Платон и Дарья

               
               
               
               
Пролог
    
Над зубчатым лесом поднялось расплавленное солнце. Оно встало еще низко, но уже установилась непереносимая жара. С самого утра палило безжалостное солнце. Воздух наполнился нестерпимым зноем, а дальний лес окутало сизой дымкой. По синему небу ползли обтрепанные ветром редкие тучки. Асфальт и лес покрылись тонким слоем пыли.
 
Автомобиль с Платоном и Павлом Перелыгиными стремительно несся по пустой грунтовой дороге, свитой серпантином среди зеленых холмов и оставлял за собой длинный шлейф серой пыли. Мимо проносились села, поля, леса, реки и мосты. Все краски природы врывались в раскрытое окно автомобиля, а яркие солнечные лучи светили сквозь пыльное стекло, ослепляя глаза. Лето было в самом разгаре.

Когда Павел увидел рядом с дорогой зеленое поле, он невольно воскликнул:
- Смотри, отец, какая яркая трава. Я ничего подобного не видел.

- Да, очень зеленая трава, – подавив вздох, согласился отец.
 
Трава действительно была невероятно сочной, но Платон видел перед своими глазами совсем иную картину – свою прошлую жизнь в Старом Хуторе.
Прошло почти полвека, как Платон покинул родные места, а он помнил каждое дерево и каждый поворот дороги.  Старик заметил, что у самого края дороги стояла старая поникшая липа, которую двумя руками не обхватишь. Пустой ствол развалился пополам, а засохшие верхушки дерева склонились к самой земле. В старые времена под ее широкой кроной путники скрывались от жарких лучей солнца.

“И у деревьев как у людей: рождение, молодость, старость”, -   невольно подумал Платон.

До Старого Хутора осталось рукой подать. Справа поле, а за ним лес, в который Платон с отцом ходил в молодости на охоту. Один раз здесь Семен Алексеевич упустил целое стадо кабанов. Это случилось после нескольких часов ожидания в засаде. Едва из кустов выскочил секач, отец выстрелил и промахнулся. Неожиданно на поляну выскочило еще несколько кабанов. Пока растерянный Семен Алексеевич перезаряжал ружье, лесные животные проскочили мимо и исчезли в густом лесу. Собаки устремились за ними, но вскоре вернулись обратно и недовольно заскулили.

Отец растерянно развел руками:
- Целое стадо пробежало, а я с пустыми руками остался. Ты в хуторе никому не говори - засмеют.

Слева пролетела старая каменная гряда. Раньше на этом месте добывали природный камень для строительства церкви в Старом Хуторе. Отец рассказывал, как над ним однажды подшутили казаки, когда он уснул на груженной телеге на дороге от каменной гряды к хутору - они развернули его лошадь с телегой в обратную сторону. Проснувшись, отец сразу же погнал свою лошадь к хутору, как ему думалось, но смех попавших навстречу казаков с нагруженными телегами, привел его в замешательство.

- Ты, зачем паря камни в каменоломню везешь? -  спросил казак и загоготал.

Жара томила. Воспоминания о родителях кольнули сердце как иголками.  Острая боль не проходила. Павел заметил, что отец переменился в лице. Стало особенно заметно, что бывалый казак уже постарел и поседел весь.

- Что с тобой, тебе плохо?

Побледнев, Платон Семенович ответил, не повышая голоса:   
- Останови автомобиль, я отдышусь.

Автомобиль съехал на обочину дороги. Платон открыл дверцу, поставил ноги на землю и уронил седую голову на грудь. Утренний зной беспощадно палил землю. Жара - будто пламя пышет.
 
Павел вышел из автомобиля, подошел к отцу и дрогнувшим голосом сказал:
- Первый раз тебя таким вижу.

Платон Семенович медленно поднялся с места:
- Значит редко видимся. Передохнем немного, а то мне что-то грудь сдавило.

Вдруг он покачнулся и сын, подхватив его под руку, участливо спросил:
- Ты себя хорошо чувствуешь?

Отец взволновано поглядел на сына:
- Павел, мне было чуть больше двадцати лет, когда я потерял своих родных. Как я скучаю о них, если бы ты знал. Хоть бы один день побыть с ними. Я почти уже не помню их лица. У меня не сохранилось ни одной их фотографии.
 
- Ты мне говорил об этом. Они на пожаре сгорели. Но ты мне почти ничего не рассказывал о своих родителях, поэтому я мало чего о них знаю.

- А ты не очень интересовался ими, Павел, – в голосе отца прозвучала легкая обида.
 
- Справедливое замечание, но все-таки расскажи как-нибудь о них. Я только знаю, что ты их рано потерял. Извини, но так получилось: ты мне ничего не рассказывал, а я ни о чем не спрашивал тебя.

 Платон Семенович чуть приметно улыбнулся:
- Поехали, мне уже лучше стало.
 
- Вернемся домой, сходи в поликлинику, – твердо попросил Павел.

В десять утра автомобиль выскочил на плоскогорье. В середине лощины раскинулось заново отстроенное село. Людей на улице почти не было видно – все попрятались от жары. На горе высилась серая церковь, построенная в позднем классическом стиле. Вернее, то, что от нее осталось. Теперь в ней размещался склад.
 
Рядом с церковью из-под земли бил незамерзающий прозрачный родник и звонко убегал вниз по глубокому оврагу. Вода пробилась после того, как на купол установили крест. Позади церкви виднелись остатки Старого Хутора. Несколько разбитых срубов и одинокий столб от ворот Чернавиных.

И там, где раньше были поля казаков, теперь росла колхозная пшеница. Желтое поле разделяла пополам грунтовая дорога, уходящая за горизонт. Между лесом и хутором протекала узкая река, на высоком берегу высился грациозный серо-белый утес. Он был красив и загадочен, а обугленные остатки домов и стропил говорили о прокатившейся здесь Гражданской войне.

- Здесь остановись, Павел, - приглушенно попросил отец и, прищурив глаза, посмотрел на плоскогорье, словно что-то припоминая.

Скрипнули тормоза, и Перелыгины вышли из автомобиля. Горячий ветер принес горький запах полыни и в воздух поднялось белое облако из одуванчиков. Высоко в небе ласточки острыми крыльями рисовали узоры.
 
От жары тело Платона Перелыгина отяжелело.
 
Встав лицом к поруганной церкви, отец перекрестился и возвысил голос:
- Простите меня, братья. Я вас всех помню и никогда не забуду. Вы настоящими были казаками.

Павел удивленно посмотрел отца: 
- Какие казаки, отец? Ты мне ничего об этом не рассказывал.

- Не рассказывал, значит, так нужно было. Меньше знаешь - лучше спать будешь. Принеси-ка мне сверток из автомобиля, – понизил голос отец.

Павел принес длинный сверток. Старик развернул его, достал старую шашку с потертой рукоятью и серую поношенную папаху, которую тут же натянул на голову Павла.

- Повторяй за мной слова казачьей присяги. Я, Перелыгин Павел Платонович, клянусь честью казака перед Богом…верно служить, не щадя живота своего до последней капли крови…обещаю быть честным, храбрым, и не нарушать своей клятвы…в чем мне поможет Бог…

Павел слово в слово повторил за отцом клятву.

Отец протянул шашку, лежащую на его крепких ладонях и строгим голосом, не допускающим никаких возражений, сказал:
- Целуй!

- Я тебя не понимаю. Что ты хочешь этим сказать?

Смутившись, Павел недоуменно уставился на отца, но спорить, не стал. Он взял в руки шашку изумительной работы и прикоснулся сухими губами к отполированному металлу.
 
- Мы от казаков повелись, Павел. – сказал отец. - По казачьей традиции я должен передать тебе свою шашку.

- Хорошо, – недоуменно произнес Павел.

- Теперь ты стал казаком. Я все же надеюсь, что когда-нибудь еще возродится казачество, потому что дух казачий не может погибнуть. Только будет ли оно таким, каким было? – сказал отец и немного помолчав, тихо добавил: - Если я не доживу до этого времени – ты доживешь. Принеси крест и лопату из багажника.

Павел вытащил из автомобиля лопату, деревянный крест с мраморной табличкой и медленно прочитал:
 - Казакам, отдавшим жизнь за веру и отечество.
 
- Так и было: за веру и отечество.

- Мне кажется, девиз звучал иначе: за веру, царя и отечество.

- Увы, казаки за царя сражаться не стали.

Когда они установили крест и обложили его камнями, отец принял самое почтительное выражение лица.
 
- Деревянный – сгниет быстро, - сказал сын.

- Если устоит – ты заменишь, - ответил старый казак и вытер пот со лба ладонью. - Поехали на утес, Павел.
 
Автомобиль проскочил через новое село и остановился на крутом берегу реки, где сплелся ковер из засохших ромашек. Трава на утесе почти выгорела от долгой засухи. Хлопнув дверьми, отец с сыном вышли из автомобиля.
 
- Какая красота, отец! –  с нескрываемым восхищением сказал Павел, стоя на утесе.

- На реке вся жизнь казачья проходила. Молодежь любила коротать часы на утесе. Казаки часами сидели до самого рассвета.
 
– Как же здесь хорошо.

- Почти пятьдесят лет прошло, а все осталось, как было. И эти две сосны на утесе тоже росли. Только этой беседки не было, - проговорил отец и с сожалением добавил: - Но здесь нет главного. Нет казачьего хутора и нет казаков, которые тут жили.

Платон провел рукой по шершавому стволу дерева.

- Выросли барышни – даже не узнаешь. Пойдем к реке, умоемся после дороги.

- Пошли.

- Иди впереди, я за тобой тихонечко пойду.

Старик осторожно спустился к реке и остановился на самом краю берега. Вода не приносила прохлады, она была как парное молоко. В ее ровной глади как в зеркало отражалось небо и солнце, а по утесу мельтешили солнечные блики.

Неожиданно перед глазами Платона одна за другой начали вставать картины из далекой юности. В его голове воскресло много воспоминаний. За несколько секунд одним мигом пролетела вся жизнь в Старом Хуторе. Ему вспомнились голосистые девки, чубатые молодцы, бородатые деды и, конечно же, его любимая Дарья. Ее образ то и дело всплывал перед думным взором казака.

И вдруг она явилась ему настолько явственно, что он даже вскрикнул:

- Дарья!
 
- Какая Дарья? - Павел опять недоуменно поглядел на отца.

Платон Семенович достал из кармана письмо и подал Павлу:
- Я тебе ничего не мог сказать раньше. Дарья была моей первой женой. Я не смог вытравить память о ней. Прочитай письмо, я очки дома оставил.

Павел вслух прочитал короткое письмо:

- “Здравствуй дорогой, Платон! Я тебя всю жизнь искала и только совсем недавно нашла тебя на Урале, чему несказанно обрадовалась. Наша жизнь друг без друга прошла быстро. Пятьдесят лет пролетели одним мигом.
 
Когда ты меня отправил со станции Мысовой, я еще долго болела и пришла в себя только во Владивостоке, куда санитарный поезд пришел из-за наполненности госпиталей в Чите.
 
Во Владивостоке меня охватил дикий ужас, когда поняла, что мы можем больше никогда не увидеться. Если бы ты знал, как я плакала, оказавшись на берегу Тихого океана. Возвратиться в Читу я уже не смогла. Проклятая Гражданская война навсегда разлучила нас с тобой. Я часто вспоминаю то время. Как мы смогли выжить - до сих пор не понимаю.
 
Я долгое время ждала тебя во Владивостоке, потому что всем сердцем чувствовала, что ты остался жив, а потом уехала через Корею в Китай, где работала на текстильной фабрике, а затем в Австралию. И здесь в настоящее время я проживаю в казачьей общине. Мне очень хочется, чтобы мы с тобой встретились. Эта встреча очень важна для нас обоих. Надеюсь, что ты мне ответишь. Я буду каждый день ждать твоей вести…”

- Как мы смогли выжить, - повторил вслух Платон слова Дарьи, а про себя промолвил: “Прости меня Дарья, но судьба обвенчала меня с другой женщиной. Мне очень жаль, что ты тогда не нашлась в Чите. И я рад, что ты помнишь обо мне в чужой стране. Возвращайся скорей на родину”.
 
Платон еще долго находился в состоянии воспоминаний. То, что копилось в его голове годами, возникло в воображении. Он был серьезен и до крайности молчалив. Старик лишь изредка вставлял слово в разговор или кивал в знак своего согласия, а Павел крепко держал нить разговора в своих руках.

Ветер угнал за горизонт последние тучки. Сквозь нежно-зеленую хвою сияло июльское солнце.  Высоко в безоблачном небе парил коршун, высматривая себе добычу. Вдруг к нему подлетел черный ворон и стал яростно нападать на него. Он бил его крыльями, когтями, клювом. Ворон защищал свой выводок, который находился на крупных ветвях огромного тополя. Но вот коршун, плавно спланировал вниз, потом камнем кинулся к дереву и, схватив когтями на верхушке тополя маленького вороненка, растворился в темном лесу.

- Отец, прошел всего лишь год, как умерла мама, поэтому я не хочу, чтобы ты встретился с Дарьей. Память о матери мне очень дорога. Ты должен помнить о ней, потому что она выходила тебя в госпитале и спасла от смерти во время Гражданской войны, – запинаясь, и с жаром проговорил сын.
 
- Елизавета мне дорога, Павел, но с Дарьей почти пятьдесят лет назад мы обвенчались в церкви. Ты должен понять меня: на Земле живет женщина, которую я сильно любил. Я все время испытывал невыносимую тоску по ней. Иногда мне хотелось кричать в пустоту, – тихо, но внятно ответил отец.

Платон высказывал свои мысли так ясно, что было понятно, он не один раз раздумывал над этим. Его взгляд даже оживился после сказанных слов.

- Давай пока оставим в стороне этот вопрос, – робко предложил Павел.

- Хорошо, – согласился отец и спросил, не отрывая блестящих глаз от реки: - Может быть, покушаем?

- Я сейчас что-нибудь приготовлю, – поспешно отозвался сын.

Павел быстро навел порядок на столике и выложил на него разнообразные продукты.
Отец наполнил водкой два небольших граненых стаканчика.

- Давай помянем добром братьев казаков.
 
И они, не чокаясь, выпили до дна. Затем Платон нарвал возле беседки белых ромашек и бережно положил на камень, где они часто сидели с Дарьей.
 
И вдруг старый казак выпрямился и начал читать стих:

Эти дни не могут повторяться, -
Юность не вернется никогда.
И туманнее, и реже снятся
Нам чудесные, жестокие года.

Отец придал голосу прежнюю силу и твердость.

- Кто автор этих замечательных слов? – заинтересовано спросил Павел.

- Донской казак Николай Туроверов. Это Дарья в письме прислала, - громко промолвил отец и, прислонившись к шершавому затертому стволу старой сосны, тихо добавил: - Через месяц она в Ленинград приезжает.

- А что произошло с вами, отец?

Небо по-прежнему было чистым – ни одного облачка. Оно прямо сияло своей глубинной чистотой. Из голубой бездны яркое солнце испепеляло жаром сухую землю. Оно поднялось высоко и жгло так нестерпимо, что даже тень под деревом не спасала от жары.
 
Жар повис над развалинами хутора, южный ветер не принес прохлады.

