Я и студенты, студенты и я

                Я И СТУДЕНТЫ, СТУДЕНТЫ И Я
Юмористический рассказ из жизни университетского преподавателя
Все события и персонажи вымышлены. Впрочем, преподаватели химии наверняка узнают в них кое-что знакомое.

Вместо предисловия, или Почему я до сих пор преподаю химию
За долгие годы преподавания химии я пришёл к трём неопровержимым выводам.
Первый: химия — наука точная, чего никак нельзя сказать о студентах.
Второй: если студент молчит, это ещё не означает, что он думает. Возможно, он просто спит с открытыми глазами.
И третий: никакой профессор, академик или лауреат Нобелевской премии не способен предсказать, какой ответ даст первокурсник на самый элементарный вопрос.
Когда-то я полагал, что главная задача преподавателя — передавать знания молодому поколению. Теперь понимаю: главное — самому сохранить рассудок в процессе этой передачи.
И всё же каждое первое сентября я снова вхожу в аудиторию, беру мел, смотрю на несколько десятков молодых лиц и испытываю почти детское волнение.
Передо мной сидят будущие химики, физики, биологи, инженеры. Некоторые станут учёными. Другие — руководителями предприятий. Третьи, возможно, займут высокие государственные посты.
Но пока все они одинаково беспомощны перед вопросом:
— Скажите, пожалуйста, что такое моль?
Именно с этого обычно всё и начинается.



Глава первая. Моль, которая живёт под землёй
В тот памятный день я читал первую лекцию по общей химии студентам физического факультета.
Начал торжественно:
— Уважаемые коллеги! Сегодня мы познакомимся с одним из важнейших понятий химии — количеством вещества.
С первого ряда поднялась рука.
— Простите, а почему вы называете нас коллегами? Мы же ещё ничего не знаем.
— Именно поэтому, молодой человек. Я тоже далеко не всё знаю. Значит, у нас уже есть нечто общее.
Аудитория оживилась.
— Итак, — продолжил я, — кто скажет, что такое моль?
Поднялся высокий студент с лицом человека, которому только что доверили государственную тайну.
— Моль — это маленькое животное, которое живёт под землёй.
— Замечательно. А в химии?
Студент задумался.
— В химии, наверное, тоже. Только очень маленькое.
— Насколько маленькое?
— Микроскопическое.
— И сколько таких животных содержится в одном моле?
— Смотря какая почва, — совершенно серьёзно ответил он.
Аудитория взорвалась.
Я терпеливо написал на доске число Авогадро: 6,022 ; 10;;.
— Вот сколько элементарных объектов содержит один моль.
С заднего ряда раздался осторожный голос:
— А если это всё-таки кроты, где их столько держать?
— В вашем воображении, молодой человек. Там пока достаточно свободного места.
С тех пор я понял, что преподавание химии требует не только знания предмета, но и хорошего чувства юмора.

Глава вторая. Периодическая система и семейные обстоятельства
Следующая лекция была посвящена периодическому закону Менделеева.
— Кто знает, — спросил я, — каким образом Дмитрий Иванович пришёл к созданию своей знаменитой таблицы?
Студентка Малика уверенно подняла руку.
— Ему она приснилась.
— Это распространённая легенда. А что было до сна?
— Наверное, он очень устал.
— От чего?
— От химии.
— И что же, по-вашему, произошло утром?
— Проснулся, записал таблицу и пошёл завтракать.
— Значит, на создание периодической системы ушла одна ночь?
— Если хорошо выспаться, можно и быстрее.
Я почувствовал, что многолетний научный труд Менделеева превращается в пособие по здоровому сну.
— А сколько лет Дмитрий Иванович работал над проблемой классификации элементов?
Тишина.
Наконец один студент произнёс:
— Наверное, пока ему таблица не приснилась.
Решив сменить направление беседы, я спросил:
— Почему благородные газы называются благородными?
Ответил Азиз:
— Потому что они ни с кем не связываются.
— В общем, правильно.
— Совсем как некоторые девушки из нашей группы, — добавил он.
С третьего ряда немедленно отозвалась Дилноза:
— Мы просто не вступаем в реакции с малоактивными элементами!
Так впервые на моей памяти периодический закон был использован для объяснения неудачного ухаживания.

