказуемо. Буквально никто не знает — ни я, ни соседи, ни участковый — что она выкинет в следующую минуту.

Главное, люди добрые, это ее, так сказать, иррациональный подход к утилизации.

Вот, например, на прошлой неделе она взяла и выкинула в мусоропровод мой новый галстук. Я, конечно, возмутился. Говорю: с какой стати мой аксессуар решили отправить на помойку?

А она мне отвечает: он, дескать, слишком пестрит и мешает отдыхать глазам после трудового дня, а также, говорит, он собирает на себя флюиды усталости. Одним словом, выкинула. И галстука нет.

А вчера она убралась совсем основательно.

Я прихожу со службы. Поднимаюсь по лестнице. Смотрю — а двери в нашу квартиру нет. То есть дыра есть, а двери нет.

Я, конечно, обомлел. Вхожу в прихожую, а там моя жена, Аннушка, с тряпкой и с ведром.

Я говорю: Аннушка, что это за безобразие? Где входная дверь? Где медные ручки? Где, в конце концов, глазок, чтобы подсматривать за соседями?

А она мне спокойно так отвечает: — Я ее выкинула. — Как это выкинула? — А так. Она, говорит, покрыта лаком темного цвета. А темный лак, говорит, создает в прихожей мрачную атмосферу и противоречит новому световому потоку. Я ее, говорит, на свалку отнесла. Теперь у нас, говорит, сквозняк и простор. В порядке, говорит, рационализации жизненного пространства.

Я, конечно, хотел возмутиться. Но вижу — глаза у нее горят, в руках половая щетка, как шпага. Понимаю — не с тем борешься. Спрашиваю: — Хорошо, дверь выкинула. А где, спрашиваю, мебель? Где диван? Где стол? Где, извините, мой зимний пиджак?

А она отвечает: — Диван выкинула. Он, говорит, пружинит и сбивает с толку. Стол выкинула. Он, говорит, прямоугольный, а жизнь, говорит, должна быть круглой, без углов. А пиджак, говорит, я сожгла. В нем, говорит, слишком много карманов, а в карманах, говорит, копится старый менталитет.

Я сел. То есть хотел сесть, но сесть было не на что — стулья она, оказывается, тоже выкинула. Сказала, что они, мол, царапают паркет и морально устарели. Пришлось мне сесть прямо на пол, в порядке культурного шока.

Сижу я, значит, на полу. Смотрю на жену. А она на меня смотрит. И вдруг прищуривается. И говорит: — А ты, говорит, почему в пальто?

Я говорю: — Потому что, говорю, на улице ноябрь. И дверь, говорю, отсутствует.

А она отвечает: — Пальто, говорит, тоже пылесборник. И вообще, оно, говорит, черного цвета, а мы, говорит, переходим на светлую сторону бытия. Снимай, говорит, пальто. И ботинки сними. И носки.

Я говорю: — Аннушка, куда я дену носки?

А она отвечает: — В мусоропровод. Они, говорит, сжимают стопу и нарушают циркуляцию мыслей. Будешь ходить босиком. Это, говорит, полезно для заземления.

Что вы думаете? Пришлось раздеться. Сижу теперь на полу, в одном нижнем трико. Холодно, конечно. И сквозняк из-за отсутствующей двери гуляет. Но жена довольна. Ходит, пылинки сдувает.

А потом, господа хорошие, она еще и такой фокус выкинула, что я до сих пор при одном только воспоминании в холодном поту просыпаюсь.

Подошла она, значит, к кухне. К раковине. А под раковиной у нас, сами знаете, сифон. Такая, значит, коленчатая труба. В ней, по законам гидравлики и здравого смысла, вода стоит. Чтобы, значит, канализационные газы в квартиру не проникали.

Смотрю я — Аннушка на полу лежит, головой под раковиной. И что-то там откручивает. Ключом таким разводным. Бурчит себе под нос.

Я, естественно, обомлел. Говорю: — Аннушка, ты что делаешь? Там же вода! Там же гидрозатвор!

А она вылезает. Вся в пыли, в паутине, на лбу пятно, но взгляд, знаете, такой просветленный, прогрессивный. И говорит: — Я, говорит, этот гидрозатвор ликвидирую.

Я, конечно, в ступор. Говорю: — Как это ликвидируешь? Зачем? Мы же все канализационным духом задохнемся!

А она мне, представьте, с эдаким даже сочувствием отвечает: — Ты, говорит, доисторическая личность. Ты, говорит, не понимаешь сути. В этой трубе, говорит, стоит мертвая вода. Она, говорит, помнит все наши грехи. Все кости от курицы, все очистки от картофеля, всю нашу, говорит, гастрономическую невоздержанность. Эта вода, говорит, застоялась. Она, говорит, блокирует приток свежей, озонированной мысли. Я, говорит, решила перейти на прямую вентиляцию. В порядке, говорит, борьбы с застоем.

И, господа, пока я рот открыл, она эту трубу — сифон — вместе с этой водой в мусорное ведро. А саму дыру от канализационной трубы... не заткнула. Оставила, как есть. Для, значит, свободы дыхания.

И пошел, товарищи, из этой трубы запах. Такого свойства, что даже мухи, которые до этого летали, вдруг передохли на лету и упали на стол. Воздух, можно сказать, стал вязкий, зеленый и, я бы сказал, идейно враждебный.

Я, задыхаясь, говорю: — Аннушка, ты чем дышишь? У тебя же, говорю, слизистая оболочка сейчас растворится!

А она ходит, полы моет, довольная. И говорит: — Я, говорит, дышу ароматом общедомового коллектива. Это, говорит, запах нашего общего бытия. Он, говорит, объединяет. Раньше мы, говорит, жили разрозненно, каждый в своей квартире, запертые на сифонные замки, а теперь мы, говорит, дышим одной шахтой. Это, говорит, высшая форма коллективного братства.

Я, конечно, хотел возразить. У меня, говорю, от этого братства глаза слезятся и сознание мутнеет. Давай, говорю, хоть тряпкой заткнем. Хоть носком моим.

А она на меня так посмотрела. Тряпкой в руке погрозивши. И говорит: — Ты, говорит, опять за свое. Ты, говорит, цепляешься за старые сифонные предрассудки. Хочешь, говорит, изолироваться от народа?


Что вы думаете? Пришлось, граждане, идти в кладовку. Которую она, впрочем, на прошлой неделе переоборудовала под склад светлых мыслей. Нашел я там свой старый противогаз. Еще, можно сказать, с прошлой войны не выкинул, потому что жалко было — резина хорошая.

Надел я этот противогаз. Сижу теперь на кухне. Дышу в фильтрующую коробку. Жена ходит, пылинки сдувает, радио включила — слушает лекцию по гигиене воздуха. А я сижу, в очках запотевающих, и думаю: хорошо еще, что она до водопровода не добралась. А то бы мы сейчас, в порядке борьбы с инженерными излишествами, из лужи пили.

А я сижу и думаю: хорошо еще, что она меня самого пока не выкинула. Хотя, глядя на то, как она косится на мою тень от лампы — не уверен, что она не сочтет ее за грязное пятно.

Ввиду вышеизложенных обстоятельств, я принял твердое решение. Завтра, как только она отлучится в магазин за новым средством для мытья воздуха, я тихо соберу то, что осталось, и уеду к теще. Там, говорят, уборка не проводится с 1928 года. Зато там, друзья, стабильность. И дверь на месте. И сифон. И даже галстуки висят.