Глаза в глаза

               
Он, не отрывая взгляда, смотрел на портрет. У посетителя галереи складывалось впечатление, что картина живая. Это удивительно, но мужчина как будто чувствовал пронзительную энергию взгляда человека, изображённого на холсте.
«Наверное, иначе и быть не может, — размышлял гость. — Ведь каждый художник, пишущий портрет, вкладывает в него часть своей души, а порой и всю целиком, в дальнейшем расплачиваясь ценой собственной жизни. Благодаря этому творение оживает, душа мастера перетекает в него, поэтому портреты бессмертны».
Такой вывод сделал для себя Аркадий Филиппович — мужчина преклонных лет, на вид которому было не менее семидесяти. Его отличали окладистая борода, пышные, закрученные по краям усы, надвинутая на лоб шляпа и строгий костюм без галстука. Лакированные туфли и неизменный атрибут джентльмена — трость из красного дерева в правой руке, которую он демонстративно покручивал, дополняли образ, а перстень на безымянном пальце левой руки, буквально ослеплял прохожих. В прошлом Аркадий Филиппович был довольно известным хирургом, но давно ушёл на пенсию. С молодости его интересовал вопрос души: что это такое, как почувствовать её присутствие, в ком она есть, а в ком и вовсе отсутствует.
Осмотрев выставку в городском центре, мужчина направился домой за город. На остановке, пока он ждал своего маршрута, к нему подбежала собака. По внешним признакам это была лаечка чёрно-белого окраса. Она села подле него, виляя хвостом. Аркадий Филиппович понял, что животное бездомное и просит поесть. Так как с собой у него ничего не было, он подошёл к ближайшему ларьку, наскрёб мелочи в кошельке и купил несколько беляшей. Собака быстро смолотила угощение и, облизываясь, уставилась на своего спасителя.
Пристально наблюдая за ней, пенсионер задумался. Ведь у собак нет такой мимики, как у человека: когда люди радуются, это отражается в улыбке, а животные устроены иначе. Но Аркадий Филиппович отчётливо видел, что пёс ему улыбается — это читалось в его глазах. «Что это может быть, если не душа? — ответил он на свой же вопрос. — Присутствие божественного в нас — то, что делает нас живыми существами». Душу нельзя лицезреть, погладить или услышать, как и Всевышнего, но её можно почувствовать.
В этот момент раздался скрип тормозов, и мужчина вернулся в реальность. Подошёл нужный автобус. Двери открылись, и люди устремились внутрь, пихаясь и толкаясь на входе.
— Старик, тебе что, особое приглашение требуется? — грубо бросил кто-то из толпы.
— Да-да, сейчас иду, — вежливо ответил он.
Аркадий Филиппович смотрел в глаза собаке и не мог оторваться. «Что же мне с тобою делать, дружище?» — думал он.
Пассажиры уже начали выказывать недовольство.
— Старый, давай уже залезай! — крикнула полногрудая женщина средних лет, хватаясь за поручень.
— Ты ещё с собой этого пса возьми! И без него тут как кильки в бочке, — выкрикнул, краснея, мужчина предпенсионного возраста.
«Точно, заберу я его к себе!» — решил Аркадий Филиппович.
Он подозвал нового знакомого к автобусу. Тот, виляя облезлым хвостом, подбежал и уже намеревался запрыгнуть на подножку, но тут толпа взбунтовалась:
— Да ты чего, с ума сошёл, дед? Ты посмотри, он же весь грязный, воняет от него не пойми чем! А вдруг он вообще больной и укусит кого-нибудь?!
— Не-е-ет, отец, собаку я не возьму, — водитель покачал головой, затягиваясь сигаретой без фильтра. — Так что выбирай: едешь один или идёшь.
Аркадий Филиппович снова взглянул в улыбающиеся глаза бедолаги.
— Нет уж, я лучше пешком, — махнул он рукой.
— Ну, как знаешь, — тот кивнул, и двери закрылись.
Автобус с характерным гулом набирающего обороты двигателя удалился и вскоре совсем скрылся из виду.
Аркадий Филиппович понимал, что с собакой в транспорт его никто не возьмёт. Но, не теряя оптимизма, он лёгкой походкой молодого человека отправился в путь, покручивая тростью и насвистывая мелодию. А пёс с ещё большей радостью бежал вслед за ним.
               
Тем временем над городом полыхал алый закат, и до наступления ночи времени было всё меньше. Аркадий Филиппович и пёс едва подошли к окраине, а им оставалось ещё не менее тридцати километров до села. Тут пёс неожиданно залаял: он уже вовсю отрабатывал свой хлеб и видел в этом человеке хозяина. Накинулся он на приближающуюся повозку, запряжённую лихой кобылой с развевающейся на ветру гривой. Аркадий Филиппович обернулся, отошёл немного в сторону, на обочину, чтобы ненароком не зашибли, и поднял руку, останавливая транспорт. Повозка притормозила.