Глава третья. Закон сохранения массы и исчезнувший пирожок
На лабораторном занятии мы изучали закон сохранения массы веществ.
Я объяснил:
— В замкнутой системе масса веществ до химической реакции равна массе веществ после реакции.
— Всегда? — спросил Бобур.
— При соблюдении соответствующих условий — всегда.
— Даже если вещество исчезло?
— Оно не исчезает, а превращается.
Бобур задумался.
— Тогда я вчера провёл эксперимент.
— Какой?
— Купил два пирожка. Один съел, другой положил в сумку. После лекции второго не оказалось.
— И какой вывод?
— Закон сохранения массы не работает.
— Почему?
— Потому что пирожок исчез.
— А вы уверены, что система была замкнутой?
— Сумка была застёгнута.
— Но рядом находились студенты?
— Да.
— Значит, система была открытой для обмена веществом.
Сосед Бобура покраснел.
Я посмотрел на него:
— Вам есть что добавить к эксперименту?
— Есть, — признался он. — Пирожок был с картошкой.
— Откуда знаете?
— Из результатов анализа.
— Каким методом?
— Органолептическим.
В журнале я записал: «Закон сохранения массы усвоен. Требуется усилить контроль за материальным балансом студенческих завтраков».

Глава четвёртая. Когда кислород становится подозреваемым
Особое место в моих воспоминаниях занимает лабораторная работа по получению кислорода.
Перед началом я объяснил правила безопасности и рассказал о свойствах газа.
— Кислород поддерживает горение, но сам не является горючим веществом.
Один студент немедленно спросил:
— Тогда почему он опасен?
— Потому что в атмосфере, обогащённой кислородом, горение может протекать значительно интенсивнее.
— То есть он сам не горит, но другим помогает?
— Именно.
— Как наш староста перед экзаменом, — заметил кто-то. — Сам ничего не знает, зато всех подбадривает.
После получения небольшой порции кислорода я продемонстрировал, как тлеющая лучинка ярко вспыхивает в его атмосфере.
Группа ахнула.
— Это чудо! — воскликнула студентка.
— Нет, это химия.
— А какая разница?
Признаться, вопрос оказался философским.
Затем я попросил объяснить наблюдение.
Рустам ответил:
— Кислород увидел огонь и обрадовался.
— А если научно?
— Увеличилась скорость окисления.
— Прекрасно! Почему же сразу не сказали?
— Я думал, сначала нужно объяснить простыми словами.
К концу занятия один особенно любознательный студент спросил:
— А можно получить кислород в домашних условиях?
— Теоретически существуют разные способы. Но дома лучше ограничиться проветриванием комнаты.
— А если окна не открываются?
— Тогда ваша проблема относится уже не к химии, а к жилищно-коммунальному хозяйству.

Глава пятая. Кислота, основание и разбитое сердце
На занятии по кислотам и основаниям я решил проверить, насколько студенты усвоили понятие нейтрализации.
— Что получится при взаимодействии соляной кислоты с гидроксидом натрия?
Фаррух уверенно ответил:
— Соль и вода.
— Верно. А что произойдёт, если смешать кислоту и щёлочь в соответствующих количествах?
— Они помирятся.
— В каком смысле?
— Ну, кислота агрессивная, щёлочь тоже. А вместе становятся спокойными.
— Это интересная психологическая интерпретация химического процесса.
Тут вмешалась Малика:
— Но ведь если кислоты слишком много, она всё равно останется!
— Совершенно верно.
— Значит, главное в отношениях — правильное соотношение компонентов.
Я вздохнул:
— Боюсь, химия не может гарантировать семейного счастья.
— Зато может объяснить развод, — заметил Азиз.
— Каким образом?
— Реакция пошла не в ту сторону.
На практической части мы определяли кислотность растворов с помощью индикаторов.
Одна студентка с восторгом наблюдала изменение окраски фенолфталеина в щелочной среде.
— Как красиво! Розовый!
— А что показывает эта окраска?
— Что раствор счастливый.
— А бесцветный?
— Значит, у него депрессия.
Я уже хотел возразить, но подумал, что химические индикаторы действительно обладают некоторой эмоциональной выразительностью.
Впрочем, в отчёте я всё-таки попросил написать «щелочная среда», а не «раствор пребывает в хорошем настроении».