***

Платон Перелыгин получил довольно опасное ранение. Пуля прошла рядом с сердцем, только чудом ему удалось выжить. В его теле все время лихорадочно скакала температура. Какое-то время он находился между жизнью и смертью. Кризис миновал на третий день, но перед тем как он очнулся, ему почудился родной голос Дарьи. Она будто вживую появилась рядом с ним.
На этом фоне Перелыгин раскрыл глаза и утомленным взглядом окинул длинную переполненную ранеными казаками палату, потолок, стены. Кругом белели повязки с красными пятнами крови. Кто-то кричал от боли и, превозмогая боль, тихо сквозь зубы матерился, а кто-то метался в бреду и хрипел.
Воздух, настоянный на дурно пахнущей смеси лекарств, гниющих ран и человеческой крови, несмотря на открытые форточки, был спертым и совсем не выветривался. От этого у Платона кружилась голова, а в висках невыносимо стучала горячая кровь. Его глаза были такими же мутными, как и разворачивающийся за окном рассвет.
Перелыгин не знал где он и что с ним, будто только что появился на свет. Он имел измученный и растерянный вид. Потерянный казак ощупал себя, кровать и осмотрелся вокруг. Его лицо было строго, а в голове происходила мучительная работа.
Прошла минута другая, и вдруг прорезался чей-то голос. Перелыгин поднял глаза и, увидев над собой красивое девичье лицо, не смог удержаться от того, чтобы не спросить, что с ним случилось.
- Где я, – тихо спросил Платон.
Сестра в сером платье с красным крестом на груди склонилась над ним.
- Очнулся? В госпитале ты, – грудным голосом ответила она. - Ранили тебя. Сможешь идти?
- Смогу.
В этот миг память казака мгновенно прояснилась, и в голове всплыли разрозненные картины последнего боя. Взглянув на сестру милосердия, Платон вздрогнул и почувствовал сильные удары сердца. Сестра милосердия была похожа на его Дарью.
- Идите за мной, я вас перевяжу.
Платон проследовал за сестрой милосердия. Госпиталь блестел чистотой, все было вымыто и отдраено. В перевязочном кабинете сестра начала медленно разматывать окровавленные бинты. При этом ее сосредоточенные глаза смотрели строго и твердо.
И хотя она делала все очень осторожно, однако Платон то и дело вскрикивал от боли. Чтобы сдерживаться, казак крепко стиснул челюсти, но тихий стон иногда прорывался сквозь плотно стиснутые зубы. Когда сестра милосердия сняла бинт, она взяла в руки ланцет и точными движениями вскрыла рану. Очистив рану от гноя, девушка чем-то ее обработала и стала забинтовывать.
Платон завязал простой разговор, засевший ему в сердце глубже, чем он предвидел. Печальное лицо и лучистый взгляд девушки встревожили его.
- Как вас зовут?
- Елизавета.
- Мне лечиться долго придется? – спросил он, едва сестра закончила бинтовать.
- Доктор сказал, что до конца лета пробудете, – ответила девушка и отложила историю болезни в аккуратную стопку.
После перевязки Елизавета отвела казака в столовую, где Перелыгин немного, но жадно пообедал и вернулся обратно в палату. А там дышать нечем: кто-то наглухо запечатал окна. Платон распахнул форточку и в палату ворвался живительный воздух.
Сквозь серые шторы в палату пробились яркие солнечные лучи, от которых в душе казака вспыхнула новая жизнь. Она бодрящими токами прошла по всему телу, и самочувствие казака резко улучшилось. Перелыгин остался стоять у раскрытого окна. В этот день в его душе произошла перемена.
В полдень Платон вышел из госпиталя, и едва не захлебнулся от свежего воздуха. Он пьянил как хорошее и многолетнее вино. Хотелось широко расправить грудь, чтобы глубоко вздохнуть, но из-за ранения внутри нестерпимо ныло. Но все же казаку было радостно, что ему удалось избежать смерти и что он снова сможет увидеть своих родных и Дарью.
Платон одиноко побродил по зеленым дорожкам госпиталя. Возвращаться в пропахшее лекарствами и душное помещение не хотелось, но другого выбора не было. Когда казак вернулся в палату, она гудела как пчелиный улей. На кроватях стояли и сидели беспокойные фигуры казаков.
В коридоре неразборчивые крики голосов усилились и скоро переросли в гул. Один молодой казак, как безумный махал в воздухе кулаками. Слышались тяжелые хрипы, стоны и ругательства.
От волнения Перелыгин был не в состоянии понять, что происходило.
- Что случилось? По какому случаю шум?
- Вспомнили царскую семью. Сегодня годовщина их гибели.
Казаки вспомнили, что, во время европейской войны Романова и ее дочери делали все, чтобы спасти наибольшее количество раненых и больных. Для этого Александра Федоровна, Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна закончили фельдшерские курсы княжны Гедройц, и стали служить в госпитале простыми сестрами милосердия.
Нужно было иметь чистые сердца и души, чтобы отважиться на такой благородный поступок. Такими качествами могут обладать только глубоко верующие люди. А именно такими и были Романовы, но их доброе дело не ограничилось только этим. Царская семья пожертвовала личные сбережения на содержание лазаретов, госпиталей и санитарных поездов. Наряду с этим Александра Федоровна проявила организаторские способности и сумела организовать работу свыше восьмидесяти лазаретов и госпиталей. В то же время она создала двадцать санитарных поездов, которые ежедневно вывозили с западного фронта тысячи раненых солдат и офицеров.
В этом добром деле Александра Федоровна показала себя хорошим руководителем, а вместе с великими княжнами еще и способной сестрой милосердия. Романовы участвовали в самых сложных операциях и любое дело исполняли с особым усердием. Хотя они несколько раз чувствовали себя плохо от дурно пахнущих лекарств и гнилых ран. Однажды одна из великих княжон даже в обморок упала. Но, несмотря ни на что, они продолжили самоотверженно присутствовать на операциях.
После тяжелых операций государыня как могла, утешала раненых за их жен и матерей. За тех же, кто умирал на ее руках, она молилась на солдатских могилах и спасала их души горькими слезами. И хотя великие княжны были царских кровей, но, по сути, это были самые обыкновенные девушки. Они спасли жизнь многим солдатам и офицерам. В порыве добрых чувств Романовы отдали под госпитали даже свои дворцы, расположенные в Царском Селе, Красном Селе, Павловске и Гатчине.
Вскоре общий суматошный крик стих. Все успокоились, остались лишь следы былого раздражения. Дальше полилась тихая и спокойная речь.
 - В Царском Селе у меня великая княжна Ольга Николаевна присутствовала на операции.
- У меня Татьяна Николаевна была.
- А меня сама государыня помогала оперировать. С ней и боли не было.
И вдруг разговор принял совсем другое направление.
- До чего ж довел Россию Романов.
- Ну не скажи государь правил разумно. Разве он устроил эту жизнь? А где чиновники, где генералы были?
- Но что теперь будет с Россией?
- Здесь не надо быть пророком, чтобы предсказать, что добром это не кончится. Народ столько лет пребывал под самодержавием, что переполнился лютой ненавистью.
- Но без царя - не будет и казаков. Нам что уготована одна судьба?
- Ну, ты сказал! Казакам от царей крепко доставалось. Царь Петр, подчиняя себе волю казаков, залил кровью и слезами донскую землю. Казаков вешали, рубили, стреляли, сожгли множество городков. Тогда цари сломили казачью волю и слепили из них слепых воинов. Они забыли, что казак, это прежде всего воля.
- А сколько кровушки казачьей пролилось в восстаниях против царей: Разин, Пугачев, Булавин. Нет такой посуды, чтобы измерить казачью кровь.
- И в то же время цари даровали казакам много благ, наделили хорошими землями. Казаки единственные кому разрешалось не кланяться и не ломать папаху перед царями.
- Землей наделили? Мы что не заслужили ее? Что-то не было желающих бросать родные места, осваивать дикие земли и подвергать себя опасности. Сколько голов казаки положили за отечество – не сосчитать.
- Житье собачье, зато слава казачья!
- Не то думаете и, не то говорите казаки. Запомните крепко мои слова: без царя не будет и казаков. Зачешете потом тупые затылки, если они у вас целыми останутся.
— Вот пристал как степной репей. Разве мы можем отказаться от своего прошлого и от того, о чем все время мечтали.
- Не трусись! Береженого Бог бережет, а казака сабля!
- Да мы и так уже пропали. Нам никогда не простят девятьсот пятого года.
- Если у власти останутся большевики - точно пропадем. Они давно обещали извести нас.
- А причем тут они? Нам Бог завещал жить по-казачьи, а по-иному нам и не жить.
- А может ничего страшного не произойдет? Может и мы по-новому заживем?
- Не думаю, что нам солнце будет по-другому светить.
Постепенно разговор сошел на нет и раненые занялись кто-чем. Одни играли в шашки, в карты, травили анекдоты, чинили одежду или обувь. Другие стриглись, брились, писали письма или просто лежали на кровати, уставившись отрешенными глазами в белый потолок. Картина была самая мирная, если бы не перебинтованные раны и кровь на бинтах. Это быстро напоминало о вспыхнувшей на Урале Гражданской войне.
Платону ничего не хотелось делать, тянуло просто лечь на больничную койку и забыться. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что неплохо было бы написать письма своим родителям и Дарье Чернавиной. Извелись, наверное, они, не получая от него никаких вестей.
- У тебя нет пера, чернил и бумаги? – спросил он соседа.
- Зачем тебе?
- Письма хочу написать.
Сосед вытащил из прикроватной тумбочки все, что Платон спросил и, макнув перо в чернильницу, казак начал писать письма. Перелыгин писал так, что брызги летали в стороны. И хотя он старательно выводил строчки, но они выходили кособокими. На письма у Перелыгина ушло много времени. Было очевидно, что он испытывал определенные трудности. Приходилось долго раздумывать над каждым словом и предложением. Платону хотелось, чтобы письма получились яркими и теплыми. Но все получилось просто в его изложении.
Перелыгин отложил ручку в сторону и пробежал глазами по тексту письма к Дарье:
“Здравствуй, дорогая Дарья! Я получил легкое ранение, поэтому ты ни о чем не беспокойся, потому что все уже позади. Сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Но до конца лета придется провести время в госпитале. После излечения меня командируют домой для восстановления здоровья. Я извещу тебя о примерной дате отъезда и приезда…”
Едва Платон закончил перечитывать письмо к Дарье, перед его глазами всплыло ее печальное лицо. Ему вспомнился последний день перед его отъездом из Старого Хутора. Погода в тот денек стояла тихая, теплая, поэтому молодые люди несколько часов провели на реке под тенистым утесом. Чуть приподнятый и мелодичный голос девушки тогда звучал спокойно. Это придавало особый блеск ее словам.
При вспоминании любимого образа девушки Платона невольно повлекло в родной хутор. Как день без солнца прожить не может, так и Перелыгин без милой жить не мог. Стосковался казак по Дарье, о чем он и писал в своем письме к ней. И хотя между ними никогда не было произнесено ни одного слова о любви, но они и без всяких слов знали, что любят друг друга.
“Скорей бы увидеть Дарью”, – с нежностью и отчаянием подумал Платон.
Вечером все процедуры и обходы закончились, больничные шумы стихли и в затененных палатах установилась тишина.  Когда больные и раненые занялись своими нехитрыми делами, Перелыгин взял в руки книгу Льва Толстого в народном издании и с упоением начал читать увлекательную повесть “Казаки”.
Прошло несколько недель, и казаки начали покидать стены уютного госпиталя. Платон с завистью смотрел на излечившихся товарищей. Ему страшно наскучило валяться в палате среди тяжелых раненых. Казаку нестерпимо захотелось на волю.
- Когда вы меня выпишете? – спросил он однажды лечащего врача.
- Забудьте об этом, вы нуждаетесь в длительном лечении.
В госпитале Перелыгин не один раз вспомнил своего ангела хранителя, который помог ему остаться на этой бренной земле. С каждым днем его глаза живо разгорались, а на бледных губах разыгрывалась улыбка.
Платон не терял надежду на скорую встречу с Дарьей.

***

В Старом Хуторе стояла весна, скоро на деревьях распустились листочки, а в прошлогодней траве просочилась зелень. Ночи укоротились, дни удлинились и замелькали неприметно. Было безветренно, стояла тихая утренняя синь и по небу неслись пухлые облака.
Старый Хутор утонул в лощине, и только по дыму из труб можно было догадаться о том, что здесь стоят хаты. Полосатым утром в хуторе стали готовиться к завтраку. Казаки и казачки топили печи, шли к коням на конный двор, доили коров, готовили рыбу и засыпали в чугунки картошку.
Позавтракав, Никифор Шутемов, Семен Перелыгин, Иван Чернавин и Прохор Селенин запрягли коней в широкую телегу и тихой дорогой двинулись в лес, чтобы поохотиться на диких зверей. За плечами охотников висели торбы и ружья, следом неслись охотничьи собаки. Вскоре они растянулись по всей дороге.
Неожиданно впереди темной стеной встал хвойный лес. Охотники вошли в лесное царство и в оглушительную тишину. Угрюмый лес молчал, как будто тая какую-то тайну. На первый взгляд могло показаться, что в сонном лесу не было ни зверей, ни птиц. Не пробежит волк, не проскочит лиса и не пролетит птица. Но это было обманчивое впечатление, потому что многие находили себе здесь пристанище.
В воздухе было свежо и в лесу висел серый сумрак. И небо светилось такой узкой щелью, что нельзя было угадать, в какой стороне вставало или садилось солнце. Лес становился все глуше и безмолвней. Его мертвая тишина навевала тоскливое настроение. Изредка разносился по лесу то крик охотника, то ржанье лошади, то лай собаки.
Иногда разлапистые ветви свисали так низко, что казаки задевали их своими папахами. На лесной тропе с трудом умещалась одна телега. Кое-где приходилось останавливаться, вываливаться из телеги, чтобы освободить дорогу от валежника. Кони выбились из сил, пока казаки добрались до цели.
Углубившись в лес, охотники услышали характерные звуки, которые производили кабаны. Приблизившись к поляне, казаки пустили вперед собак и, засев в засаду, стали терпеливо дожидаться животных. По настойчивому лаю, охотники поняли, что собаки обнаружили зверя. Обойдя диких свиней с наветренной стороны, они погнали лесных животных прямо на казаков. Однако кабаны, словно что-то почувствовав, остановились на самом краю поляны и, подняв кверху тупые носы, стали усиленно нюхать воздух.
Когда приблизился разноголосый лай собак, лесные животные как по команде бросились бежать в глубь леса, чтобы покинуть опасное место. Но несколько кабанов через поляну кинулись в сторону охотников. Селенин вскинул ружье, выстрелил и дикая свинья, резко мотнув головой, свалилась с ног. Выстрел Семена тоже оказался удачным. Другие охотники оказались менее удачливыми. Многим кабанам посчастливилось уйти невредимыми.
Едва низкое солнце склонилось за стройные сосны, казаки закинули тяжелые туши на сани и направили коней к заброшенной избушке лесника. И вдруг Селенин услышал короткий рев.
- Это медведь ревет, – тихо промолвил он.
- Тебе видней, ты же старый охотник, - ответил Чернавин.
- Смотрите – попадетесь медведю, – шутливо предупредил Перелыгин.
- Вот охотники – медведя испугались! – притворно изумился Шутемов.
- А если добудем медведя, как делить будем шкуру?
- Пока медведь не убит, нечего и шкуру делить, – лениво отмахнулся атаман. - Утром пойдем охотиться, а пока заночуем в старой избушке.
Через короткое время охотники добрались до сложенной из толстых бревен избушки, которая по самые окна утонула в земле. Кое-как раскрыв дверь, казаки сложили в углу вещи и занялись кто-чем. Одни казаки взялись разделывать тяжелую тушу дикой свиньи, другие натаскали дров из сухостоя и задали корма коням.
Вскоре между двумя соснами загорелся яркий костер. Легкий ветер, раздувая пламя, не давал затухнуть костру. Иногда он постреливал угольками и распространял пахучий смолистый дымок. Едва угли нагорели, на жаркий огонь повесили небольшие куски мяса и котел с водой. Бурно кипя, кипяток застучал металлической крышкой. Скоро приготовилось и мясо. Запеченное на огне мясо и чай на духмяных травах получились превосходными.
Ужинали в теплой избушке и при зажженной лампе с треснутым стеклом, часто мигавшей под слоем сажи от духоты и копоти. Все разговоры на время прекратились. Лишь иногда кто-нибудь произносил шутливые фразы. Когда ужин закончился, полились охотничьи истории. С кем что случилось, и кто что видел. А рассказывать было, о чем. Охота для казаков была не только забавой, но и опасным занятием.
- Однажды мы с Платоном пошли охотиться на кабанов. Засели в засаду и стали ждать, когда собаки выгонят диких свиней.  Через некоторое время из кустов на поляну выскочил кабан, - повествовал Семен Перелыгин, – я выстрелил - и промазал. И следом - выскочила целая стая диких свиней, а у меня ружье не заряжено.
- Эх, горе-охотник – целое стадо упустил.
- Самому обидно было!
- Как-то осенью мы с Никитиным отправились охотиться на косуль, – подхватил охотничьи байки Селенин. – Они выскочили на нас неожиданно. Никитин встал во весь рост, выстрелил и смазал. А косуля с ходу налетела на него, сбила с ног и давай топтать копытами. Если бы я не застрелил ее, то она бы втоптала его в землю. Я его спас от верной смерти.
- Да, много опасностей на охоте случается, – раздумчиво протянул Шутемов. - Немало казаков имеет в хуторе ранения от охоты.
И хотя охотничьи байки рассказывались уже не один раз, но все слушали их как будто впервые.
- Я, наверное, продам свое ружье, – вдруг сказал Семен.
- Да ты что, Семен, Платон вернется - охотиться будет.
- У него душа не лежит к охоте.
- Без охоты не прожить, человек с древних времен охотится.
- А где у тебя сейчас находится сын, Семен?
- Лежит в госпитале, – скупо ответил Перелыгин.
- Вернется - женим на Дарье Чернавиной.
- Да-а-а, Платон жених хоть куда.
- И Дарья тоже ничего! Будут любоваться всю жизнь друг на друга.
- Только бы война закончилась, – медленно проговорил Семен.
- Закончиться, не будет же она продолжаться вечно.
Надвинулась глухая уральская ночь и в лесу установилась удивительная тишина и спокойствие. На мглистом небе одна за другой загорелись яркие звезды и от искрящегося воздуха стало немного светлее. Но на небе пространство было намного ярче, чем на земле.
Подложив дров в печку, казаки, не раздеваясь, разлеглись на широком топчане. Голоса стихли и реплики зазвучали все реже и реже. Вскоре разговоры и вовсе прекратились. Кто-то из казаков попробовал завести новый разговор, но ему уже никто не ответил. Дружный храп известил, что охотники уснули.
Ясная ночь прошла скоротечно. Перед рассветом на небе появилась светлая полоска утренней зари. После этого звезды померкли, и темнота ушла на запад. Затем на востоке взошло негреющее солнце, и по всему горизонту распространился свет. Ворвавшийся в маленькое оконце солнечный лучик, известил охотников о том, что уже наступило утро.
Казаки нехотя поднялись, раздули огонь и, закусив вчерашним мясом, отправились в лес. Злой ветер, как бешеный кидался на деревья, трепал охотников, коней, но через час он успокоился, и в лесу наступила такая тишина, что охотники даже услышали, как под копытом осторожного лося хрустнула ветка. И вдруг кони, тревожно всхрапывая, заводили ушами и боязливо прижались друг к другу.
Собаки быстро нашли опасного медведя. Зверь вскочил из-под огромного корня поваленного дерева. Собаки сорвались с места и, подняв злобный лай, завертелись вокруг озверевшего животного. Рев медведя и лай собак слились в один шум. Стоя на задних лапах, зверь отбивался от собак. Одна из собак попала под удар и, дико завизжав, отлетела в сторону. Яростно рыча, медведь подмял ее под себя и мгновенно раздавил. Затем зверь оставил собак в покое и кинулся в сторону охотников. Чернавин навскидку выстрелил и пуля, пролетев сквозь зеленую хвою, воткнулась в медведя.
Собаки дружно накинулись на тяжело раненого зверя.
- Не стреляйте собак зацепите! – крикнул Селенин.
Смертельно раненый медведь яростно взревел и, собрав последние силы, уже мертвым обрушился на Семена. Казаки подскочили к Перелыгину и с большим трудом стащили с него тяжелого зверя. Собаки бросились терзать огромную тушу медведя.
Селенин отогнал собак, Семен тяжело встал на ноги, а Шутемов закурил трубку.
- Он же мог меня задрать, - растерянно сказал Перелыгин.
- А ты не задирайся на тех, кто сильнее тебя, - ответил атаман и казаки рассмеялись над шуткой, но Семену было совсем не до смеха.
Нахмурившись, Перелыгин немного сморщил губы.
- Никогда не теряй головы, когда охотишься на медведя, – обмолвился Никифор и, выпустив изо рта длинную струю дыма, выколотил трубку об дерево.
Солнце скрылось из виду, а из низин потянуло холодом. После полудня охотники сняли шкуру с убитого медведя, все собрали, сложили и кони зашагали из леса.
Казаки остались в восторге от охоты. К вечеру они вернулись в хутор.