— Доброго здравия! — Аркадий Филиппович, преклоняя голову перед мужиком, снял шляпу. Это был мужчина средних лет, немного выпивший.
— Здравствуйте!
— А вы случайно не в Липовку?
— Ну да, — ответил сидящий в повозке густым баритоном.
— А не подвезёте?
— А чего не подвезти, по пути же.
— Но я не один, — он подозвал к себе собаку.
Время как будто бы замерло. Аркадий Филиппович, смотря на мужика, не мог понять, куда направлен его взгляд: глаза слегка косили. Складывалось впечатление, что разговариваешь со стеной, не видя встречного пристального взгляда.
— Да садитесь уже! — махнул рукой мужик.
Пёс лихо запрыгнул в повозку сам, а следом сел и Аркадий Филиппович. Незнакомец хлестанул вожжами кобылу, и повозка тронулась, скрипя колёсами.
— Вас как зовут, любезнейший?
— Меня Аркадием Филипповичем величать.
— Ну вот, Филиппович, — он повернулся к пассажиру. — Там сзади вилы лежат, подайте мне их.
Аркадий Филиппович удивлённо взглянул на него обезумевшими глазами. В его голове пронеслись жуткие мысли: «Вилы? Для чего сейчас ему понадобились вилы?»
— Да, ви... вил... вилы... Сейчас подам. — Он обернулся через плечо, где на соломе развалился пёс. — Держите.
— Благодарю. Сейчас ты у меня побежишь как следует, а то еле тащится! — и мужик со всего маху огрел кобылу вилами по спине, потом ещё раз и ещё пока она не прибавила ходу.
Аркадий Филиппович смотрел на происходящее с ужасом и не мог поверить своим глазам...
Добрались они, когда уж совсем стемнело и луна показала холодный лик из-за густых елей.
— Благодарю вас, — сказал Аркадий Филиппович, слезая.
— Да не за что...
— Ну как так. — Пассажир полез в карман за деньгами.
— Успокойтесь, ничего не надо. Доброй ночи! — и кобыла рванула, выбивая землю копытами.
Пёс в последний момент выпрыгнул из повозки, и она скрылась за поворотом соседской избы.
Аркадий Филиппович отворил калитку из штакетника и впустил собаку во двор. Свет в окнах ещё горел, значит, дома не спали. Дверь была не заперта, и он тихонечко зашёл, прикрыв за собой. Собаку пока оставил на улице, дабы не напугать родных. Первой его встретила супруга:
— Ты где это так загулял? Выставки нынче что, по ночам теперь проводят? — ухмыльнулась она.
— Да перестань ты, тут другое, — разуваясь, говорил он.
— Чего ещё? — она поправила платок и заправила под него седую прядь.
Он подошёл к окну и показал на пса:
— Вон видишь, сидит. Пришлось забрать.
— И на кой он тебе сдался? Блохастый небось какой или заразный!
— Ничего, подлечим, пусть живёт, охраняет, — отвечал он, раздеваясь.
— Придумал тоже! У нас вона внук малый, а ты заразу в дом притащил. Светка с сыном тебе спасибо не скажут.
— А вам никогда никто не нужен был, только о себе и думаете.
— Ох, ох, ох, нашёлся благодетель! Ты же один у нас самый добрый. Конечно, искатель души... — ухмыльнулась жена.
— Да, я хирург и немало людей вернул к жизни. Но со временем понял, что вылечить души людей — а вернее, вернуть их в первоначальное состояние, какими они даются нам с рождения — задача не менее сложная... И я пытаюсь в этом разобраться...
— Вот и разбирайся, а я спать, — и она ушла в комнату, поскрипывая половицами.
Аркадий Филиппович тихонько впустил пса в дом и приказал ему лежать у двери на коврике. Тот послушно улёгся, свернувшись калачиком, а мужчина пошёл спать в свою комнату.
Наутро он поднялся раньше всех. Привязав собаку на улице, отправился в психиатрическую больницу, где находились больные, перенёсшие лоботомию. Как бывшему врачу, ему дали туда допуск.
Всматриваясь в глаза пациентов, он понимал, что они словно стеклянные. Казалось бы, люди полностью функционируют, сердце стучит, но они как будто мёртвые. Да, в них не хватало того самого божественного начала — души, что делает нас живыми. И он произнёс про себя:
«Да, порой в мёртвых гораздо больше души, нежели в живых...» — и ему вспомнился тот самый портрет...