Глава шестая. Титрование и танец с бюреткой
Есть лабораторные работы, которые способны проверить преподавателя на прочность лучше любого экзамена. Одна из них — кислотно-основное титрование.
Я тщательно объяснил устройство бюретки, показал, как считывать показания мениска, и предупредил, что титрант следует добавлять осторожно, особенно вблизи конечной точки.
Студент Шерзод слушал внимательно, кивал, записывал.
Через десять минут он поднял руку.
— У меня раствор стал очень розовым.
— Насколько?
— Красивее, чем у всех.
Я подошёл. В колбе находилась жидкость цвета малинового варенья.
— Сколько титранта вы добавили?
— Пока цвет не стал хорошо заметным.
— Но я же объяснял: нужна едва заметная устойчивая окраска!
— Я подумал, чем ярче, тем точнее.
— В таком случае вы определяли не конечную точку титрования, а предел эстетических возможностей фенолфталеина.
За соседним столом другой студент осторожно вращал колбу.
— Что вы делаете?
— Перемешиваю.
— Почему так медленно?
— Боюсь разбудить реакцию.
Третий студент, напротив, вращал колбу настолько энергично, что напоминал участника соревнования по метанию диска.
— Молодой человек, это титрование, а не Олимпийские игры!
— Я стараюсь обеспечить полную гомогенизацию!
— Благодарю за научную терминологию. Теперь постарайтесь обеспечить сохранность посуды.
К концу занятия я обнаружил, что у половины группы результаты отличаются почти вдвое.
— Как вы это объясните?
Староста ответил:
— У каждого индивидуальная конечная точка.
— В химии, уважаемый, конечная точка определяется методикой, а не характером студента.

Глава седьмая. Студент, который открыл новый элемент
Однажды на семинаре я предложил студентам составить электронные конфигурации атомов.
Задание было несложным, но один молодой человек долго смотрел на таблицу Менделеева с выражением глубокого научного страдания.
— В чём затруднение?
— Я не могу найти элемент.
— Какой?
— Ар.
— Это аргон. Символ Ar.
— Нет, мне нужен именно Ар.
— Почему?
— Вы написали в задании: «Определить электронную конфигурацию Ar».
— Так это и есть аргон!
— А я думал, вы сократили название какого-то нового элемента.
— И как бы вы его назвали?
Студент посмотрел на меня и неожиданно произнёс:
— Аронбаий.
Аудитория притихла, ожидая моей реакции.
— Любопытно, — сказал я. — Какими свойствами обладает этот элемент?
— Очень устойчивый.
— Почему?
— Потому что уже много лет выдерживает студентов.
— А химическая активность?
— Высокая. Особенно на экзаменах.
— Токсичность?
— Зависит от количества неправильных ответов.
— Период полураспада?
— Неизвестен. Но надеемся, что очень большой.
Признаться, столь лестной характеристики я не получал даже на юбилейных заседаниях кафедры.
С тех пор в группе появился неофициальный элемент Arб, который, по мнению студентов, обладал уникальной способностью превращать незнание в неудовлетворительную оценку.

Глава восьмая. Контрольная работа и коллективный разум
Контрольные работы я всегда считал полезным средством проверки знаний. Студенты же рассматривали их как стихийное бедствие, которое, к сожалению, невозможно отменить распоряжением деканата.
В тот день я раздал задания и предупредил:
— Каждый работает самостоятельно.
Через пять минут заметил, что двое студентов переговариваются.
— О чём беседуем?
— Обсуждаем научную проблему.
— Какую?
— Возможность совместного решения задачи.
— Но работа индивидуальная!
— Мы проверяем эффективность коллективного интеллекта.
— И каковы результаты?
— Пока отрицательные.
Я подошёл к третьему студенту. На листке у него было написано:
«Дано: всё очень сложно».
Ниже:
«Найти: правильный ответ».
А в конце:
«Решение: требуется помощь преподавателя».
— Это что такое?
— Алгоритм решения.
— А где вычисления?
— Я пока сформулировал проблему.
— А как собираетесь её решать?
— Методом научного сотрудничества.
На другом листке я обнаружил химическое уравнение, в котором вместо стрелки стоял знак вопроса.
— Почему здесь вопросительный знак?
— Я не уверен, что вещества захотят реагировать.
— Химические вещества не спрашивают разрешения у студента!
— Тогда почему некоторые реакции не идут?
Вопрос был вполне разумным. Я даже поставил маленький плюс на полях.
Но оценку это, к сожалению, не спасло.

Глава девятая. Великая тайна лабораторного журнала
Однажды я проверял лабораторные отчёты и обнаружил удивительное совпадение.
У шести студентов масса полученного осадка составляла ровно 0,347 грамма.
Совпадали даже последние цифры.
— Какая замечательная воспроизводимость! — сказал я. — Вы, вероятно, работали на одном и том же приборе?
— Да, — ответили студенты.
— А измерения проводили независимо?
— Конечно.
— Тогда почему результаты абсолютно одинаковые?
Повисла пауза.
Наконец один признался:
— Мы решили, что у хорошего эксперимента должны быть одинаковые результаты.
— Неужели?
— Ведь наука требует точности!
— Наука требует прежде всего честности.
— Но у нас расхождение ноль процентов!
— Зато вероятность списывания близка к ста.
Студенты переглянулись.
— А можно это оформить как статистически значимый результат?
— Можно, — ответил я. — В разделе «Причины академической недобросовестности».
В другом отчёте я прочитал:
«При добавлении реактива раствор изменил цвет с бесцветного на неожиданный».
— Что означает «неожиданный»?
— Мы не успели определить цвет.
— Почему?
— Он быстро изменился.
— На какой?
— На другой.
— А затем?
— На третий.
— И что вы записали?
— Что реакция протекала динамично.
Я закрыл журнал.
Иногда научная терминология способна скрыть почти полное отсутствие наблюдений.