***

В конце весны на Урале все живое пробудилось к жизни. Свежие листья и трава наполнили воздух потрясающим запахом. В солнечный день Дарья вышла из школы, чтобы попрощаться с учениками. Она радовалась, что смогла справиться со школьной работой, и что у нее все получилось. Следом за ней на улицу шумно высыпали дети.
– До свидания, Дарья Ивановна! 
- До свидания, дети!
Учеба закончилась, начались летние каникулы. Оставшись одна, девушка чуть-чуть улыбнулась и присела на скамью под липой. Медовые запахи цветущих черемух и яблонь наполнили хутор. Все казачьи дворы утонули в белом цвете.
По синему небу тихо плыли дымчатые облака и на земле отразились их серые тени. Вдруг одна огромная клубящаяся туча властно накрыла солнце и сквозь разрывы яркие солнечные лучи ударили по хутору. Все стихло под утренними лучами яркого солнца, переливным огнем загорелись стекла деревянных изб.
Солнечные лучи пригрели колени девушки, а вместе с ними раскрытую книгу со стихами Пушкина. Закрыв глаза, Дарья подставила ласковому солнцу смуглое лицо, и оно прикоснулось к нему горячими губами. Легкий ветерок обвеял лицо, шею и плечи девушки. Благодарно улыбнувшись солнцу и ветру, Дарья по-девичьи помахала им рукой: 
– Здравствуйте!
Вдруг на ветке синичка завела веселую песню. Дарья встала, протянула к ней руки, но птичка, испуганно вспорхнув с ветки, улетела. Скоро солнце разгорелось так сильно, что девушке стало приятно сидеть и слушать неуловимые звуки природы. Когда девичья душа запросилась в синеву неба, Дарья шумно вздохнула.
Неожиданно нахлынули непрошенные воспоминания. Прошлым летом хутор остался без учителя и в один из первых осенних дней казаки собрали круг и приняли решение, что детей должна учить Дарья Чернавина, но девушка наотрез отказалась от предложения. Вечером того же дня хуторской атаман пришел к Чернавиным.
- Иван, надо учить своих детей и лучше, чем Дарья нам не найти, – сказал Никифор и под его широкими усами проскользнула чуть приметная улыбка. - Поговори с дочерью, может, она согласится учительствовать.
Иван коротко позвал дочь:
 – Дарья!
Дочь вышла к отцу, сдвинув к переносице строгие брови.
- Атаман просит тебя стать учителем в хуторе. Я уверен, что ты справишься дочь, – ласково произнес Иван.
Внутренне он был рад, что жители хутора доверили своих детей его дочери.
- Попробуй, Дарья. Если не получится – не получится, тогда другой разговор. Но мы будем помогать тебе всем, чем сможем, – умоляюще попросил Никифор и его пунцовые щеки запрыгали на грубом лице.
- Хорошо, завтра я приду в школу, – отчеканивая каждое слово, ответила Дарья.
Обрадовавшись, Никифор протянул девушке ключи от школы и, Дарья, тяжело вздохнув, с неохотой взяла их. Пока она не передумала, Никифор быстро попрощался и с радостным видом ушел от Чернавиных.
Ранним утром Дарья отправилась в школу и сразу же окунулась в работу. Целую неделю она днем пропадала в школе, а вечером допоздна готовилась к урокам на следующий день.  Дети полюбили Дарью всем сердцем и говорили своим родителям, что она лучше прежнего учителя, хотя в первый же день они довели ее до слез. Дарья задала ученикам задание, но дети вместо того, чтобы решать его, стали шуметь и разговаривать на уроке. Не выдержав, Дарья расплакалась и ушла в комнату учителя.
Обескураженная Катя Перелыгина хмуро попросила Данилу:
- Поговори с Дарьей Ивановной, пускай вернется в класс. Скажи, что мы больше не будем, так себя вести.
Когда младший брат вошел в комнату, сестра сидела за столом, прикрыв заплаканное лицо ладонями.
Смутившись, Данила суетливо пробормотал:
- Тебя просят вернуться в класс. Сказали, что больше не будут шуметь.
- Иди, Данила, я сейчас приду.
Нахлынувшие воспоминания перебил звонкий цокот копыт. Дарья сидела на скамье тихая и грустная. Теплый ветер шумно перелистал страницы потрепанной книги. Дарья подняла голову и увидела Никифора верхом на коне.
– Здорово дневали, Дарья! – поздоровался атаман и поинтересовался. – Как у тебя идут дела?
Нестерпимо синие глаза Дарьи широко распахнулись:
 - Слава Богу, Никифор Евсеевич. Все хорошо идет.
– Спасибо за твою работу. Завтра в школу казаки придут делать ремонт.
Почтительно поклонившись, Дарья коротко улыбнулась.
- И вам спасибо, Никифор Евсеевич, за вашу заботу о хуторе.
Шутемов достал из-за пазухи потрепанную бумагу.
- Держи письмо от Платона, только что привез.
Мигом вскочив с места, девушка схватила тонкими пальцами долгожданное письмо и по ее губам снова расползлась приятная улыбка.
- Спасибо, Никифор Евсеевич!
Атаман ответно улыбнулся: Дарью в хуторе любили. Всегда веселая она всюду вносила тихую радость. Никто не мог отвести глаз от ее чистого взгляда. Каждый норовил сказать ей что-нибудь приятное и хорошее. Не было ни одного казака, который увидел девушку и не полюбил ее.
Особый склад ума привлекал к ней людей. Завидя ее, молодые казаки невольно заламывали папахи, а старики, глядевшие на мир грустными глазами, вдруг становились радостными. Удивительно, что до сих пор никто не сделал ей предложение.
Сдерживая нетерпеливого коня, Никифор проехал к церкви, а Чернавина, чуть не запрыгав от радости, ухватилась за исписанный листок обеими руками. Раскрыв конверт, Дарья чуть вздрагивающими губами начала читать письмо. Счастливая девушка читала и перечитывала его бесконечно. Письмо Платона было тоскливым и теплым. Простые бесхитростные слова взволновали ее сердце. Дарье даже почудился убаюкивающий голос казака. Она просто не могла оторваться от письма! Поглядев в синее небо, девушка бережно погладила листок рукой.
- Бог даст - увидимся! – беззвучно прошептала она.
Ветер принес от церкви приглушенный голос Прохора Селенина:
– Никифор, сходим к Чернавиным, хочу сосватать Дарью за своего сына.
– Да ты что с ума сошел! - отрезал Никифор. – Поздно ты спохватился.
– Но Дарье сватов никто не присылал, – вкрадчиво обронил Прохор.
Чувствовалось, что атамана очень удивило, как казаку могла в голову прийти нелепая мысль, которая никогда бы не пришла другому. Потому что все знали, что эта девушка любила только одного Платона.
– Не пойду и тебе не советую, – донес ветер ответ Шутемова.
Улыбнувшись, Дарья сложила письмо, пахнущее лекарствами, и убрала его в карман. Платон действительно нравился девушке. Он был стройным, широкоплечим, с русыми волосами и с серыми глазами. Дарья любила его сильные руки, его чистый взгляд и широкую улыбку. Ее радовали задор и живость казака. Впрочем, Дарья тоже уже вся заневестилась. Она ему ни в чем не уступала.
Вдруг девушка услышала, что приближаются чьи-то шаги. Она обернулась на шум шагов и увидела сына местного купца Банникова. Не доходя до нее, Федор остановился.
- Мы сегодня покидаем хутор, поэтому отец просит, чтобы вы забрали в школу книги из нашего дома.
- Передай, что я сейчас приду с ребятами, – с живостью откликнулась Дарья.
Девушка собрала детей и вместе с ними пришла к двухэтажному дому купца с парадным крыльцом на церковную площадь. Во дворе стояли три груженые разным скарбом подводы, две пролетки и немногочисленные жители хутора.
Анисим встретил Дарью с детьми на крыльце и шутливо поклонился:
- Проходите в дом.
На первом этаже стояли два больших шкафа для книг. На позлащенных переплетах играло солнце и пахло книжной затхлостью.
Купец густо пробасил:
- Забирай книги, Дарья. Не нашлось для них места на телеге. Пусть дети читают.
Дарья взглянула и обомлела - она таких книг в глаза не видела. Даже ничего не понимающий в этом человек сразу бы понял, что это достаточно дорогие книги, потому что они были в добротном переплете. Каких только книг тут не было. В одном шкафу стояли книги: Пушкина, Толстого, Лермонтова, Ломоносова, Тургенева, Давыдова, а в другом: Жуковского, Баратынского, Соллогуба, Гончарова, Полежаева. И многие другие русские поэты и писатели, которых Дарья не успела отметить.
- Спасибо вам, Анисим Гаврилович, за книги. Дети очень будут рады, потому что школа не имеет своей библиотеки. Будем рады снова увидеть вас в хуторе. – сказала Дарья. - Счастливого вам пути!
В голосе купца прозвучала робкая надежда:
- Спасибо, Дарья! Бог даст – свидимся.
Мягко ступая по земле, дети с радостью понесли книги в школу, а семья купца взгромоздилась на гужевой транспорт.
Едва Анисим вывел подводы со двора, жители разноголосо закричали вслед:
- Прощай, Анисим.
– Скатертью дорога!
- Пускай убирается ко всем чертям!
- Куда бежишь, если вся Россия в огне, - догнав подводу, спросил старый казак, но купец, ничего не ответив, поморщился.
Короткий обоз вышел за хутор и за конями потянулся шлейф пыли. Как только замирающие скрипы повозок пропали, толпа с шумом хлынула со двора. Люди разошлись по хатам, и хутор затих, как перед бурей.
Когда Дарья пришла домой, то сразу же увидела, что кошка Лиска с черно-белой шерстью держит в зубастой пасти серого воробья. Девушка мгновенно подскочила к ней, освободила маленькую птичку из ее острых зубов и выпустила воробья в раскрытое окно, откуда врывался в комнату свежий и чистый воздух. Счастливый воробей сделал круг перед окном, что-то радостно прочирикал и улетел в потревоженный мир.
- Передай Платону, что я его очень жду! – прошептала вслед спасенной птичке Дарья и, вытащив благословенное письмо, прижала к груди.
Ни разу не целованные губы девушки страстно прошептали:
- Приезжай скорей, казак! Я очень жду тебя!
Вечером она пришла на утес и долго смотрела в речную воду и на покрытые лесом берега. Ей так захотелось увидеть своего казака, что она неожиданно расплакалась.
- Хоть бы разочек его увидеть! – заломила в тоске руки девушка.
Глубокое чувство все сильнее и сильнее охватывало душу девушки. Хотя еще недавно она была совершенно спокойна. Девушка уже не могла обходиться без Платона ни одного часа. Теперь она отчетливо понимала, что любила только одного казака. Отныне Дарья каждое утро просыпалась с одним и тем же именем на губах и это имя было Платон.

***

И Перелыгины, и Чернавины уже давно приготовились к венчанию Платона с Дарьей. Они хотели справить такую пышную свадьбу, чтобы о ней в хуторе потом долго толковали. В свадебных хлопотах родители Платона и Дарьи даже крепко подружились. Но от Платона уже долго не поступало никаких известей, поэтому неотступная тревога терзала сердце Дарьи.
Каждый день девушка выезжала на дорогу и, бросив поводья на холку лошади, из-под ладони всматривалась вдаль. Вот и сегодня Дарья отправилась на дорогу и, выехав на самый длинный участок дороги, спрыгнула с лошади.  Девушка присела на придорожный камень, заслонила ладонью глаза от солнца и стала безотрывно смотреть в конец дороги. Прошло полдня, но на дороге не появилось ни одного человека. От переживаний тихий вздох тронул губы Дарьи, а возле грустных глаз, обведенными густыми тенями, собрались тонкие морщины.
На красивом лице Дарьи выросла неизбывная печаль. Казачка и днем, и ночью переживала за Платона. Иногда ей приходила в голову мысль, что казак просто не хочет к ней возвращаться. Какая-то неизвестная тоска поселилась в ее душе. Целыми днями Дарья предавалась думам о Платоне, и редкую ночь казак не являлся к ней во сне. Она берегла мысли о любимом казаке, как святыню. С этих пор она стала сдержанной и молчаливой. Скука и печаль полностью овладели девушкой.
Не приносили успокоения ни посещение церкви, ни веселые дети. Дарья не охотно поддерживала их разговоры. Горькие мысли совсем утомили девушку. Дарье недоставало ее любимого казака, без него ей было скучно. Как рыба без воды, так и Дарья не могла жить без своего Платона. Девушка так сильно влюбилась в него, что в ее сердце не оставалось свободного места.
Дарья бралась за любую работу, чтобы отойти невеселых мыслей и всеми силами стремилась отрешиться от тревоги, но они так рвали ее душу, что даже домашняя работа не отвлекала от тоскливых дум. От них в голове Дарьи туманилось, а сердце будто кипятком обливалось. Не находили себе места и мать с отцом, видя страдания свой дочери.
“Что поделалось с ее любимым казаком?? Почему его до сих пор нет? Неужели разлюбил свою казачку?” – спрашивала сама себя девушка и не находила ответа.
Наступил вечер и, расползшийся туман запутался в зеленой траве.  Дарья снова возвращалась в хутор ни с чем. Она скакала, не управляя лошадью. Неожиданно Марта свернула к утесу.
- Ты куда, Марта? Впрочем, давай заедем.
Как только лошадь пришла на берег, Дарья соскочила на землю, подошла к краю утеса и ей стало страшно. Высота была такой, что можно разбиться насмерть.
“Если ты не вернешься, то мне не жить без тебя” – вдруг промелькнула в ее голове страшная мысль.
Дарья присела на камень, и долгое время сидела без движения. Устав ждать, лошадь стала нетерпеливо теребить ее за плечо мягкими губами и девушка, очнувшись, сказала животному, как человеку:
- Счастье, Марта, что вольная птица. Сядет туда, куда захочется. Поехали домой, Платон сегодня не вернется.
Лошадь согласно закивала головой и Дарья, легко запрыгнув в седло, поскакала в хутор. Во дворе девушка соскочила с лошади, запустила ее на конный двор и ушла в хату, где ее уже ждал горячий ужин.
Наскоро поужинав, Дарья помогла матери прополоскать и развесить на веревках белье. Когда она легла спать, в комнату тихо вошла Анастасия Васильевна и с тревогой посмотрела на печальную дочь. Бессильно опустив глаза, Дарья лежала молча.
- Что ты убиваешься зря? Жив Платон, скоро вернется. Я это чувствую.
- Спасибо, мама, ты меня успокоила.
После слов матери Дарья засияла радостной надеждой. Грустная и безучастная ко всему дочь, заметно оживилась.
- Не езди больше на дорогу. Просто жди, он сам приедет.
- Я бы рада мама быть спокойной, да только тревога меня обуяла.
Мать хмурыми глазами уставилась на дочь и поняла, что настаивать было бесполезно.
- Все будет хорошо. Приедет Платон - свадьбу сыграем. Мы вам уже припасли приданое. В сундуке лежит: столовая посуда, постельное и нижнее белье, да и серебро мы скопили для вас. Отец даже револьвер припас Платону. Негоже казаку быть без оружия. Все готово к вашей свадьбе.
- Давай платье померяем?
- Сейчас принесу.
Мать вышла из комнаты и быстро вернулась со свадебным платьем. Девушку охватило сильное волнение, ее щеки раскраснелись. Дарья при помощи матери надела красивое платье, подбежала к длинному зеркалу и стала разглядывать себя со всех сторон.
- Ну, как? – улыбнувшись, спросила она и густо покраснела.
- Это платье на тебе хорошо глядится, дочь. Светлый цвет тебе к лицу.
Настроение девушки немного улучшилось, Дарья вся искрилась.
- Какая ты красивая в этом платье!
- Правда?
Дарья действительно в эту минуту выглядела прекрасно.
- Да! Замуж выйдешь за любимого - то-то у тебя будет счастье, то-то будет жизнь, - ответила мать и вдруг вспомнила свою жизнь: - А у нас никакой свадьбы не было. Иван пришел со своими родителями и с бутылкой. Вот и вся свадьба. Мне всего-то семнадцатый годок шел. Много слез я пролила пока со свекровью жила. Больше года я не видела жизни, поэтому отец хочет сыграть громкую свадьбу. Своей не видали - хоть вашу поглядим.
- Хорошо я постараюсь быть веселой. Только бы Платон вернулся, а то без него у меня не будет никакой жизни.
- Он обязательно вернется - иного и быть не может. Вы же искренно любите друг друга.
- Мама, я не представляю себе другого мужа. Мое сердце нашло единственного казака. Мне другой муж не нужен.
- Ох, дочь! Жизнь длинная – все еще будет у вас. Поживешь на свете, всего натерпишься. Лишь бы не колотил тебя и другую себе не завел.
- Кто? Платон? Что ты, мама? Он никогда не посмеет поднять на меня руку. Он очень меня любит.
- Дай Бог!
- Мама, он даже дышать на меня боится! Платон сказал, что всю жизнь будет любить меня, – со страстным увлечением воскликнула Дарья.
- Казаки чего только не скажут, чтобы завоевать сердце казачки.
 - Платон другой, он не такой как все.
- Молись Божьей Матери она не оставит тебя в беде, - произнесла Анастасия Васильевна и ушла спать, а в сердце девушки ненадолго поселилось праздничное настроение. 
Дарья обратила взор на темный лик Божьей Матери на Табынской иконе и, сложив крестом руки, стала читать молитву:
- Наста днесь пресветлый праздник, Пречистая дева, честныя Твоея Табынския иконы, Владычице, яже паче лучей солнечных возсия …
Не отрывая глаз от лица девы Марии, девушка молилась искренно. Ее слова шли от самого сердца, а душа была в молитвах. Они звучали с таким страданием, что вокруг все примолкло. Она даже чуть прослезилась.
- Матерь Божья, оставь мне Платона живым. Я каждый день буду тебе молиться, и жечь лампаду перед тобой!
Несмотря на то, что Дарья молилась со страстным чувством, лик Божьей Матери все равно остался темным. Хотя издревле было широко известно, что она открывает свой лик избранным людям.
Впервые образ Святой Богородицы явился дьякону в шестнадцатом веке в селе Табынском, расположенном в ста верстах от Уфы. В далекий день один дьякон возвращался с покоса домой через соляной источник и вдруг услышал чей-то голос. Вначале он подумал, что ему почудилось, но голос вновь повторился. Осмотревшись по сторонам, дьякон заметил возле источника икону и с радостью принес в монастырь. С этих пор Табынская икона Божьей Матери стала предметом всеобщего почитания монастырской братии, местных жителей и уральских казаков. Она исцеляла, успокаивала, помогала и защищала семью с домом.
Однако в восемнадцатом веке во время башкирского бунта монастырь разрушили, и святая икона бесследно пропала. В следующий раз Табынскую икону Божьей Матери на том же месте и на том же камне обнаружили двое башкир. Из ненависти к другой вере один из них начал ее рубить, однако она осталась неповрежденной, но это не осталось без последствий для обоих башкир. За совершенное кощунство над иконой они тут же ослепли. Правда один из них тут же раскаялся в своем поступке и прозрел. Обрадованный башкир принес икону Божьей Матери в село Табынское, рассказал о случившемся жителям и люди в радости отнесли икону в отстроенный заново монастырь.
Неожиданно Дарье привиделось, что по щекам Божьей Матери сбежали слезы.
- Что случилось? – опасливо вскликнула девушка и, подскочив к иконе, посмотрела на нее испуганными глазами.
Дарья провела по темному лику Божьей Матери белой рукой и не почувствовала влаги. Сердце девушки мучительно забилось, а к горлу подступили рыданья. И хотя она всеми силами пыталась удержать слезы, но они хлынули из ее глаз неудержимо. Обычная веселость из девичьей души куда-то пропала.
- Зачем я плачу? Ничего же не случилось. Может это игра света. 
Каждый день у Дарьи проходил в тоске и думах, и они все время росли. В воспоминаниях девушки светлым образом вставал тот, кому девушка отдала свое горячее сердце. Дарьина душа истомилась от неизвестности и неизбывной тоски. Несмотря на обещание матери, она снова становилась печальной.
Дарья с утра до вечера стирала, стряпала, ухаживала за животными и подолгу сидела у окна, чтобы отвлечься от тяжелых дум. В свободное время девушка читала молитвы, но чуть ли не каждую ночь ей снились тяжелые сны. Дарья даже подумала, что они неспроста к ней приходили. Они как будто на что-то ей указывали. И хотя ее сердце всегда чувствовало беду, но что предвещали ей ночные сны, она не могла понять.
И все же, несмотря ни на что, Дарья продолжила жить светлыми надеждами на скорую встречу и на счастливую жизнь с любимым человеком. Каждый божий день она вставала на колени перед иконой и зажженными лампадами и усердно просила Бога, чтобы Гражданская война не разрушила ее счастье.
В это время в хуторе царил беззвучный покой.

