Глава 1. Громкий мальчик

Дима Соловьёв родился в конце ноября, когда Тверь уже укуталась в серый снег, а окна панельных девятиэтажек светились жёлтым уютом. Мать рассказывала, что он кричал так, что акушерка смеялась: «Ну, этот парень не потеряется». И он не терялся. Никогда.

В детском саду на улице Фрунзе его слышали раньше, чем видели. Воспитательница Нина Петровна, женщина с усталыми глазами и вечным платком на плечах, частенько вздыхала: «Дима, ну сколько можно?» Но в её голосе не было злости — только тихая обречённость человека, который понимает, что с этим ничего не поделаешь. Дима был не просто громким. Он был звуком. Его смех — раскатистый, с заливистым всхлипом на конце — заполнял группу, коридор, лестничную клетку. Он пел песни, которые сам придумывал: про трамвай на проспекте Победы, про голубей у булочной, про то, как здорово, когда папа приходит с работы. Про папу он тогда ещё пел.

В школе, в третьем «Б», учительница Вера Павловна сажала его за последнюю парту, но это не помогало. Он тянул руку так, что чуть не выпрыгивал из-за стола, и отвечал громко, взахлёб, с горящими глазами. На переменах его смех перекрывал гул сотни голосов. Он был тем мальчиком, вокруг которого собирались другие — не потому, что он был сильным или смелым, а потому, что с ним было весело. Он заражал.

Дома, в квартире на четвёртом этаже, где обои пахли пылью и чем-то жареным, он тоже не умолкал. Рассказывал матери про футбол во дворе, про то, как Витька из соседнего подъезда принёс настоящий швейцарский нож, про то, что в столовой давали компот с плавающими мухами. Мать, Ольга Николаевна, слушала его вполуха, помешивая суп, но иногда улыбалась — той редкой, короткой улыбкой, которая появлялась и исчезала, как солнце в ноябре.

Отец, Николай, тогда ещё приходил трезвым. Иногда. Он сажал Диму на колени и говорил: «Ну, рассказывай, что нового, артист». И Дима рассказывал. Он рассказывал так, что отец хохотал, запрокинув голову, и на секунду — на одну короткую секунду — квартира становилась другой. Тёплой. Живой.

Но это было до того, как всё сломалось. До того, как отец начал задерживаться, до того, как в доме появился запах, от которого Дима потом будет вздрагивать всю жизнь. До того, как тишина впервые вошла в его жизнь — не снаружи, а изнутри.

Пока же ему было семь. И он был самым громким мальчиком на улице Фрунзе. Он смеялся так, что соседи стучали по батарее. Он пел в подъезде, и эхо подхватывало его голос, унося вверх, к самому чердаку, где жили голуби и пахло голубятней.

Он ещё не знал, что скоро научится другому. Не петь. Не смеяться.

Забирать.

Но пока что он просто бежал по коридору, обгоняя собственное эхо, и был счастлив.