Глава десятая. Экзамен, на котором победила философия
Экзамен — особая форма человеческих отношений.
До экзамена студент смотрит на преподавателя как на источник знаний. Во время экзамена — как на источник опасности. После экзамена — в зависимости от оценки.
Первым вошёл Камол.
Он вытянул билет, сел, долго готовился и наконец подошёл ко мне.
— Начинайте.
— Химия — очень важная наука.
— Согласен. Продолжайте.
— Она изучает вещества.
— Хорошо.
— И их превращения.
— Прекрасно. А теперь по существу первого вопроса.
— Я как раз к нему подхожу.
— Каким путём?
— От общего к частному.
Через пять минут он всё ещё находился на уровне общего.
— Скажите, — прервал я, — что такое электролитическая диссоциация?
— Это когда вещество распадается.
— На что?
— На составные части.
— Какие?
— Очень маленькие.
— Как они называются?
— По-разному.
Я понял, что дальнейшее движение от общего к частному может занять весь семестр.
Следующая студентка вытянула билет о химическом равновесии.
— Что происходит с равновесием при изменении температуры?
— Оно нарушается.
— А затем?
— Восстанавливается.
— В каком направлении смещается?
— В более выгодном.
— Для кого?
— Для реакции.
— А реакция имеет собственные интересы?
— Наверное. Ведь всё в природе стремится к равновесию.
— Даже студенты?
— Особенно студенты. Мы стремимся к равновесию между учёбой и отдыхом.
— И что преобладает?
— Пока отдых.
— Тогда равновесие придётся сместить в сторону учёбы.
Последним пришёл Азиз.
Он сел напротив меня, посмотрел на билет и тяжело вздохнул.
— Что случилось?
— Я знал этот вопрос вчера.
— А сегодня?
— Сегодня он покинул мою память.
— По какой причине?
— Самопроизвольный процесс.
— И какова его движущая сила?
— Энтропия.
Я невольно улыбнулся.
— А что такое энтропия?
— Мера беспорядка.
— И где беспорядок?
— В моей голове.
— Тогда у вас, молодой человек, чрезвычайно интересная термодинамическая система.
Азиз получил удовлетворительную оценку. Не за энтропию, разумеется, а за последующие ответы, которые оказались значительно лучше.

Глава одиннадцатая. Искусственный интеллект и естественная лень
В последние годы у преподавателей появился новый невидимый участник учебного процесса — искусственный интеллект.
Однажды студент сдал мне лабораторный отчёт, написанный настолько изысканным научным языком, что я невольно насторожился.
В заключении значилось:
«Проведённое исследование продемонстрировало синергетическую корреляцию фундаментальных химических закономерностей с инновационной парадигмой экспериментального познания».
— Очень красиво, — сказал я. — А что конкретно вы сделали?
— Смешал два раствора.
— И что наблюдали?
— Осадок.
— Какого цвета?
Студент замялся.
— Не помню.
— Зато про синергетическую корреляцию помните?
— Это мне компьютер подсказал.
— А почему вы не проверили текст?
— Я думал, искусственный интеллект умнее меня.
— Возможно. Но эксперимент проводил не он.
— А если бы проводил?
— Тогда я бы потребовал от него лабораторный журнал и объяснение погрешностей.
Студент задумался.
— Значит, компьютер тоже может получить двойку?
— Разумеется. Особенно если выдаёт красивые слова вместо результатов.
С тех пор я стал требовать, чтобы каждый студент устно объяснял хотя бы три предложения из собственного отчёта.
Удивительно, но объём заключений сразу уменьшился, а их содержательность заметно выросла.