***

Утром Перелыгин вставал и делал то, что он делал каждый день: одевался, мылся, брился. И скоро его здоровье улучшилось настолько, что он запросто мог заниматься личными делами. Но о полном выздоровлении не могло быть и речи. После ранения он ослабел и по утрам ему с кровати подниматься было трудно, потому что боль сразу же отдавалась во всем теле. Хотя рана хорошо затянулась, оставалась только краснота на месте ранения.
Однажды утром Платон привел себя в порядок и отправился на последнюю перевязку. В перевязочном кабинете была все та же сестра милосердия, которая очень походила на его Дарью. Она приятно улыбнулась, и добрая улыбка сделала ее лицо красивым. Платон заметил, что во взоре Елизаветы промелькнули живые искорки, а на щеках появились маленькие ямочки.
Загоревшийся взор казака поддался обаянию сестры милосердия. Его строгое лицо смягчилось, и он невольно залюбовался ею, невольно проявив восхищение. При этом его охватило странное беспокойство. В ее образе и ее глазах было то, чего не было в других девушках. Своим ясным взором она, как будто пронзила его душу. Казак испытал волнующее чувство, которого давно не испытывал и почувствовал молодую радость. Это чудесное ощущение казаку было знакомо. Такое не раз случалось при встречах с Дарьей, но все же к своей казачке у него было совсем иное чувство. Оно было настоящим и полностью владевшим его душой и сердцем.
Перелыгин безотрывно загляделся на Елизавету, как на икону, облив строгим взором лицо молодой женщины. Печаль придавала прелести ее красивому лицу. Сестра милосердия смутилась пристального взгляда Платона. Ее лицо с правильными чертами невольно дрогнуло и появился румянец. Но через минуту на красивое лицо девушки вернулось строгое выражение. Зябко поведя плечами, она поправила тонкими пальцами белый воротник на обнаженной шее.
- Не мешайте мне работать.
Сердце Платона неровно и сильно забилось. Он стоял не в силах сдвинуться с места. Хотя это произошло в одно мгновение, но Платону показалось, что оно длилось очень долго. Красавица пленила казака, в его душе стало свежо и чисто. После первого чувства недоумения в душе Платона воцарилась радость. Не один раз в его сознании возникал в те дни миловидный образ сестры милосердия. Потом она всю дорогу неотступно преследовала казака. Это чувство не покинуло его до самой встречи с Дарьей.
- Спасибо и до свидания, – попрощался Платон, едва сестра милосердия закончила перевязку.
- Ваши слова подразумевают следующие свидания, но будет лучше, если вы больше не вернетесь к нам. Может быть, я говорю грубо, но пусть это будет так. Прощайте!
- Прощайте!
- Идите к доктору он вас ждет.
Перед тем как войти в кабинет доктора, Платон посмотрел на свое отражение в зеркало и не узнал себя. Казак изменился настолько, что перед ним стоял будто чужой человек.
Удивленно качнув головой, он отворил дверь и вежливо спросил:
- Разрешите войти?
- Входите, как вы себя чувствуете?
- Мне кажется, что хорошо, – уверенно ответил Платон.
- Надоело лежать? Ну что ж я вас больше не могу держать.
- И я смогу продолжить службу? – с радостью спросил Перелыгин.
- Об этом не может быть и речи, – доктор внимательно поглядел на казака. – Сейчас вы к ней не годитесь. Вы нуждаетесь в длительном отдыхе. Не раньше, чем через год-два здоровье ваше восстановится. Поезжайте домой и выздоравливайте. Идите к главному врачу, он вас выпишет.
- Спасибо, доктор! Прощайте!
- Прощай, казак! Я думаю, что тебе незачем будет возвращаться на службу. Скоро все закончится.
Приоткрыв дверь, Платон удивленно приподнял брови и хотел что-то сказать, но неожиданно передумал.
- Подождите! – вдруг окликнул доктор. – Возьмите последнюю нательную иконку. Это великие княжны во время европейской войны прислали в госпиталь. Придет беда - она тебе обязательно поможет. Казаки говорят, что помогает.
Перелыгин взял иконку и, зажав ее в руке, вышел из кабинета. Вскоре Платон выписался, получил документы и, покинув госпиталь, сразу же отправился в казарму.
Стоял тихий, теплый день и на деревьях нахохлившиеся вороны кричали друг на друга. Путь до казармы оказался недолгим, у ворот казака остановил часовой в небрежной позе.
- Куда идешь?
- В сотню возвращаюсь, я в госпитале лечился.
- Здесь никого нет, всех казаков отправили на фронт.
- Но там находится мой конь и личные вещи.
- Иди к дежурному офицеру.
Перелыгин прошел в дежурную комнату и предъявил офицеру командировочное удостоверение на отдых. Дежурный поставил печать в удостоверении, выдал жалованье, личные вещи и отвел в конюшню.
- Фронта больше нет, поэтому дождись возвращения своей сотни и вместе с ними уйдешь.
Ночью луна прорвалась сквозь тучи и с удивлением поглядела на уснувшего казака в опустевшей казарме. Задолго до утра звезды побледнели и одна за другой погасли. Затем возникли утренние сумерки и сонная тишина. Потом на востоке в широкую полосу рассвета устремился белый свет и на горизонте взгромоздилось горячее солнце. Едва вся земля осветилась, слабый ветерок загулял по улицам и растрепал верхушки деревьев.
День наступил тихий и светлый.
Когда вечером в казарму вернулась небольшая горстка молодых казаков, Платон жадно спросил:
- Слава Богу, казаки! Где остальные?
- Погибли, остались только те, кого ты видишь.
- Что случилось?
Казаки оживленно заговорили.
-  Вся территория занята красными, поэтому нам надо уходить в Сибирь или в Тургайскую степь, - высказал общую мысль Павел Селенин.
- Нет, нужно возвращаться в Старый Хутор! – решительно возразил Роман Чернавин.
- Что мы забыли в тургайской степи или в Сибири? – поддержал его Матвей Никитин. - Не пойдем к киргизам или сибирякам!
Осип Шутемов казался изнуренным и раздражительным.
- Воевать нужно! Либо грудь в крестах, либо голова в кустах! – горячо воскликнул он и его поддержали другие казаки.
- По-другому и быть не может! Казак это, прежде всего воин. Мы не можем сидеть и ждать, когда нас всех перебьют. Зачем навязывать нам новые правила, ценности и чуждые перемены? Ведь у нас традиции веками складывались. С нами не хотят разговаривать как с равными. Мы или должны безоговорочно подчиниться, или навсегда отказаться от своей прежней жизни. И то, и то одинаково неприемлемо для нас. Это же смерти подобно.
- А как я смогу зажить другой жизнью, если мои предки до седьмого колена были казаками. Проще умереть и не жить, чем перестать быть казаком. Это же для нас, как глоток свежего воздуха. Разве мы можем без боя отказаться от казачества?
- Не горюйте казаки: с нами Бог! –  воскликнул Осип.
- С нами Бог! – откликнулся Матвей.
- Однако от нас теперь ничего не зависит, – устало проговорил Роман.
- Эх, а что сейчас творится на казачьих землях. Многие станицы сгорели. По всей казачьей земле не осталось ни одного не тронутого хутора или станицы, а некоторые совсем исчезли, как будто там никогда и не жили казаки. Вся земля превратилась в пустыню. В уцелевших станицах остались в основном женщины, старики и дети. Мы заплатили огромную цену, выступив против большевиков, – сокрушенно покачал головой Павел.
- Что правда, то правда.
- У нас последняя победа была, когда мы разбили Чапаева в Лбищенске, а потом мы только отступали.
- Как это случилось? – спросил Платон.
Часто моргая ничего не выражавшими глазами, Селенин стал рассказывать:
- Мы тайно подобрались к Лбищенску и ударили ранним утром. Спросонья они не знали куда бежать, потому что мы стреляли отовсюду. Красные отступили к реке, поплыли на другой берег, но и в воде наши пули их настигали. В этом бою погибло очень много чапаевцев и немало сдалось в плен. С нашей стороны потери оказались невеликими.
- Чапаев погиб?
- Чапаев в бою получил тяжелое ранение. Во время отступления его на заплоте переправили на другой берег и там схоронили.
Казаки смолкли под впечатлением рассказа, а Платон ушел в тяжелые мысли, ломая голову над тем, как поступить в сложившейся ситуации. Никогда на его душе не было тягостного и противоречивого чувства. Какой смысл идти туда, где все валится в тартарары? Лучше уж возвратиться в родной хутор. Там старикам не на кого положиться. Они их единственная и слабая защита.
- Утром двинемся в Старый Хутор, – твердо решил Перелыгин и строго добавил хриплым голосом: – На молитву папахи долой!
Помолившись и спешно поужинав, казаки сложили свои думные головы на подушки и всю ночь слушали, как за окном шумел и не умолкал разросшейся верхушкой тополь.

***

Летом одна тысяча девятнадцатого года Белая Армия перешла в наступление и достигла временного успеха. Но затем она выдохлась и началось повсеместное отступление белых на восток. В июле – августе на Урале установилась советская власть, а в сентябре под Актюбинском Оренбургское казачье войско потерпело тяжелое поражение от Красной Армии. В то же время атаман Дутов с остатками войск ушел в Семиречье и там соединился с атаманом Анненковым.  Только атаман Толстов Уральского казачьего войска из последних сил держался за свою территорию.
Скоро хуторские казаки отправились из Актюбинска в Старый Хутор. К этому времени на Урале уже прочно установилась печальная и унылая осень. Деревья в перелеске стояли, словно облитые разноцветными красками. Сухие листья с шуршанием падали на землю. В степи тихо шептались травы и громко кричали птицы. 
Вечером осеннее солнце скатилось за горизонт. Дорога тянулась с юга на север серой лентой, то выгибаясь, то выпрямляясь. Из-под копыт лошадей крупными облачками летела пыль, покрывая всадников тонким слоем пыли. Впереди за косогором показалась небольшая речка. Над самой водой висли могучие ветви старого тополя.
- Стой! Здесь разобьем стан на ночлег, – спрыгнул с коня Перелыгин возле развесистого дерева. – Лучшего места нам не найти.               
Усталые казаки посыпались на землю, как горох из мешка. Лица их были строгими и пыльными. Они выглядели, как крестьяне после тяжелого труда на поле. Казаки вначале походили, разминая затекшие ноги, а затем стали выбивать из одежды мелкую пыль.
Взмыленных коней расседлали и тут же отвели на водопой. Кто-то въехал на лошадях прямо в воду. Подрагивая всей кожей, животные жадно хватали губами с поверхности реки холодную воду. Потом напоенных коней стреножили и пустили пастись по рыжей траве. Тяжело дыша, рысаки рвали мягкими губами сухую траву.
- Умыться бы в речке, – устало сказал Осип Шутемов.
Скинув с себя пыльную одежду, казаки по густой траве прошли к реке. У казаков поднялось бодрое настроение. На берегу поднялся шум и гвалт. Они вымылись, натянули на влажные тела одежду и поставили палатки, а потом с шутками-прибаутками натаскали сухих дров.
На берегу взвился серый дымок и костер разгорелся ровным пламенем. Петр Вальнев повесил на огонь большой походный котел, огромный чайник и стал готовить горячий ужин. Осип Шутемов с Павлом Селениным зашли в реку с бреднем и, раскинув от берега до берега, потащили его против течения. Иногда рыбаки выходили с бреднем на берег и, вывалив на траву серебристую рыбу, снова заходили в реку. Рыбешка попадалась разная, но в основном это были чебак и окунь. Вскоре на берегу образовалась большая кучка из рыб.
Как только из котла повалил вкусный парок, душистая уха заплескалась через край и зашипела на раскаленных углях. Варево получилось густым и пахучим. Перекрестившись, казаки подсели поближе к котлу и тесно сгрудились вокруг огня. Однако места всем около костра не хватило. Обжигаясь, казаки слизывали с губ и ложек густой жир.
- Какая вкусная уха, братья!
- Давно не хлебали ушицы на свежем воздухе.
- Гляди не лопни от еды.
- Ну ты скажешь! От ухи еще никто не пропадал.
Казаки ели уху так дружно, что у Павла сломалась ложка.
- Вот навалился - даже ложка сломалась.
- Наверное, уха слишком наваристой оказалась.
Когда запыхтел огромный чайник, казаки отведали горячий чай.
- Ну что, – улыбаясь, сказал Матвей, когда все насытились, - с доброй песней и путь короче, и жизнь краше, и смерть легче. Споем нашу любимую песню.
Захмелевшие от сытости головы кружились, а глаза сами собой слипались. Но Матвей Никитин раздвинул меха гармони, откашлялся и баритоном запел старинную уральскую песню:

Держались мы три дня, две ночи,
Две ночи долгия, как год,
В крови и, не смыкая очи.
Затем мы ринулись вперед...

Казаки подхватили песню басистыми голосами, и песня разнеслась по речной долине. Она звучала так громко, что даже птицы притихли, слушая казачью песню.
Платон с закрытыми глазами раскачивался из стороны в сторону и беззвучно шевелил губами. Среди молодых и дружных голосов у Осипа был самый душевный голос. При этом его глаза сияли, как у начищенного самовара.

Мы отступали; он за нами
Толпами тысячными шел,
И путь наш устилал телами,
И кровь струил на снежный дол.

