Горько-сладкое блюдо 11 Змея!

Горько-сладкое блюдо
11
Змея!

О своих потугах хоть что-нибудь накропать я своему сценаристу-и-букинисту не сказал и полслова. Мои мучительные упражнения были вне поля видимости его. Но порою казалось, все видит, все знает, все про меня и потуги мои понимает. Стал присматриваться, надеясь найти подтверждение. Он был ласков тогда, когда время ласкать меня приходило, и совершенно непроницаем в другое, когда в букинисте встречались.
Там он появлялся не часто. Придет, поговорит с длинноволосым, который вел все дела, зайдет в подсобку глянуть новинки, покрутится, на редких посетителей исподволь глянет, словно взвешивая, нет ли у того истории, которую можно присвоить, кое-что полистает, бывало, книгу возьмет домой почитать — и прощаться, на меня обращая внимание не больше, чем на длинноволосого. Иногда глянет искоса, словно мысли сканируя, добавляя: «До встречи, ну, как всегда», что означало: встретимся в те дни и часы, которые им отведены для нашей любви.
Была у него и другая, так сказать, параллельная? Не думаю. Я ведь тогда был ненасытный и его, намного старше себя, начисто опустошал.
В часы любви он преображался. Голый, он был моим в той мере, в какой был готов быть чьим-то хоть на малое время. Мера эта была мной ощутима. Раньше не замечал, в последнее время убеждаясь все больше: меня это не раздражает, но, сказал бы, волнует.
Стал вспоминать наши первые дни. Иллюзия, что тогда был иным. Это я был другим, его воспринимавшим таким, каким мне видеть хотелось. Не сразу пелена эта исчезла. По мере исчезновения стал понимать, что иначе и быть не могло. Это для морфинистки, занятий никаких не имеющей, любовник — и свет в окне, и окно, и стена дома, в котором окно. Для него, любовника моего, я был лишь частью, может, важной, может, не очень, но частью жизни, иначе я бы ему неделю-другую подставлял бы свой изысканный зад — его выражение — и будя, пока, чао, гуд бай.
Это — он. А я? Я ведь и сам желал бы, чтобы он был лишь частью моих интересов, понимая, кое-какой жизненный опыт нажив: самая славная попка на время, потом каждый охотник начинает желать узнать, где живет новый фазан.
Как раз в эти дни вычитал, что более всего единит совместное дело. Нет крепче отношений, чем между подельниками, соавторами, если кому слово подельники западло.
Не скажу, что эти рассуждения в мою голову разом втемяшились. Нет. Скорее змеями заползали, все больше голову мою заполняя. Я должен стать моему мэтру не только любовником. Хорошо, но недостаточно. Я должен быть ему нужен и по-другому. Как? Что в клюве могу принести?
Этот вопрос в моей башке угнездился — не выгнать. Я и не гнал. Не пытался. К тому времени сообразил: гнать мысли — дело глупое, зряшное. Сами уходят. Обычно под напором новых, череп проламывающих. Но таких мыслей в жизни немного. Большинство людей они никогда не тревожат. И слава Богу. Если бы ко всем они приходили, ни один бы социум с таким напором не совладал, на куски разлетелся. И с единичными случаями справляется не просто, с трудом. Не каждый обладатель череполомных мыслей способен спокойно бокал с цикутою выкушать.
Мысли мыслями, а жизнь шла своим не простым чередом. Как-то, во время трепа с длинноволосым, сказал: жить на краю бездны во время чумы — дело не простое и очень мучительное. Тот поднял голову. Посмотрел, будто сказал что-то приятное, ужасно его удивившее. Даже придвинулся ближе. Я не отсел, но отвел взгляд в сторону, давая понять: извини, ничего у нас не получится. Так откровенно, пусть бессловесно, лишь взглядом я впервые ему отказал. Он и раньше пытался, но как-то вскользь, даже полушутя. А тут…
Тут надо сказать, я в магазине обжился. От меня кое-какая польза даже случалась. Стал с постоянными покупателями — их было не очень много — разговаривать разговоры, беседы беседовать. Понятно, о книгах, разговоров о том, о сем, о чумном времени по преимуществу, отнюдь не чураясь. Среди собеседников — различать почти безошибочно научился — были и моего поля ягоды. Чем старше были те ягоды, тем были скрытней. Чем младше, ко мне ближе по возрасту, тем откровенней.