Глава двенадцатая. Прощание с первокурсниками
Учебный год подходил к концу.
Студенты уже не путали моль с подземным животным, отличали кислоту от основания и даже научились титровать, не превращая колбу в художественную палитру.
На последней лекции я спросил:
— Ну что, коллеги, чему вас научила химия?
Первым поднял руку Бобур.
— Что нельзя оставлять пирожки без присмотра.
— Это скорее бытовая химия.
Малика сказала:
— Что даже самые разные вещества могут взаимодействовать.
— Хорошо.
Азиз добавил:
— Что любое равновесие можно нарушить.
— И восстановить, — уточнил я.
Рустам задумчиво произнёс:
— А я понял, что ошибка в эксперименте — не катастрофа. Главное — вовремя её заметить.
Вот это был уже настоящий ответ будущего исследователя.
Я посмотрел на аудиторию. Передо мной сидели совсем другие молодые люди, нежели девять месяцев назад. Они по-прежнему шутили, иногда опаздывали, порой забывали формулы. Но теперь за их шутками всё чаще угадывалась мысль, а за вопросами — желание понять.
— А чему научились вы у нас? — неожиданно спросила Дилноза.
Вопрос застал меня врасплох.
Я помолчал.
— Терпению, — ответил я.
Аудитория рассмеялась.
— Ещё чему?
— Находчивости. Умению объяснять одно и то же десятью способами. И тому, что самый неожиданный вопрос иногда оказывается самым интересным.
— А мы вас сильно мучили?
— Нет, — сказал я. — Вы всего лишь проводили длительное испытание моей нервной системы.
— И каковы результаты?
— Система сохранила работоспособность. Но требует летнего восстановления.
Раздались аплодисменты.
И вдруг тот самый студент, который в начале года рассказывал о кротах, поднял руку.
— Можно последний вопрос?
— Конечно.
— А если один моль студентов одновременно задаст вам по одному вопросу, сколько времени потребуется, чтобы ответить?
Я прикинул в уме.
— Если отвечать по одной секунде на вопрос, потребуется примерно девятнадцать квадриллионов лет.
Студент уважительно покачал головой.
— Значит, к следующему семестру не успеете.
— Боюсь, что нет.
— Тогда мы спросим постепенно.
И я понял, что следующий учебный год обещает быть интересным.

Вместо эпилога. Формула преподавательского счастья
Иногда меня спрашивают, не устал ли я от студентов за столько лет.
Конечно, устал.
Устал от забытых формул, перепутанных реактивов, невыученных билетов, бесконечных пересдач и фантастических объяснений, почему лабораторная работа не была выполнена вовремя.
Но стоит мне встретить бывшего студента, который уже стал учёным, инженером, врачом или преподавателем, как вся эта усталость куда-то исчезает.
Особенно когда он говорит:
— Помните, как я однажды перепутал катод с анодом?
Разумеется, помню.
Я вообще многое помню.
Помню студента, который определял кислотность раствора по выражению лица лаборанта. Помню девушку, утверждавшую, что химическая связь прочнее человеческой дружбы. Помню юношу, который на вопрос о скорости реакции ответил: «Зависит от того, насколько срочно преподавателю нужен результат».
И чем больше я вспоминаю, тем яснее понимаю одну простую вещь.
Студенты не только учатся у преподавателя. Они сами учат его — терпению, доброте, самоиронии, способности удивляться и не принимать себя слишком серьёзно.
В химии существуют реакции обратимые и необратимые, быстрые и медленные, экзотермические и эндотермические.
А ещё существует особая реакция — взаимодействие преподавателя со студентами.
Она начинается с осторожного знакомства, сопровождается выделением значительного количества эмоциональной энергии, иногда протекает с образованием осадка неудовлетворительных оценок, но при благоприятных условиях приводит к появлению совершенно нового качества — знаний.
Катализатором служит интерес.
Температуру повышает экзаменационная сессия.
А необходимым условием успешного протекания остаётся взаимное уважение.
И если когда-нибудь меня попросят записать формулу моего преподавательского счастья, я, пожалуй, напишу:
Знания + Терпение + Юмор + Любовь к студентам ; Радость преподавания.
А потом обязательно добавлю мелким шрифтом:
«Реакция протекает не всегда гладко. Возможны побочные процессы, неожиданные продукты и временная потеря душевного равновесия. Однако при многолетнем повторении эксперимента положительный результат гарантирован не химическими законами, а человеческим отношением».
И знаете, что самое удивительное?
После десятилетий преподавания я всё ещё с удовольствием открываю дверь аудитории.
Потому что никогда не знаю, что услышу сегодня.
Может быть, новый закон химии.
Может быть, совершенно невероятное объяснение старого.
А может быть, вопрос, на который и сам не сразу найду ответ.
Именно поэтому я и студенты до сих пор вместе.
Они испытывают моё терпение, я испытываю их знания.
И, кажется, обе стороны получают от этого удовольствие.
Хотя студенты, вероятно, с последним утверждением согласятся только после успешной сдачи экзамена.


КОНЕЦ

Дмитрий Аронбаев, Самарканд, 2026 год