Лихая песня взвилась в небо и унеслась за вечернюю падь. Едва шумная и полная тревоги песня замерла, в чистом воздухе стало совсем тихо. Песня разбередила казаков, они крепко призадумались над тем, что им судьба приготовила. Так ничего и, не поняв, они дружно загомонили.
- Веселы привалы, где казаки запевали!
- Люблю наши казачьи песни. В них столько удали и простора, что они берут прямо за сердце.  Их подолгу слушать хочется. - Платон поднялся на ноги и вдруг спросил: - А кто такие казаки? Откуда они взялись?
- По Карамзину – беглый люд, – с иронией сказал Осип.
- А если глубже копнуть?
 Матвей повел плечом и с горячностью сказал:
- Беглые? Бежали на судоходную и многолюдную реку? Под самый бок Турецкой империи? Тогда бежали в какие-нибудь бы дебри, где б их никто не сыскал. И сидели там ниже травы, тише воды. Так нет же, они беспокоить и бить турок начали. От испуга, что ли стали вдруг храбрыми и искусными воинами?
- Казаки не вели своей истории. Кто теперь скажет, откуда казаки пошли.
– Не морочьте себе голову! Казак от казака ведется. Казаки есть и всегда будут, потому что не формой славен казак, а духом.
- Русские мы – ничем не отличаемся.
Шутемов с улыбкой посмотрел на него и молча покивал головой.
- А ведь многие казаки пошли за красными и выступили против казаков.
- А казаки ли они? Это, наверное, те самые и есть беглые, которых мы напринимали в казачество на свою голову. Потом царские генералы повели против потомков беглых крестьян и каторжников. Они не понимают, что и сами сидят на пороховой бочке. После нас возьмутся за них, - промолвил Матвей.
Платон подошел с ружьем близко к реке.
- Кто сможет так выстрелить?
Перелыгин выстрелил по поверхности реки, и пуля, как плоский камень, пущенный из руки, поскакала по воде, оставляя за собой волнистый след брызг, фонтанчиков, прежде чем на излете скрыться под водой. Осип покачал головой то ли от удивления, то ли восхищения. Многие попробовали повторить этот прием, но ни у кого не получилось.
-  Ну, ты даешь, Платон! – восхитились казаки.
Скоро небо затянули непроглядные тучи. Костер, догорая, выбросил в небо снопы искр и в самое небо потянулся тонкий дымок. Притих тополь, перестала плескаться рыба в реке. Налетевший порыв ветра растрепал тополиную листву, тихими песнями залились степные птицы. Тишина постепенно завоевывала степь.
Осип расшевелил палкой костер и глубоко задумался, глядя на красные угли.  Слабый огонь угасал, становилось темно. Казаки у костра тихо переговаривались о предстоящей дорожке.
- Всем отдыхать. Двое встанут в караул, – распорядился вскоре Платон.
Ночная мгла укрыла все, не стало видно где земля, а где небо. Только на черном небосклоне мерцали редкие звезды. Немного потолковав, казаки расположились в палатках, сложив головы на снятые седла. Говор на берегу реки стих. Сраженные усталостью казаки уснули в один момент. Только редкие голоса диких птиц нарушали установившуюся тишину.
Наутро казаки проснулись от сильного дождя. Все небо заволоклось черными тучами. Тяжелые струи ударили по палаткам. Не стоило выходить наружу, чтобы убедиться, что дождь льет как из ведра.
В небе поминутно сверкала извилистая молния и неумолкаемо грохотало. Один раз так раскатисто громыхнуло, что заложило уши. Затем заиграла далекая молния и все пространство за сплошной стеной из воды, замигало. Палатки, старый тополь и река во тьме то появлялись, то снова исчезали. Огромный тополь, качаясь из стороны в сторону, грозно зашумел желтой листвой. В природе творилось что-то невообразимое. Мокрые кони испуганно озираясь по сторонам, дико ржали и рвались с привязи.
Дождь все время усиливался, но вот гром отгремел, синие молнии погасли и небо мало-помалу прояснилось. А потом как ни в чем не бывало, из-за туч на горизонте выглянуло ликующее солнце. Под его лучами земля задымилась и воздух огласился неумолкаемым пением птиц. На востоке от солнечных лучей зарделся лес, на сухой листве блеснули дождевые капли.
Казаки торопливо перекусили и, оседлав коней, тронулись в путь. Дорога спустилась в низменность, впереди забелело. Неожиданно навалился туман –белый, как молоко. Видимость резко ограничилась, потому что он старательно закутал все пространство. Туман с каждой минутой становился все гуще и гуще. Но ждать, когда он сойдет, было некогда.
Ничего не видя из-за мутной пелены, казаки негромко перекликались между собой. В холодном тумане испуганно храпели и ржали лошади. Однако через три версты туман стал распадаться на мелкие кусочки. Едва солнце поднялось высоко, туман в низине иссяк, и дорога свернула за островерхий холм.
И вдруг из-за него выскочил на коне Селенин и еще издалека хрипло известил:
- Впереди село!
Казаки пронеслись мимо села и деревьев в разноцветных платьях. Ветер грубо срывал с них желтые листья, медленно кружил в остывшем воздухе и резко швырял на землю.
Когда с неба упал крик диких птиц, вновь прискакал Селенин.
- Впереди движется большой обоз. Это могут быть красные!
- Всем в овраг! – решительно скомандовал Платон.
Казаки спустились в овраг, заросший мелким кустарником, и уложили коней на бок. И хотя овраг был недостаточно глубоким, но он все же скрыл казаков от постороннего взгляда. Густые клубы пыли приближались все ближе. Мимо казаков не останавливаясь, на рысях прошла длинная колонна. Кавалеристы, тачанки с пулеметами наполнили воздух неимоверным шумом. Земля загудела от множества копыт и бряцанья оружия. Слитный шум перекрывал все другие звуки. В овраге даже не слышался легкий храп лошадей.
Платон пригляделся к колонне и вдруг увидел, что от нее отсоединился одинокий всадник и направился в сторону оврага. Осип передернул затвор винтовки, однако кавалерист, не доскакав до оврага, неожиданно повернул назад.
- Если бы произошел бой, нас бы никого не осталось, – негромко прошептал Осип.
Поток красногвардейцев, то пропадал в низменности, то снова появлялся на возвышенности. Но скоро все промчалось и заволоклось плотной тучей пыли. Только что наполненная неимоверным шумом степь, стихла. Однако не успела пыль до конца рассеяться, как на горизонте показалась еще группа всадников.
В эту минуту Платон выбирался из оврага, поэтому Осип схватил его за рукав:
- Погоди не выходи!
Затаив дыхание, Платон прижался к земле, но в выражении его глаз был не испуг, а спокойствие. Перелыгин все время оглаживал коня, чтобы тот не вздумал заржать.
- Заночуем здесь, а по утру отправимся в путь. Всем дрыхнуть кроме дозорных!
Беспокойно переночевав в молодом овраге, казаки спозаранку поднялись и, крадучись приготовили завтрак. В утренней темноте никто не смог разглядеть у друг друга выражения лиц. Едва восточный небосклон зардел тонкой полосой рассвета, казаки простились с ненадежным убежищем, и кони застучали подкованными копытами по уральской степи.
Предвкушая скорую встречу с родными и близкими, казаки с радостью двигались к Старому Хутору. И чем ближе они подъезжали к родным местам, тем отраднее становилось в их сердцах. 

***

Каждое утро Дарья седлала белую лошадь и выезжала на проглядываемый участок дороги. Она подолгу вглядывалась вдаль и ни с чем возвращалась домой. Назавтра девушка снова выходила на дорогу, смотрела из-под руки на дымную даль, но любимый казак не появлялся на горизонте. Однажды, когда солнце уже свернуло с полудня и залило ослепительным блеском всю землю, в клубах пыли показался одинокий всадник.
- Мне тоскливо без тебя. Я хочу, чтобы это был ты, – прошептала Дарья.
Девушка всем сердцем почувствовала, что это едет Платон. Их сердца, как будто подали друг другу добрую весть. Девичья душа затрепетала радостью. Приподнявшись на стременах и, защищаясь ладонью от солнца, Дарья пыталась разглядеть хоть что-нибудь.  Ее глаза, то ширились, то узились, но всадник расплывался перед глазами.
- Это Платон, – наконец сказала она уверенным голосом, прижав руки к девственной груди.
В ней все затрепетало от радостного ожидания. Всадник подъезжал все ближе и ближе. Теперь его можно было четко разглядеть. Дарья поняла, что она не ошиблась. Это о нем ее сердце болело. Это о нем она ежедневно думала. И только в нем она видела свое счастье.
Девушка неприметно смахнула тонкими пальцами слезу и пронзительно крикнула, с трудом сдерживая счастливые слезы:
- Платон!
У Дарьи родилось восторженное чувство, ее сердце зажглось необыкновенной радостью. От глубоких вздохов девичья грудь трепетно двигалась. Девушка рванула повод, и лошадь поскакала быстрой рысью, высоко вздымая жилистые ноги.
Платон с письмами девушки за пазухой пришпорил коня так, что тот взвился на дыбы. Расстояние между всадниками стремительно сокращалось. И вот они уже встретились. Перелыгин подъехал к девушке не без волнения. Дарья вскинула на казака ясные глаза и ее выразительные губы, милостиво улыбнулись. Казачка пленила Платона подернутыми печалью глазами. Очаровательный взгляд Дарьи проник казаку прямо в душу.
“Ее глаза вовек не забудешь”, – подумал он, и его лицо просияло радостью.
Платон крепко прижал к своей груди родную девушку и ее руки обвили его. Перелыгин даже почувствовал, как у нее стучит сердце. Веселый день совпал с радостным возвращением Перелыгина.
- Здорово дневали, Даша! –  с задорным блеском в глазах воскликнул он.
Глаза девушки дрогнули и печаль с лица пропала, ее охватило широкое безграничное чувство. Чернавина давно не испытывала такой радости. Она глядела на Платона весело и просто. Дарья, как будто и не знала бед и печалей, но это могло только показаться, потому что без любимого человека жить в долгой разлуке для нее было невозможно. У Дарьи душа была теплая и особенная - не такая как у всех.
- Слава Богу! – с едва уловимой прелестью ответила девушка и снова улыбнулась светлой улыбкой. – Я все глаза проглядела, все смотрела - не едешь ли ты.
Широко распахнув блестящие глаза, Дарья одарила Платона улыбающимися глазами. В уголках ее губ подрагивала готовая в любой миг вспыхнуть улыбка. Это придавало ее лицу трогательное выражение, на нее нашло сильное чувство умиления.
Дарья взглянула на казака внимательным взглядом. Каждая черточка на его лице была ей мила. Острые глаза, прямой нос, крепкие скулы и сросшиеся брови над переносицей, и уверенность в себе выдавали в нем сильного человека. Чернавина заметила, что Перелыгин изменился и сильно повзрослел. Он похудел, а взгляд стал более строгим. Она была удивлена происшедшей с ним переменой.
Платон тоже с восторгом загляделся на Дарью. Он рассматривал ее до мельчайших подробностей и подумал о том, что она похорошела за время их разлуки. За год девушка стала еще лучше, и он восхитился ею. Платону нравились ее продолговатое лицо с нежными губами и лучистыми глазами. Его восхищали ее волнистые, густые волосы, тонкая шея и мягкий подбородок. Изогнутые брови с пушистыми ресницами и синие задумчивые глаза делали лицо девушки миловидным. Она была самой привлекательной девушкой ближайших хуторов. Дарья выглядела в этот день прекрасно. Платон обнаружил в ней знакомое очарование. Девушка нравилась ему до головокружения.
- Какая ты красивая, – не удержавшись, сказал Перелыгин.
Чувствуя на себе его нежный взгляд, Дарья рассмеялась звонко и непринужденно. Глядя в ее сияющие радостью глаза, казак почувствовал, как его сердце наполнилось счастьем. По расцветшему лицу девушки, он понял, что она тоже обрадовалась его возвращению. От восторга Платон позабыл все слова, которые готовился сказать Дарье. Они куда-то разом подевались.
- Наконец-то мы с тобой встретились, - с видимой радостью проговорил Платон. - Я год не был дома. Как там мои?
- Ждут, не дождутся тебя, – задыхаясь от волнения, проговорила Дарья. -  Я тоже рада, что ты вернулся. Так долго тебя ждала, что даже устала ждать.
Они не могли не признаться, что обрадовались долгожданной встрече, потому что оба поддались влюбленному чувству. Дарья не могла наглядеться на своего любимого казака. Ее лицо сияло непередаваемой радостью.
- Я тоже все время думал о тебе, – сказал дрогнувшим голосом Платон.
Дарье приятно было слышать хорошие слова. Платон заглянул в ее умные искрящиеся глаза, но она, опустив веки с длинными ресницами, скрыла ликующий взгляд. Девушка скрыла свою радость, чтоб казак не сильно задавался.
- Пойдем пешком? – смущенно улыбнулась Дарья.
- Пошли, – согласился Платон.
Они сошли с коней на землю и взяли их под узду.
- Как ты доехал? - с доброй улыбкой спросила девушка.
- Мы несколько суток тащились до дома.
- Где остальные казаки?
- Отстали, следом едут.
Завиднелась макушка церкви, на солнце блеснул золотой крест. Перелыгин кинул тоскливый взгляд на раскинувшийся в лощине Старый Хутор. Многие хаты стояли покосившимися - не хватало казачьих рук. Много ль казачка по хозяйству сделает?
- Скучал? – затаено улыбнулась Дарья.
- Да, скучал, – с теплотой промолвил Платон.
- И я скучала. У меня сердце изболелось о тебе. В нем не осталось ни капельки радости. Одна печаль таилась.
- Мне это тоже знакомо.
Время от времени они поглядывали друг на друга, и лучезарная улыбка освещала их лица. Платона с Дарьей всегда связывала крепкая и взаимная любовь. Они всегда испытывали к друг другу нежные чувства. Им было радостно оттого, что они встретились, поэтому достаточно было просто идти рядом и ощущать близость.
Девушка взглянула на ухоженного и гладкого коня, вокруг которого носились слепни. Черный конь старательно отмахивался от них хвостом. Рысак выглядел, как литой.
- У тебя конь черный словно ворон. Как его зовут?
- Так и зовут – Черный, – басом ответил Платон. - Он хоть и черный, но душа у него чистая.
Конь ласково ткнулся мордой в плечо казака, и когда он слегка покачнулся, Черный радостно заржал, обнажив крепкие зубы.
- Нарочно черного коня купил, – задорная улыбка озарила красивое лицо Дарьи. - Полная противоположность моей лошади.
- Нет, это случайно получилось.
- Где ты его купил?
- В Оренбурге.
- Хороший конь, да и всадник молодцеватый.
В казачьей форме Платон действительно выглядел подтянутым и бодрым. Казак был силен телом и могуч душою. Только цвет лица у него был, как у побывавшего в госпитале человека.
- Я тщательно выбирал коня. Осматривал ноги, зубы, бабки. В первый раз он все время норовил сбросить меня на землю. Но я передвинулся вперед, и его задумка не удалась. Тогда конь взвился на задние ноги и стал гарцевать на одном месте. Я готов был держаться за что угодно, лишь бы не оказаться на земле. В конце концов конь почувствовал во мне опытного всадника и покорился. А теперь мы с ним единое целое. Он без лишних слов понимает меня, а я его. Мы подружились с ним крепко.
- Узда наборная да лошадь вздорная!  Мне кажется, что ты справишься с любым конем. Ты никогда не срывал на них тоску или обиду. Любовь к коням ты унаследовал от предков.
Когда на окраине хутора они остановились, Платон вынул из переметной сумы оренбургский платок тончайшей работы. На лице Дарьи появилось изумленно-вопросительное выражение.
— Это мне? Спасибо! 
Дарья накинула на голову платок, и это сделало ее лицо еще миловиднее. Он придавал ей особую прелесть. Она так весело блеснула сияющими глазами, что у казака пробежала дрожь по всему телу. Ее радостные глаза и улыбка на гладком личике опять восхитили казака.
- Вечером приходи на утес, я буду ждать тебя.
- Приду! – губы Дарьи изломились в улыбке. – Я тебя очень ждала, Платон.
Ее радость в этот день перебила печаль, которая присутствовала в ней.
Кинув на Чернавину взволнованный взгляд, Перелыгин сказал просто:
- Я спешил к тебе, Даша!
Платон обнял девушку, хотел поцеловать, но она, потупив блестевшие счастьем глаза, прижала к груди подарок и с легким смехом выпорхнула из-под его руки.
- В следующий раз, ты только не обижайся. Встретимся на утесе. – сказала Дарья, склонив голову и глядя ему прямо в глаза.
Перелыгин с казачьей ловкостью вскочил на рысака, махнул плеткой и конь, красиво перебирая длинными ногами, поскакал в хутор. Перед хутором казак обернулся и весело помахал девушке рукой. Пыль под копытами коня завихрилась, скоро всадник полностью скрылся от взора девушки.
Встреча, которую они с душевным трепетом оба ждали, наконец состоялась. Красивые большие глаза девушки опять наполнились счастливыми слезами. Она еще долго стояла на пригорке и зачарованно глядела вдаль. Ветер трепал ее мягкие волосы, одежду, но она, ничего не замечая, прислушалась к тому, что творилось в душе. Так и не разобравшись до конца в своих ощущениях, Дарья вскочила на белую лошадь, легко тронула повод и вихрем поскакала в хутор.
Поздним вечером Платон с Дарьей встретились на утесе, откуда открывался великолепный вид и на хутор, и на реку.
Солнце уже скатилось за лес и на небо взошел сумрак. Поля и леса накрылись серым одеялом. У берега гибкие ивы низко склонились к реке, а в кустах беспрерывно трещали птицы. В пожухлой траве едва слышно рылись мыши и нестерпимо донимали комары.
Перелыгин принес сухой хворост, разжег огонь, и костер весело разгорелся. Затем он подкинул в огонь гнилушек, и едкий дым разогнал комаров. Как только тусклый огонь осветил мерцающие счастьем глаза Дарьи, она выдернула из волос железные шпильки, и они мягко рассыпались по ее круглым плечам.
Неожиданно Платон ощутил такую радость в груди, как будто впервые увидел ее. У Платона с Дарьей было взаимное обожание друг друга. Эти чувства ничем нельзя было разрушить, потому что в их отношениях было только лучшее.
Вдруг на берегу реки душевным голосом запели песню. Дарья подхватила песню, а Платон глядел на берег, где у самой кромки воды около большого костра веселилась молодежь. Ленивый огонь поднимался, не отклоняясь в сторону. Но костер горел не столько для тепла, сколько для забавы.  Молодые люди, взявшись за руки, кружились в разные стороны и заводили одну за другой песни. Среди песен раздавался звонкий смех.
- Пошли вниз, – предложил Платон и вопросительно взглянул на Дарью.
- Пойдем, – охотно согласилась Чернавина.
Когда они по крутой тропинке сбежали вниз юноши и девушки вдруг разом остановились, перестав петь и плясать. Неожиданный приход Платона с Дарьей вспугнул веселье.
- Платон! – вскрикнул Осип и, потирая руки, по-медвежьи сгреб Перелыгина – Какой статный казачина!
- Давайте петь и плясать будем, – воскликнул Платон. - Встретим утро весело.
Все словно опомнившись, задвигались. Молодецки топнув, Осип вприсядку обошел гармониста, а Платон, залихватски свистнув, пустился в пляс вокруг костра. Картинно взмахнув тонкими руками, Дарья не отходила от него ни на шаг. Девушка была так хороша, что на нее невозможно было наглядеться. Ее сердце просто пело от счастья.
И вот в неудержимый пляс ударилась вся молодежь. От головокружительных плясовых выкрутасов утес заходил ходуном. Однако Платон вскоре остановился из-за возникшей боли в груди, но, немного передохнув, он снова пустился в пляс.
Молодые казаки с завистью и обожанием глядели на Платона. А он статный и сильный танцевал рядом с Дарьей и выглядел таким оживленным, словно святой воды хлебнул. Дарья тоже не расставалась с веселым настроением весь вечер. В этот час у нее на душе стало намного спокойнее.
- Эх, что будет, то будет! – крикнул Платон.
- Ну и танцует! – восхитились казаки.
- А Дарья-то от него не отходит, все рядом.
- Как ласточка носится в безоблачном небе.
- Еще бы! Платон ведь вернулся!
- Надоест еще, когда на всю жизнь пришьют.
- Что ты! Разве такая может надоесть? Она готова скакать за ним на край света.
На берегу развернулось веселье. Девушки порхали, как бабочки, а парни выделывали каблуками глухую дробь. Натанцевавшись, молодежь разбилась на парочки и разбрелась кто куда. Кто-то отправился вдоль берега, кто-то двинулся в хутор, а кто-то остался сидеть у костра. То в одном, то в другом месте слышался веселый говор. Даже густые заросли ивы не смогли скрыть страстный шепот.
Под утро все небо заволоклось свинцовыми тучами. Затем на горизонте заиграли бледные молнии и воздух огласился неумолчным пением птиц. И река раз за разом ударялась об утес.
Скоро на землю упали крупные капли, а потом обрушился такой сильный ливень, что молодежь со смехом кинулась под деревья.
Платон с Дарьей побежали в хутор, не замечая ливня и блещущих молний. Шумное веселье стихло, берег реки опустел, залитый дождем костер угас. Но вот гроза прошла, и на небосклоне засияло солнце.
После промчавшейся грозы стало свежо и прохладно. Во всем пространстве ощущался запах сырой земли. Сильный ветер согнул тонкие деревья.
- Мне пора домой, – тихо сказала Дарья перед расставанием.
- Встретимся завтра, чтобы прогуляться верхом на рысаках?
- С большим желанием, Платон.
- До завтра!
- До встречи!
На следующее утро Дарья, упершись ладонями в подбородок, с беспокойством ожидала у окна Платона. Нескончаемый свет солнца залил землю. День обещался быть теплым и светлым.
Платон изо всех сил осадил коня возле ограды. Увидев его, Дарья с веселым лицом выскочила из хаты, вскочила на свою белую, словно лебедь лошадь и, огрев ее плетью, понеслась вперед. Косынка на голове девушки съехала на плечи, волосы растрепались.
- Вперед, Марта! - звонко воскликнула Дарья.
Проскочив мимо хат, всадники легкой рысью выскочили за околицу. Дарья вырвалась вперед. Ее лошадь, стелясь по земле, скакала наметом. Платон едва поспевал за ней.
– Догоняй! - весело воскликнула девушка.
- Тише скачи, не дай Бог лошадь споткнется, – взволнованно крикнул казак. – И ты разобьешься!
Дарья придержала лошадь и ее лицо приняло холодное выражение.
- Не говори глупости! – девушка надула губы. - Я держусь в седле не хуже любого казака.
Весело смеясь, Дарья ускакала далеко вперед. От быстрой скачки у нее раскраснелось лицо. От девушки веяло молодостью и весельем. Она сидела, как великолепная всадница и летела словно на крыльях. Казалось, что и девушке, и лошади нравилась бешеная скачка. Но в поле она чуть не выпала из седла.
- Ну вот, что я говорил? Ты расшибешься, если будешь носиться, как угорелая.
- Что поделаешь, если мне нравится быстро скакать. Оглянись вокруг, Платон. Какой простор и воля кругом!
И она, не подав виду, что испугалась, сохранила свой задорный тон. За полем они перешли на легкую рысь, потом на шаг и соскочили на землю. Взявшись за руки, они побежали под дерево и там долго говорили о будущей совместной жизни.
Задолго до вечера лошади замотали головами и призывно заржали, торопя своих всадников. Вскоре Платон с Дарьей вскочили на рысаков и продолжили конную прогулку. Впереди низко пригнувшись к луке, лихо скакала во весь опор Дарья и из-под копыт ее лошади летели комья земли. Хотя Платон мог скакать не хуже любого казака, но, опасаясь за Дарью, он намеренно не обгонял ее, чтобы удержать от сумасшедшей скачки. Перед самым хутором разгоряченные лошади перешли на легкую рысь. Домой молодые возвращались в радостном молчании. Воздух был мягок и пахуч.
- Ты слишком опасно скачешь, если с тобой что-нибудь случится, я не переживу.
- Ты преувеличиваешь, Платон.
- Не рискуй собой. Обещаешь тише скакать?
- Обещаю!
Платон был очень серьезен и сосредоточен.
- Я вечером приду к тебе.
- Приходи.
Казак облил мягким взором лицо девушки, и они разъехались в разные стороны.
Войдя в хату, Дарья увидела, что мать сидит, уронив голову на стол. И хотя было тихо, но дочь поняла - мать плачет. Она взяла распечатанное письмо, вынула листок и, пробежав по нему глазами, всплеснула руками. От нестерпимой жалости сердце девушки захолонуло. Письмо было из Новочеркасска.
– Мама, бабушка умерла? – шепотом спросила Дарья
– Да, – приглушенно ответила Анастасия Васильевна.
- Мне очень жаль, мама.
Дарье стало неудобно за веселое настроение. Когда она звонко смеялась, мать в это время горько плакала. Опечаленная дочь ушла в свою комнату.
Вечером в окно постучал Платон. 
- Пойдешь на утес?
- Не могу, Платон, у нас бабушка умерла в Новочеркасске.
- Жаль, я сочувствую, – с чувством соболезнования ответил он.
-  Давай не пойдем на утес, просто посидим на лавочке, – грустно произнесла Дарья.
После того как у Платона выражение досады исчезло с лица, она предупредительно изогнула тонкие брови:
- Только не долго посидим.
После того как солнце склонилось к горизонту, Дарья доверчиво прижалась к Платону. Девушка испытывала приятные чувства, ее дыхание стало коротким, она сделалась тихой и задумчивой.
Немного посидев, Дарья грустно сказала:
- Платон, я не могу долго сидеть с тобой. Иди, завтра увидимся.
- Но мне не хочется с тобой расставаться, - ответил он.
- Мы ненадолго расстаемся, - рассмеялась она и покраснела до пунцового цвета.
- Все равно не хочется. Мы скоро будем вместе?
Дарья еще теснее прильнула к казаку и горячо прошептала:
- Скоро, Платон!
- Скорей бы, – тихо отозвался он.
- Давай досмотрим закат? Уже недолго осталось, скоро стемнеет.
- Давай!
- Какой хороший вечер, даже не верится, что где-то идет война.
Когда солнце последним лучом скользнуло по верхушкам деревьев, они залюбовались чудесными переливами вечернего неба. Неожиданно на реке несколько девичьих голосов затянули грустную песню, а в узкой полосе гаснущей зари неутомимо заносились ласточки.