По службе, теперь уже вовсе не мнимой, беседы-разговоры были магазину на пользу. Записывал, что мои собеседники желали приобрести, отдавал список длинноволосому, да и сам в разговорах с другими стал этими книгами интересоваться. Не то чтобы от этого финансовое положение магазина стало лихо и безответственно процветать, но все-таки было в плюс, а не в минус.
А процветать во время чумы на краю у бездны не рекомендовано никому. Обычно процветание плохо кончалось. Конечно, задрипанный букинистический мало кому мог стать поперек широкого горла: игра свеч вовсе не стоила. К тому же отворявшие пасть на чужое процветание в книгах не шарили, находя удовлетворение своих страстей в иных областях.
Всем это известно. Но мы — о другом. О том, что мне было делать. Универ двигался сам по себе, ни шатко, ни валко, надежд на будущее никаких не рождая. Но и не слишком мешая. Иначе бы бросил. Диплом, как и знания, были не в моде, об их цене смешно говорить.
Вскоре после бессловесного покушения на мою давно утраченную девственность новая мысль змеей в мой бедный череп проникла. Мало того, что проникла — свилась клубком, голову спрятав, восьмеркой сложившись, и стала нашептывать разные разности. Я, как пифия, божественные газы вдыхая, стал глупости всяко-разные сам себе продуцировать, сам же на земной язык их переводя. Разве что не стихами, как жрецы, среди которых был и Плутарх, но смиренной прозой, весьма, подобно поэзии, глуповатой.
Если по нынешней моде из мыслей моих «краткое содержание» (для двоечников, добавлю я от себя, не удержавшись) учинить, то получится…
Ох, лучше бы ничего не получалось, а в землю, как грозовой разряд, через громоотвод уходило.
Раньше казалось: мой сценарист-букинист мои мысли читает. Даже пытался представить, что думает он о том, что в голове моей крутится, сказать лучше, змеится. Пытался, свои мысли в его голове прокручивая, так сказать, его отношение смоделировать. Выстраивал логические цепи во всю ночь бесконечные, на первые лекции болт положив.
Казалось: вот-вот за хвост змею ухвачу. Ан нет. Змея крутнула хвостом, стукнула им меня по башне — искры полетели из глаз, ворох прошлых мыслей моих поджигая. Пожарных вызванивай. Только время какое — забыли? Ты на лекции болт положил, пожарные — на пожар, а начальники — на все, включая пожарных.
Добро бы он мои мысли только читал. Это, может, и к лучшему. Но я уверил себя: не только читает — в меня мысли внедряет, тем самым мною манипулируя. Я уже не совсем и субъект — объект, им, моим любовником, моим сценаристом, моим букинистом и кем-то еще моим руководимый.
Глупо глупейшая мысль несусветная. Если бы ему об этом хоть намекнул, представляю, каким бы диким хохотом разразился. Даже змея из черепной коробки моей бы выпрыгнула и в ближайшую щель сиганула. Только б и видели. Но чем глупее мысль, чем несусветней, тем человек разумный ее держится крепче.
Скажете, недалеко так до психиатра, диагностирующего шизофрению. Скажете — соглашусь. Да и тогда, учитывая убедительность фактов, я б согласился. Беда, никто ничего не сказал. Не с чем было мне соглашаться. Даже он, несмотря на явную близость к змее, в моем черепе восьмеркой согнувшейся, ничего не заметил. Нет, наверно, все же заметил. Но степень опасности не оценил. Все-таки не провидец. Хотя, казалось порою, к этому близок.
Стал прислушиваться, что мой сценарист-букинист делать подскажет, на тогдашнем языке для себя: продиктует. Чем больше ждал, чем тщательней ловил в постели взгляд его и молчание, тем меньше мог что-нибудь разобрать.