***

Сумеречным утром Перелыгины на пасеке готовились к следующему сезону. В самый разгар работы Платон увидел скачущего вдалеке быстрой рысью всадника.
- К нам кто-то скачет! – крикнул он отцу.
- Это Иван Чернавин, – поднес руку к глазам Семен Алексеевич.
Приблизившись к Перелыгиным, Чернавин резко осадил коня.
- Здорово дневали!
- Слава Богу!  –  просто ответил Семен.
- Прохор Селенин в Вороньей балке случайно заметил большой отряд красногвардейцев. Атаман указал отправиться туда на разведку, - объявил Иван.
Перелыгины быстро собрались и вместе с Чернавиным быстрой рысью понеслись к лесу. Там их уже поджидал Прохор Селенин. Казаки вошли в сумеречный лес, в котором пахло затхлой травой и опавшими листьями, а в глубине леса тревожно ухал филин. Впереди всех на коротких ногах бежала лохматая собака Селенина.
В полдень казаки вышли к балке, где на огромных осинах густо висели вороньи гнезда. Громко каркая, птицы перелетали с дерева на дерево и раздражали казаков. Семен напряженным взглядом окинул поле.
- Вон они! – тихо воскликнул Селенин – Их не меньше трех сотен будет.
- Разворачивайте коней! Уходим пока они нас не заметили.
В хутор казаки вернулись, когда уже совсем стемнело. Платон оставил коня во дворе и тут же ушел к Дарье. Вскоре он уже сидел перед хатой Чернавиных на лавочке. В это время над рекой выкатилась ясная луна, залив серебристым светом весь хутор. В другой стороне на темном небе раскинулись роскошные и яркие звезды. Ночь была такой светлой, что иголки можно собирать.
Дарья появилась неожиданно и с улыбой спросила:
- Давно ждешь меня?
- Недавно, а ты, как всегда опаздываешь?
- Нет, иногда я вовремя прихожу, – приветливо ответила Дарья. – Скучал?
- Конечно, Дарья, – согласился он и тепло, взглянув в глаза, проговорил: - А, ты?
- И я тоже, - прошептала Дарья.
Волнистые густые волосы, тонкие брови, большие глаза с загнутыми вверх ресницами всегда притягивали взгляд Платона. Ему нравилось смотреть на Дарью, слышать ее приятный голос и видеть счастливую улыбку. Он часами мог просто сидеть рядом с ней и ничего не говорить, и это никогда не наскучивало. Дарья казалась ему единственной и близкой девушкой. Только с ней он был готов пройти весь жизненный путь.
Перелыгин сделал попытку поцеловать Дарью, но она ловко увернулась и пушистые волосы скрыли ее лицо. В темноте блеснули лишь глаза девушки. В ее лучистом взгляде что-то просияло. Глаза девушки отразили такую грусть, что его сердце отчаянно забилось.
- Не сейчас, ладно?
- А когда будет можно?
Дарья ответила шутливо:
- Когда атаманом станешь.
Платон прижал Дарью к своему плечу.
- Станешь моей женой?
- Стану? – чуть слышно прошептала Дарья и милостиво заглянула в его глаза.
- Любишь меня?
- Люблю, Платон. А, ты?
- И я люблю!
Это признание в любви не было неожиданным. Все было просто и ясно еще до этого. Дарье было радостно услышать признание Платона, потому что не принято было в хуторе показывать свою любовь к женщине или к девушке. Не любили про любовь говорить казаки – больше молчали. И чаше говорили: волос длинный – ум короткий или баба с возу - кобыле легче. В хуторе едва не каждая жена была битой. И укоряли: не бьет – значит, не любит.
Платон окинул нежным взглядом лицо девушки. Дарьины глаза и губы пылали счастьем. Девушка сияла ясной и открытой улыбкой. Осторожно выразив свою радость, Платон тоже улыбнулся.
Многие казаки вздыхали по удивительно красивой Дарье, чтобы добиться ее взаимности, но девушка отвергала одного за другим и ее ничуть не смущало назойливое ухаживание. Она относилась к этому с иронией, Дарья свой выбор уже давно сделала.
Утром возле церкви собрался весь хутор. Церковная ограда наполнилась народом, задымились цигарки. Казаки шумели и гомонили, взбудораженные опасной вестью.
Кто-то крикнул:
- Тихо, атаман гуторить будет!
Казаки зашикали друг на друга. Шум смолк, все приготовились слушать.
Вскочив на крыльцо, атаман поднял вверх руку, призывая к спокойствию и, положив поклон кругу, горячо воскликнул:
- Казаки, тяжелое время пришло на нашу землю. Все, что нам передали наши предки, пошло прахом. Между тем нам надо сражаться за наше казачье достоинство, за наше право быть казаками и помнить о том, что честь и доброе имя казака дороже самой жизни.
Шутемов испытующим взглядом заскользил от лица к лицу. Со всех сторон на него смотрели строгие глаза казаков. Выражение их лиц было одинаковым, но во всех взглядах читалась преданность казачьему делу.
- Не сегодня-завтра в Старый Хутор явится большой красногвардейский отряд.
Сделав паузу, атаман опустил глаза вниз, а потом резко вздернул их вверх.
- Издревле казак стоял насмерть за веру и отечество. Мы выйдем навстречу красногвардейскому отряду. Пусть женщины и дети знают, что казаки всегда положат за них свои жизни.
- А если они стрелять начнут? – с беспокойством спросил Семен Перелыгин. - Тогда что делать будем?
Атаман, желая быстрее кончить с разговорами и приступить к делу, пригладил рукой белые усы и, прищурившись сделал вид, что внимательно слушает Семена. При этом он был таким спокойным, каким его никто не видел.
- Постараемся все уладить миром, но, если начнут стрелять - дадим бой.
В передних рядах одобрительно загудели, но у атамана не было времени думать, какое впечатление произвела его речь на казаков. Лицо Шутемова выражало удовлетворение собой и окружавшими людьми.
- Любо атаман! Все верно говоришь!
- Сложим головы понапрасну, – с сожалением обронил Семен. – Поглядеть надо, что дальше будет.
- А чего тут глядеть, – не замедлил высказаться Прохор, оглянувшись на него с недовольством. – Мы всегда были опорой для царей. Большевики нам этого никогда не простят.
Семен поднял голову, хотел что-то сказать, но неожиданно промолчал.
- Клялись: за веру, за царя, за отечество и предали царя-батюшку. Дорого обойдется нам это. Все до одного пропадем, – сокрушенно проговорил согнутый годами Николай Вальнев.
- Папахи долой, послушаем батюшку Пимена, – указал взволнованный Никифор, хотя мнения разделились и в пользу, и против решения идти на красноармейцев.
Поп с блестящими глазами на бледном лице, заголосил протяжную молитву:
- Спаси, господи люди твоя и благослови достояние твое, победы благоверным людям на сопротивныя даруя, и твое, сохраняя крестом твоим живительство…
После молитвы между казаками вспыхнули разговоры. Шум и гомон в церковной ограде усилился. Торжественная речь Шутемова подействовала на казаков возбуждающе.
- Большевики хотят Бога запретить! А как православному казаку без казачества и без веры жить? Мы не можем изменить Богу.
- Казак всегда должен быть верующим. Мы единственные кто приносит клятву Богу. Только с Богом казак может одерживать победы. С божьей верой нам и помирать легче.
- Кто от Бога или от казачества отстанет – пусть от того шкура отстанет.
Казаки с трудом сдерживали страсти, охватившие их буйные сердца. Круг распался, все стали расходиться и майдан обезлюдел. Улицы стали пустыми, во дворах вспыхнули безрадостные гулянки и невеселые голоса. Вдали заиграла гармошка, казаки запели песни о старых казацких временах. Воздух затрепетал от их голосов и от песен жаворонков. Со свистом пронеслись над хатами ласточки.
Перелыгины накрыли праздничный стол в гостиной. Горлышко бутылки стучало о края стаканов, как горный хрусталь. Семен дрожащей рукой наполнил два стакана водкой.
- Кто пули боится, Платон, тот в казаки не годится, – назидательно сказал отец. – Я бы тоже с вами пошел, да только не годен я для строевой службы после войны с японцами.
Отец часто эти слова говорил в минуты душевного волнения.
Платон опрокинул стакан, но водка встала поперек горла. И ни туда, и ни обратно, и чтобы не ударить в грязь перед отцом он с трудом заставил себя проглотить ее.
- Мы будем ждать вас живыми и здоровыми, – вскинув голову, произнес отец.
– Ну, кому это нужно!  – беспомощно заплакала мать, в отчаянии ломая руки. – Разве легко отправлять детей на войну? Ладно бы против супостата, а то против своих же.
- Цыц! Встретятся, поговорят и разойдутся с миром, – прикрикнул Семен Алексеевич и продолжил наставлять: - Только не осрамите нас стариков, по вам будут судить обо всём казачестве. 
Антонина Николаевна достала из сундука походную икону и подала сыну:
- Этой иконе несколько веков, Платон. Она от дедов и прадедов дошла. С ней наши предки с Великого Дона пришли на Урал. Икона многих сберегла, пускай она и тебя сбережет. Храни ее возле самого сердца, сын.
Мать поднесла к глазам нижний край передника.
Убрав икону во внутренний карман на груди, Платон, сильно волнуясь, сказал:
 - Вчера я предложил Дарье стать моей женой. Мы решили обвенчаться.
Недолго помолчав, отец ответил:
- Дарья хорошая девушка, поэтому я одобряю твой выбор.
–  Мы посчитаем за счастье иметь такую невестку, - поддержала мать.
- Если Дарья выйдет за меня замуж, то на свете не будет счастливее человека, чем я, – обмолвился Платон и нерешительно попросил отца: - Может, сходим к Чернавиным?
- Идем.
Накинув на плечи потрепанный казачий мундир, Семен Алексеевич встал во весь свой саженый рост. Антонина Николаевна надела свой лучший наряд, а Катя с Платоном пошли, в чем были. Вся семья быстрым шагом направилась к Чернавиным.
Когда Перелыгины тихой поступью вошли в хату Чернавиных, все семейство сидело за столом.  Со всеми перездоровавшись, Перелыгины поклонились медленным поклоном родителям Дарьи. Закрыв лицо руками, девушка без слов убежала в свою светлицу. Платона охватило волнение, а старший брат Дарьи Роман, подняв кверху палец, заулыбался.
- Ну, что Иван, у нас купец на ваш товар нашелся. Вот он перед вами, - без обиняков сказал Семен.
Поднявшись навстречу Перелыгиным, Иван растроганно ответил:
-  Каков казак отец, таков и сын молодец. Мы ничуть не сомневаемся, что ваш Платон будет достойным мужем Дарьи, что тут раздумывать – отдадим, - ответил Чернавин, хорошо понимая, что Платон будет для Дарьи разумным мужем.
- И то верно, – усаживаясь за стол, проговорил Семен. - От казака казак рождается.
На лице Чернавина вспыхнуло выражение торжественной минуты.
- Но и наша дочь тоже хороша. Это известно всему хутору. Она чиста, как небесная синь, - ответил Иван и принялся восторженно рассказывать о достоинствах своей дочери.
- А наш - каков уж есть, отдаем без обмана.
- Но вначале надо спросить Дарью, – произнес Иван и, уставившись безотрывным взглядом на створчатую дверь, за которой скрылась дочь, крикнул: - Дарья!
Дочь вытерла слезы, прихорошилась перед зеркалом и распахнула белые створчатые двери. Представ во всей красе, она опустила вниз светлое лицо и ее щеки подернулись багрянцем. Девушка зарделась, и Платон загляделся на Дарью, как зачарованный. И чем дольше он смотрел на нее, тем краше она ему представлялась. Дарья блеснула неописуемой красотой.
Чернавин спросил дочь, чуть-чуть улыбаясь:
- Пойдешь за Платона замуж?
Сердце молодого казака усиленно забилось в напряженном ожидании.
- Пойду! – смущенно ответила она и взглянула на Платона с особой нежностью.
И то верно, такие женихи на дороге не валяются. Платон с благодарностью поклонился родителям Дарьи и лицо девушки зарделось пуще прежнего. Ее обрадовало предложение Платона.
Молодые встали рядом друг с другом и родители их благословили.
- И мы, и Бог благословляем вас дети! – сказала Антонина Николаевна.
- Будьте счастливы до конца своих дней, – добавила мать Дарьи.
- Свадьбу на весь хутор закатим, – пообещал Иван.
Хитро подмигнув, Ромка одобрительно хлопнул Платона по плечу:
- Молодец!
Не прошло и получаса, как за столом грянула старинная уральская песня:

 Мы залегли... Свистели пули
 И ядра рвали нас в куски,
 Но мы и глазом не моргнули, –
 Стояли мы... Мы – казаки.

Поздним вечером, как только пошли песни веселые да плясовые, Данила с Катей убежали играть на улицу, а молодые отправились на реку, где уже царила темень.
Сквозь мохнатые верхушки сосен загадочно мерцали далекие звезды. Через все небо протянулся переливающийся Млечный путь, а река с убаюкивающим шумом плескалась о каменный утес. От берега время от времени отваливалась сухая земля. Бултыхаясь в реку, камни покрывали мелкой рябью речную гладь. Сильный ветер со свистом раскачивал голые деревья.
- Представляешь насколько они далеко от нас? – показала рукой на звезды Дарья. – Наверное, их свет очень долго идет до земли. Видишь, ту яркую звезду? Это Полярная Звезда горит. У нас в школе есть карта звездного неба. Я бы тебе многое могла о звездах рассказать.
– Потом расскажешь, идем на утес!
Платон с особым спокойствием взял за руку Дарью, и они по узкой крутой тропинке побежали наверх. Там казак крепко обнял хрупкую девушку, которая олицетворяла собой чистоту и долго не отпускал от себя.
Платон взял Дарью за обе руки:
- Вернусь живой – будем вместе всю жизнь, а если нет, то не обессудь.
– Нет, ты обязательно уцелей. Я буду ждать тебя. -  Дарьины губы жалко скривились. –  Без тебя у меня не будет жизни.
Часто заморгав глазами, Дарья тихо заплакала, не сводя с него мокрых глаз. Она, как будто хотела навсегда его запомнить. Платон нагнулся к Дарье и трижды сорвал поцелуи с ее губ. И хотя эти прикосновения были мимолетными, но казак явственно ощутил ее губы.
- Я люблю тебя.
У девушки горячая кровь прильнула к сердцу и обожгла щеки. Ее лицо горело таким неугасимым огнем, каким может гореть только первая девичья любовь. Она понимала, что должна сказать ему какие-нибудь слова в ответ, но язык не повиновался ей.
У нее не было сил даже вздохнуть, но наконец, она промолвила:
- Я буду всегда верна тебе и никогда не осрамлю твоей головы.
Платон в упор посмотрел в ее глаза и увидел в доверчивом взгляде такую любовь, что ее невозможно описать никакими словами. Ему вдруг снова захотелось прикоснуться к ней, чтобы ощутить терпкий вкус ее губ. Он притянул к себе девушку и поцеловал долгим поцелуем.
Утес не один раз слышал признания в любви. Это было лучшее место для влюбленных казаков. Платон с Дарьей всегда чувствовали, что не могут жить друг без друга. Между ними установились никому невидимые отношения. При встречах молодые люди обменивались не только словами, их соединяла прочная сердечная связь. Платон с Дарьей удивительно легко пришли к своему счастью. Когда они долго не виделись, то очень скучали друг по другу. Молодые люди понимали, что впереди их ждет общая судьба.
Девушка просительно взглянула на казака блестящими глазами.
- Мне очень хочется, чтобы ты остался со мной, но я понимаю, что это невозможно.
- Не прячь своих слез. Ты же провожаешь меня, – успокаивающим тоном сказал он и заранее улыбаясь, спросил: - Выйдешь утром проводить меня?
- Выйду, – прошептала она и, запрокинув голову, пожелала: – Пусть Бог сохранит тебя.
Платону хотелось сказать Дарье, что-нибудь особенное, но он никак не мог подобрать нужных слов. Хотя накануне он собирался сказать Дарье много трогательных слов, но сейчас они куда-то подевались. Он больше молчал, чем говорил, думая о чем-то своем.
А ночь становилась все темнее и темнее, а воздух все тише и тише. Ни звуков, ни голосов – все уснуло. Но вдруг совсем неожиданно из глубины темного неба к земле понеслась тусклая звезда и коротко чиркнув, погасла за островерхим лесом. Дарья успела загадать желание, но почему-то ничего не сказала Платону.
Яркие звезды на небе мигали тихо и успокаивающе. В эту ночь они забыли обо всем на свете, несмотря на лихолетье в стране. Лишь мягкая и звездная ночь окружала их. Сегодня эта ночь и все, что было вокруг, существовали только для них двоих.
Наконец-то хутор улегся спать. Затворились окна, погасли огни и улицы снова стали пустынными. Установилась мертвая тишина: нигде ни звука. Все уснуло и лес, и река, и птицы. Теперь уже ничто не нарушало глубокой ночной тишины. Однако под утро темнота начала блекнуть и исчезать.
Проговорив всю ночь, Платон с Дарьей умолкли только перед самым рассветом. Прощаясь он заглянул в ее глаза и увидел, что в них выразилась мольба: ради Бога уцелей. Дарья была очень взволнована происходящими событиями, на ее лице читался испуг.
Утром поднялись непроглядные туманы. На листьях появилась капель, а воздух стал густым и свежим. Эта ночь пробежала быстро, уже пропели вторые петухи. Как только забрезжила утренняя зарница, казаки вскочили в седла и, поблескивая шашками, отправились в путь. За околицу их провожали старики, женщины и дети.
Блестя уздечками, кони почувствовали, что покидают хутор. Они приседали, вставали на дыбы или рыскали из стороны в сторону. Проезжая мимо утеса Платон обернулся и увидел среди куцей толпы Дарью с поднятой рукой.
Платон помахал ей в ответ папахой и в его голове пронеслась горькая мысль: “Почти никого не осталось в хуторе”
- Матерь Божья не оставляй его одного в пути, будь всегда рядом с ним и заслони его от беды, – чуть слышно прошептала Дарья и, слезы не останавливаясь, заструились по ее лицу.
- Сохрани ее мне, Боже! –  шепотом отозвался Платон и его сердце пронзила острая боль.

***

В пути погода резко переменилась, пошел мелкий дождь. Всадники промокли до последней нитки. Но потом ветер разогнал тучи, и выглянуло успокаивающее солнце. Весело шумел разноцветными листьями облитый дождем лес. Было тихо, спокойно и ничего не предвещало.
И вдруг на плоскогорье отчетливо раздались редкие винтовочные выстрелы. Нахлестывая коней, всадники поскакали навстречу усиливающемуся шуму. Беспокойство казаков возрастало вместе с нарастающими звуками выстрелов. Красногвардейцы открыли по казакам огонь, случилось то, что предвидел Семен Перелыгин.
Послышались зычные призывы:
- Шашки наголо! В ружье! – не помня себя, заорал Никифор.
- Братья, не страшись! – дико вскрикнул Прохор, подняв рыжего коня на дыбы. – Лучше умереть в поле, чем у бабы в подоле.
Казаки выдернули из ножен шашки, сорвали с плеч винтовки и, нахлестывая уставших коней, понеслись навстречу выстрелам. Пришпорив коня, Платон лихо гикнул и весте со всеми понесся вперед. Разгоряченные кони скакали широкой рысью, бешено и дико. Пригнувшись к гривам, казаки неслись прямо на противника. Из-под копыт рысаков летела липкая грязь.
- Не робей, казаки! – яростно воскликнул Никифор Шутемов.
 - А-а-а, – пронзительно вскричал Петр Вальнев.
Казаки, гикая, рассыпались в стороны и заорали, как дикари. Кто-то лихо засвистел, и рысаки понеслись сломя голову. Вперед вырвались только сильные кони с отчаянными всадниками. Над папахами казаков засверкали стальные клинки. Конский топот сближался все ближе и ближе. Между всадниками все меньше оставалось расстояния.
Когда воющий вал достиг плоскогорья, то на них накинулись красные всадники. В голове Платона пронеслась пугающая мысль, что они сейчас все погибнут, потому что силы были неравными. Горстка плохо вооруженных казаков мало, что могла противопоставить хорошо вооруженному противнику.
- Казаки не страшись помереть! – пронзительно крикнул Шутемов.
Казачья жидкая лава заколебалась. Грудастые кони, яростно захрипев, оскалили крупные зубы. Всадники завертелись в седлах, в воздухе заблестели шашки, а крики слились в один протяжный вой. Сжимая озябшими руками шашки, казаки крепко бранились, понимая, что это последний бой.
Бой развился с невероятной быстротой. От топота копыт плоскогорье загрохотало неимоверным шумом и гамом. Все пространство наполнилось свистящим роем пуль. Ударяясь о камни, они со свистом уносились в разные стороны.
Противники столкнулись в смертельной схватке, и на поле все перемешалось. Они кромсали друг друга шашками и штыками, не забывая про пули. Русские стали убивать русских с небывалым ожесточением и без всякой жалости.
Обе стороны несли невосполнимые потери. Падали подстреленные лошади и всадники. В разные стороны уносились одичавшие кони без всадников. По всему полю разносилось предсмертное ржанье, жалобные стоны и проклятья. Кто-то умирал от пули, а кто-то от смертельного удара шашкой.
Платон бился из последних сил, но вся сила в плечах уже иссякла.  Неожиданно над его головой просвистела шашка, одной секундой позже и голова скатилась бы с плеч. Защищаясь, Перелыгин отбил все удары сабли, которые неминуемо должны были разрубить его и вдруг возникший перед ним кавалерист, выстрелил в него. Платон почувствовал, что седло стало ускользать из-под него. Падая, Перелыгин увлек за собой коня. И поле, и люди, и лошади закрутились перед его глазами.
“Вот и пришла смерть, - успела мелькнуть последняя мысль у казака. – И я больше не увижу ни родных, ни Дарью”.
Потеряв сознание, Платон рухнул на землю, как срубленное дерево и все провалилось во мрак. Зло заржав, черный конь сбежал с поля боя. Рысак помчался вниз с развевающейся по ветру гривой. Бой кончился, посреди плоскогорья валялись, перемешавшись, убитые русские люди. И было совсем непонятно, где лежали красные, а где казаки.
- Ну что, отмахался шашкой царский заступник, – буркнул бородатый кавалерист над Платоном и, прихватив оружие с папахой, ускакал.
Но Перелыгин уже ничего не слышал и ничего не видел.
Понемногу все стихло, только стучали копыта по каменистой дороге. Собрав своих погибших и раненых, красные неспешно уходили.
После того как Перелыгин очнулся, он сразу же почувствовал сильную боль в плече. Голова гудела, губы потрескались, а рубашка прилипла к телу. Ему тяжело дышалось, а тело с трудом повиновалось. Определить сколько он пролежал на земле - казак не мог.
Потеряв счет времени, Перелыгин попытался подняться на ноги, но внезапно в его глазах потемнело и он, простонав, рухнул на землю. Платон полежал немного на земле и мрак перед глазами постепенно рассеялся. С трудом поднявшись, казак блуждающим взглядом осмотрел плоскогорье. От потери крови ноги подкашивались, а кровь тугими ударами била в виски.
На поле валялась груда мертвых казаков. И хотя идти было трудно, но Платон, обошел каждого казака и убедился, что ни один не выжил. Ему было тяжело осознать, что он потерял всех товарищей. И в то же время в его голове неумолимо билась радостная мысль, что он сумел уцелеть. Он радовался всему: белому свету, шуму ветра, аромату трав и звонким птичьим голосам. Умирать в это время было просто - выжить же стоило неимоверных усилий.
Тяжело переставляя ноги, Платон поплелся к хутору и его ошеломило печальное зрелище. Хутор утонул в едком черном дыму, потому что пламя охватило все деревянное. Одни дома уже сгорели, а другие еще только начинали гореть. Из-под крыш и оконных проемов вырывалось яркое пламя. Желтый огонь безжалостно сжигал серые бревна. Среди пепелищ торчали обгорелые печные трубы и грудились рубиновые угли.
Воздух накалился, стало нестерпимо дышать. Неожиданно рядом с Платоном с треском рухнула сгоревшая крыша. Вспыхнула как свечка черемуха во дворе Чернавиных. На соседней улице жалобно скрипнул журавль колодца, а возле конуры молча истекала кровью лохматая и очень добрая собака Селенина.
Нестерпимый жар от бревен дотянулся до тела Перелыгина. Огонь опалил волосы, усы и брови. Черный дым, расстилавшийся над хутором, полностью заслонил небо. Сквозь дым можно было спокойно смотреть на жаркое солнце.
Едва не падая от усталости, Платон добрел до родной сгоревшей хаты, пристально огляделся кругом, но никого не заметил - ни живых, ни мертвых. Во уставшем теле чувствовалась необычайная слабость, по изможденному лицу струился грязный пот, а от тошнотворного головокружения плыла и крутилась земля. Им овладело полное безразличие к окружающей обстановке, не хотелось двигаться, а во рту было сухо и горько.
- Хоть бы жива была Дарья, – с надеждой прошептал Платон и, понемногу придя в себя, огляделся вокруг себя.
Перелыгин не мог смириться с мыслью, что больше никогда не увидит Дарью, он всей душой желал быть со своей девушкой. И только он двинулся к хате Селениных, как неожиданно услышал позади себя отчаянный крик сквозь рыдания.
- Платон!
Казак вначале подумал, что это ему показалось. Но, живо обернувшись, он увидел на бугре заросшим лопухом и черным бурьяном рыдающую Дарью.  Платон хотел ответить, но возникшая спазма так сдавила горло, что он с трудом разодрал губы.
- Дарья милая, родная! – изумленно – радостно прохрипел он.
Чернавина бежала к нему через пламя и дым, не чуя ног. От Платона же сразу ушла смертельная усталость и он, все еще не веря своим глазам, побежал навстречу Дарье. Девушка беззвучно упала ему на грудь и беспомощно расплакалась. Она рыдала с таким отчаянием, с каким оплакивают только глубокое горе.
Обхватив ее здоровой рукой, Платон крепко прижал к себе. Худая спина девушки мелко затряслась. У Перелыгина от радости, что Дарья осталась живой и невредимой, будто гора свалилась с плеч. И то ли от счастья, то ли от слабости у него снова закружилась голова. Но он все равно заметил, что лицо Дарьи дрогнуло, а припухшие губы по-детски искривились.
- Господи! Я благодарю тебя за то, что ты оставил Платона в живых! – вдруг вскричала девушка, вцепившись в его плечи.
- Плечо!
- Что? – спросила Дарья и, не сдерживаясь, зарыдала во весь голос.
- Пробито пулей.
- Пускай, зато ты живой! – задыхаясь, ответила она.
Платона охватила бешеная радость оттого, что она рядом. Казак изо всех сил сжал глаза, чтобы не заплакать. Ему с большим трудом удалось не разрыдаться вместе с ней. Он крепился изо всех сил, потому что отец всегда говорил, что казаки не плачут. И вправду он никогда не видел отцовских слез. Однако одна слеза у казака все же невольно вырвалась и, пробежав по грязной щеке, оставила размытый след.
Неожиданно начался косой дождь и злой огонь стал затихать. По изможденному лицу казака потекла дождевая вода, смешанная с черной гарью. Еще крепче стиснув Дарью, Платон накрыл ее собой и дрожащей рукой погладил ее растрепанные волосы.
Дарья часто и тяжело задышала, будто ей не хватало воздуха.
- Не плачь, – все время повторял Платон, успокаивая девушку. – Что поделаешь, если так устроена жизнь.
Но Дарья еще пуще залилась слезами и через минуту, давясь рыданиями, вполголоса сказала:
- Неправильно и нехорошо как-то она устроена. Это смахивает на какой-то страшный и дурной сон.
Девушка грязным рукавом вытерла выступившие слезы. Радуясь, Платон целовал ее мокрые глаза, грязные щеки и сухие губы.
- Кто поджег хутор? – спросил Перелыгин.
- Никитин зажег свою хату, а от нее огонь перекинулся на другие постройки.
- Где жители?
- Убежали.
- А ты?
- Я побежала за кошкой Лиской, а потом от страха залезла в погреб. Где теперь она я не знаю. Мне очень жаль, что я не догнала ее. Наверное, я навсегда потеряла Алису.
Вдруг Дарья, проглотив рыдания, запинаясь, вскрикнула:
- Конь! Черный!
Платон обернулся и увидел, что по дороге среди серого дыма, высоко вздымая ноги, шагал конь. Подойдя ближе, он остановился и раскатисто заржал, заметив своего хозяина.
- Черный, как хорошо, что ты пришел.
Когда конь подошел к Перелыгину, он схватил под узду разгневанного коня и дружелюбно похлопал его по длинной шее.
- У тебя человечья душа, Черный.
- Кто-нибудь остался жив? – неожиданно спросила Дарья.
Платону не хотелось волновать девушку горестным известием. Он долго молчал, над чем-то раздумывая.
- Говори, как есть, всю правду.
- Все казаки погибли и Ромка тоже убит.
Застонав, Дарья прикрыла лицо руками и сдавленным голосом спросила:
- Что будем делать, Платон?
- Здесь останемся, на родной земле будем жить.
Отшатнувшись от казака, Дарья яростным криком опалила его: 
- Что ты, Платон! Нам надо уходить отсюда.
Лицо Чернавиной побледнело, а глаза сделались умаляющими.
- Куда? Даже ума не приложу, что теперь делать.
У Перелыгина в душе поднялось столько мыслей, что он не в силах был остановиться на какой-нибудь одной. В его голове ни на одну секунду не останавливалась внутренняя работа. Это часто бывает в трудные минуты жизни.
- Я боюсь оставаться здесь, – взволновано произнесла девушка и ее глаза наполнились горькими слезами.
- Может в Омск пойдем? – тихо спросил Платон, не глядя в ее лицо.
Перелыгин никогда бы не смог объяснить причину своего предложения, потому что ни один разумный довод для этого не подходил. Платон хорошо понимал простые правила жизни и признавал только то, что было разумно.
- Хоть куда, лишь бы не оставаться в хуторе, – побледнев, ответила казачка и ее густые ресницы задрожали.
- Нужно коней поймать пока они не разбрелись, – рассудил казак. - Без них нам не дойти до Омска. Подожди меня в овраге у ручья.
Вскочив на коня, Платон ускакал за хутор. Дарья спустилась к ручью и, опустившись на пожухлую траву, поджала под себя ноги. Тихий ветер пошевелил на ее голове мягкие волосы.
Она обрадовалась, что ее мнение восторжествовало. Но происшедшее событие ввергло Дарью в неимоверную грусть. Из красивых глаз девушки покатились крупные слезы. Они падали на ее губы и растекались по всему подбородку. Дарья уголком платка вытерла глаза, губы и подбородок.
Платон вернулся быстро, держа за поводья еще двух коней, один из которых оказался с притороченными переметными сумами. Перелыгин привязал коней к сохранившемуся плетню. Огонь как будто стал утихать, но из бурьянов еще поднимались тонкие струйки дыма.
- Пошли.
Дарья прижала подбородок к прерывисто дышащей груди. В ее глазах затаились молчаливые слезы. Шумно вздохнув, девушка пошевелилась.
- Куда?
- В церковь.
- Пойдем, – смахнув слезу, шепотом согласилась она.
- Не плачь больше: слезами горю не поможешь.
Дарья, не отвечая, чуть-чуть повела плечами, а Платон заглянул в ее лицо и в нем что-то оборвалось. Испугавшись, что девушку задавит тяжелое несчастье, он завел Дарью в притаившуюся церковь. Они остановились перед иконостасом с множеством образов, осыпанных самоцветными камнями.
Неожиданно из-за алтаря донесся едва слышный стон. Платон распахнул дверцу и увидел, что на каменном полу лежит раненый священник. На его груди ярко проступила кровь.
Пимен раскрыл потухшие глаза:
 - Подойдите ближе.
- Чем мы можем вам помочь? – испуганно спросила Дарья и со страданием посмотрела на его лицо и церковное платье, испачканное кровью.
- Ничем, - ответил священник и торжественно сказал: - Я знаю, что ваши родители готовились к свадьбе, поэтому подайте мне Евангелие с двумя зажженными свечами, чтобы я обвенчал вас.
Опершись спиной на стену, Пимен взял в руки предметы, поданные Платоном.
- Возьмите символы чистоты и целомудрия в свои руки, - предложил священник и, когда они исполнили его желание, хриплым голосом прочитал:
- Обручаются раб Божий Платон рабе Божьей Дарье во имя Отца и Сына, и Святого Духа.
Обручаются раба Божья Дарья рабу Божьему Платону во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Господи, Боже наш, славою и честью венчай их.
- Вот тебе моя рука, – промолвил Платон и крепко взял в свою грубую руку нежную ладонь Дарьи.
Пимен слабым прерывистым голосом запел молитву, и Платон с Дарьей поддержали его:
- Отче наш, сущий на небесах… Да святится имя твое; да придет царствие твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный подавай нам на каждый день.
Конец молитвы они допели уже одни, потому что Пимен, уронив голову на грудь, беззвучно шевелил губами. После короткой молитвы священник прикрыл смятые глаза, и Платон осторожно дотронулся до него рукой.
- Идите с Богом! – не отрывая головы от груди, отозвался Пимен и они не посмели прервать его молчание.
Умиравшие языки пламени едва дышали. Скоро лампады, не заправленные маслом, совсем погасли и темные лики угодников стали невидимыми. У иконостаса возникла невозмутимая тишина.
 Едва они вышли из церкви, девушка тихо промолвила:
- Родители ждали тебя. Им очень хотелось сыграть нашу свадьбу, но разве о таком торжестве они мечтали.
К вечеру дым над хутором немного развеялся, но едкой гарью еще долго пахло. Целую неделю Платон с Дарьей копали просторные братские могилы для погибших казаков. Перелыгину трудно было копать одной рукой могилы, холодная и тяжелая земля липла к лопате, поэтому Дарья помогала ему, как могла.
Как только они похоронили последнего погибшего, Дарья, сказала:
- Платон, надо спуститься в подполье нашего дома, там, у отца должны быть спрятаны револьвер и горшок с серебряными монетами. Они лежат под не прибитой доской пола. Это наше приданное, оно может нам пригодиться в дороге.
Перелыгин нашел вход в подполье и раскидал недогоревшие доски и бревна. Спустившись вниз, он разыскал доску и, откинув ее в сторону, вытащил из углубления горшок с монетами. Там же казак нашел револьвер в промасленной тряпке. Подав все Дарье, Платон вылез наверх.
- Забудь, что случилось, нам надо жить дальше, несмотря ни на что, – тихо попросил Платон. – Что теперь поделаешь? Птица не без воли, казак не без доли.
Улыбнувшись сквозь слезы, девушка прикусила белыми зубами нижнюю губу.
– Знаешь, перед твоим отбытием, с неба упала звезда и я успела загадать желание, чтобы ты остался живым. Слава богу, что так все и случилось. Если бы с тобой что-нибудь произошло, то я бы не знала, что делать без тебя.
Дарья приподняла голову и ее глаза загорелись такой нестерпимой болью, что Платон не выдержал и отвел взгляд в сторону. Острая жалость пронзила его сердце.
- Теперь мы стали мужем и женой, но я никогда не думала, что у нас будет такая свадьба. Происшедшее мешает мне почувствовать себя счастливой.
Они без особой радости вступили в новую жизнь, хотя в этот час в небе ярко светило солнце и сотни солнечных зайчиков плясали по всей поверхности реки.
- А где мы найдем наших родных? – задумавшись, спросила Дарья.
- Закончится война - разыщем. Помоги перебинтовать плечо.
- Когда-то здесь все шумело, а теперь как будто все умерло.
Разорвав простыню, Дарья поправила ему руку и прикрепила к его телу.
- Поехали, простимся с утесом.
Попрощавшись с рекой и утесом, Платон с Дарьей собрали сохранившиеся после пожара нехитрые пожитки, продукты, сложили в два больших баула и загрузили на свободного коня. Платон сунул за пазуху револьвер, спрятал среди вещей деньги и, подтянув стремена под рост Дарьи, помог забраться на коня.
Прежде чем сдвинуться с места, они некоторое время постояли и, оседлав коней, отправились с Сибирь. Ощущение, что они вынужденно покидают Урал, легло тяжестью на их сердца. Платон с Дарьей еще не знали, в какую неизвестность они уезжали.
В хутор никто не вернулся.