И вот однажды… Нет, все по порядку. Ничто ничего особого не предвещало. Разве что день выдался какой-то спокойный. Змея лежала себе тихо клубочком, не буйствовала, как все последнее время. Конечно, никаких признаков того, что пожелала в покое оставить, тоже не подавала.
В этот день я проснулся со стояком, как всегда, настолько рано, чтобы по утрянке сдрочнув, двинуть себе в универ.
Двух раз в неделю по академическому канону моего любовника было мне недостаточно. Но чтобы ему изменить — в голове, пригретой змеей занятой полностью, никак не укладывалось. И то сказать: разница в возрасте. Может, не только это. Но раздумьями по этому поводу моя голова не грешила. Вполне достаточно было прочих интеллектуальных грехов.
Вы мненья иного? Вы, быть может, желали бы, чтобы от обилия мыслей мой череп взорвался? И из него салютом праздничным вместе с мыслями мозги повылетали?
Представьте себе великолепие фейерверка. Мозги и мысли мои разноцветные в ночном небе вместе со звездами и луной взрываются, рассыпаются и пузырятся. Красное, белое, зеленое — всякое носится по небу, взмывает и опадает. Словно жизнь гения, мгновенно-прекрасная, напрасная, несчастливая. Какой гений жил долго, тем более счастливо?
Но мы не о гениях. Мы о том, что найдется тот, кто, подобно пифии слышащей, увидит в клокочущем зареве ночном разноцветном тайные знаки — прочтет, на язык волчьей сыти доступный переведет, выложит в интернете, читайте: кто он есть, чьи мысли празднично разлетелись и многоцветьем по небу разбрелись!
Такая картина. Такая метафора. Но у нормального и метафора нормальная соответственно. А тут случай почти что клинический. Может, уже не почти. Метафоры просто так, попусту не рождаются.
А фейерверк раз должен был случиться — случился.
Как обычно, продлевая удовольствие, мы раздевали друг друга медленно. Куда торопиться? Мы что пацаны, которым невмоготу и хочется только поскорее спустить?
Ласкали друг друга, осязали и нюхали, все молча, слова отвергая. Он первый — я за ним повторял. Он яйца катает мне — я ему яйца катаю. Он головку лизнул — я залупу ему полизал. Он мне пососал, языком под крайнюю плоть настойчиво проникая — и я ему там расстарался.
Всегда инициатива за ним. Я с ролью пассива свыкся, принял — в отношениях с ним полностью безоговорочно.
Уловил момент, почувствовал, что пора — и меня опрокинул, раком поставил и вход в пещеру мою облизал, вошел, но недолго так меня ублажал, лягушкой бросил, как мой мэтр в своем путешествии на восток, надеюсь, вы помните. Лицом к лицу захотел. Хоть и редко, такое и раньше случалось.
Простер лягушкой — вошел — внутри меня все задрожало — животом своим яйца мои прижимает — руки мои сами к стволу потянулись: помочь — слились тело с телом — брызнем сейчас: он внутри, в пещере моей — я на грудь себе, ему на живот.
Одновременно мы — что бывает не часто — как эпилептики, задрожали, забились, кончая, и в моей голове, из которой на волю змея убежала, явственно без всякой Пифии и переводов жрецов зазвучало жалобно, со щенячьим надрывом.
— Не видишь, что со мной происходит? Сюжет за сюжетом — в корзину. Не идет. Не движется. Наверное, от нынешней жизни отстал.
— Что ты, — ему отвечаю, — ничего не отстал, все видишь и все понимаешь.
— Может, и так. Только ничего ко мне не идет. Может, поможешь?
— Как?
— Не знаю. Разве что сюжет принесешь, и он меня поведет.
— Сюжет?
Вытирая следы малофьи, чтоб не успела засохнуть, затем и в душе я вопрос повторял, представляя себя в виде небольшой собачонки непременно лохматой — по его просьбе лобок я не брил — несущей в зубах хозяину аккуратно листочек с надписью буквами огромными, словно застрявшая мысль: сюжет сценария. Дальше — буквы поменьше, их не прочесть. Лишь одно словечко удалось уловить.
— Догадались какое?
— Змея!