***

Наступила глубокая осень, заметно похолодало, в пепельный цвет закутался уральский воздух. Солнце то выглядывало, то скрывалось, изредка с неба сыпались редкие пушистые снежинки. Сильный ветер срывал с деревьев последние листья и, плавно кружа, бросал на холодную землю.
“Как хорошо быть птицей, - думала про себя Дарья. - Можно взмыть в небо и улететь куда-нибудь в теплую страну, где все тихо и спокойно”.
Впереди узкая дорога пролегла между лесом и глубоким обрывом. Копыта коней разъезжались на вязкой глине, но особенно тяжело им было идти на подъемах и спусках. По обеим сторонам дороги дикие птицы хлопотливо склевывали спелую рябину и где-то близко беспокойно кричала лисица.
Неожиданно со стороны леса Дарья увидела крупного животного.
- Платон, кто это? Погляди налево! – вскрикнула девушка и Платон, резко повернув голову, увидел, что в низко опушенных проводах между покосившимися телеграфными столбами, запутался ветвистыми рогами огромный лось.
Горбатый зверь стоял, широко расставив задние ноги. Толстые губы лесного животного трепетали неукротимой злостью. Платон спешился с коня и подошел вплотную к лосю. Зверь насторожился и, раздувая мягкие ноздри, резко сделал движение вперед. Растерянно остановившись, Перелыгин отступил на один шаг назад.
И вдруг сохатый, рванувшись вперед, взвился на дыбы и всколыхнул воздух крупными копытами. Платон в испуге отпрянул назад и, потеряв равновесие, повалился спиной на сырую землю.
- Осторожно! –  запоздало крикнула Дарья.
- Хочешь спасти его, так он еще покалечить хочет, – недовольно проворчал Платон.
- Так он этого не понимает.
- Придется по-другому действовать.
Сев на коня, Платон стал обрубать шашкой провода. Вначале он обрубил их с одной стороны и только хотел перейти на другую сторону, как огромный лось, низко склонив голову, встряхнул рогами и кинулся на Дарьиного коня. Испуганный рысак рванул в сторону, а девушка полетела в глубокую пропасть. Отчаянно дрыгая ногами и головой, конь с трудом встал на копыта.
- Что с тобой? Ты, где?
- Я за дерево зацепилась. Ниже есть небольшой выступ.
 - Держись! –  крикнул Платон.
- Держусь, хотя я чуть в пропасть не улетела.
- Не двигайся, сейчас я тебя вытащу.
Между тем лось стремительно рванул в лес и по пути ударил копытом по стоящей на пути небольшой сосенке. И деревце, как подрубленное топором, свалилось на землю. Из густой чаши донесся оглушительный шум удаляющегося лося.
Перелыгин взял в руки вожжи, намотал на руку один конец, а другой скинул Дарье. Перелыгин потащил ее наверх, и девушка помогала ему как могла. Из-под ее ног камни сыпались вниз и глухо ударялись о дно обрыва. Когда казак вытянул ее наверх, она вся тряслась от испуга.
- Испугалась? –  спросил Платон.
Забыв про страх, Дарья страдальчески заломила руки.
- Конечно, я же девушка.
- Да, но ты прежде всего казачка.
Прижавшись к его груди, Дарья по-детски всхлипнула и, откинув голову, заглянула ему в глаза. Платон увидел в ее глазах то, что хотел увидеть. Она была благодарна ему.
- Успокойся, все закончилось благополучно.
- Нет, для нас все только начинается, - не согласилась Дарья.
Платон подсадил девушку на коня, и они друг за другом тронулись в путь. Под копытами коней всю дорогу шуршали опавшие листья. Когда солнце встало на западе и в лесу начали скапливаться вечерние тени, казак стал искать место для ночлега. Чтобы не попасться на чужие глаза, они решили укрыться в лесной трущобе.  Наконец справа от дороги среди кудрявых сосен завиднелась небольшая лощина. Всадники повернули своих коней в низину и остановились под развесистой сосной с большими сучьями. 
Едва между ветками проглянул алый цвет вечерней зари лесная чаща негромко зашумела, вблизи на разные голоса перекликнулись птицы. На деревьях гроздьями висли сосновые шишки, а по кудрявым веткам весело пробежала белка. Заметив людей, она удрала в глубину леса, но вскоре вернулась и опять беспечно заскакала с сучка на сучок. Забравшись на верхушку, маленький зверек стал с интересом наблюдать за людьми.
Под сенью деревьев было сумрачно, тихо и сыро, как в погребе. Редкие солнечные лучи заходящего солнца сквозь густые кроны сосен выхватывали зеленый мох на поваленном дереве. В воздухе стоял смолянистый запах, его густой аромат расползся по всей лощине. Он смешался настолько, что в лесу легко дышалось. Можно было вволю напиться пахучим запахом.
Платон привязал расседланных коней к дереву, натаскал большую кучу сухого валежника и разжег костер на самом дне лощины. Затем соорудил из веток около трех сосен небольшой шалаш.
- Что мы будем готовить на ужин? – поинтересовалась Дарья.
- Готовь гречку, - охотно подсказал Платон.
Вскоре ужин был готов и они, сидя на снятых седлах, неторопливо съели горячую пищу.
Обняв Платона сзади обеими руками за шею, Дарья после ужина плеснула по сторонам молодыми глазами:
- Здесь так хорошо, а в воздухе такая тишь невозмутимая, что даже идти никуда не хочется. Я бы, наверное, здесь осталась, потому что в лесу дышится намного привольнее. Хоть бы поскорей закончилась эта проклятая война. Так хочется пожить по-иному.
Платон оглянулся вкруг и махнул рукой.
– В такой глуши не проживешь - скоро зима наступит.
- Да, к этому все идет.
Платон поднялся на ноги:
- Будем укладываться спать? Рано утром нам предстоит отправиться в путь.
Неожиданно рядом закуковала кукушка.
- Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить? – спросила Дарья и птица вдруг умолкла.
Девушка испуганно прикрыла рот узкой рукой.
- Ку-ку, – беспрестанно запела кукушка и Дарья, сбившись со счета, заулыбалась.
День угас и светлое пространство над лесом исчезло. Едва темнота растеклась по всему лесу, на небе вспыхнули первые звезды, предвестницы приближающейся ночи. После того как загорелись красные угли, Перелыгин по-хозяйски поворошил в костре, потом подкинул крупный хворост и яркий огонь разогнал сгустившийся сумрак.
В лощине наступило затишье, даже ветка не дрогнет на дереве. Молодые люди, озаряемые огнем, встали и, не раздеваясь, улеглись спать, накрывшись сверху полушубком. Ночь стояла холодная, был легкий мороз, поэтому они всю ночь жались друг к другу, чтобы спастись от холода. Среди ночи Платон выполз из шалаша и подкинул в костер сухих веток.
Задолго до утренней зари они проснулись, окоченев от холода. Костер все еще догорал слабыми сизыми струйками, поэтому всю лощину затянуло синеватой дымкой. Опаленная инеем трава, прижалась к холодной земле, а вода в лужах покрылась тонким льдом. Сквозь разлапистые ветви робко светились крупные звезды. Они сияли в невообразимой высоте тихо. Там не было войны, там царил мир.
Перелыгин подбросил в костер сушняка, и он сильно разгорелся, взметнув в небо снопы искр. Платон спозаранку принес с ручья котелок воды и поставил на огонь.  Напившись горячего чая из уральской чаги с пресным хлебом, Перелыгины стали торопливо собираться в дорогу. Наскоро собрав весь нехитрый скарб, казак достал из переметной сумы револьвер и сунул его за пазуху.
Сумерки уже начали расходиться и проступил рассвет, хотя на востоке собрались черные тучи. Неожиданно промчался ветер, и лесная дубрава тоскливо зашумела.   Среди лесного шума редкие песни птиц звучали то близко, то далеко.
Забравшись в седла, Перелыгины направили коней в сторону дороги и под копытами рысаков захрустел лесной мусор. И вдруг лес наполнился приглушенным говором и ржанием чужих лошадей. Среди деревьев показались трое всадников. Они двигались сквозь мохнатые сосны в их сторону. Скрываться от непрошенных людей было слишком поздно. Переглянувшись тревожными взглядами, Перелыгины опасливо примолкли.
 В следующую минуту в лице Платона проявилось выражение сильной воли.
Не спуская глаз с возможных врагов, казак озабоченно огляделся вокруг себя, и тяжело проговорил:
- Это могут быть бандиты, Дарья. Если начнется перестрелка, прильни к шее коня, чтобы в тебя случайно не попали пули, - предупредил Платон и поправил револьвер за пазухой.
В руках бородатых мужчин покачивались короткие обрезы, подойдя ближе, они настороженно остановились. Один из бандитов, злобно прищурившись, взглянул на Дарью. Его взгляд был мрачным и унылым.
- Повезло нам сегодня, Спиридон, – хриплым голосом сказал высокий бандит, но Дарья бесстрашными глазами посмотрела в его лицо.
- Баба дюже красивая попалась, – подтвердил бандит с широким носом.
- Веня, пристрели казачка, чтобы он не мешался, – приказал хрипатый бандит.
Едва грузный бандит дернул за повод, и его конь неторопливо вышел вперед, Платон молниеносно выхватил револьвер и два раза нажал на курок. В лесу громко хлопнули выстрелы и два бандита сбитые пулями, свалились с лошадей. Третий раз нажать на курок Платон не успел, оставшийся на коне хрипатый бандит опередил Платона. От ударившей в грудь пули казак откинулся назад, но все же удержался в седле.
- А-а-а, – дико закричала Дарья и, испуганно взглянув на Платона, прижала узкую ладонь к широко раскрытому рту.
Девичья душа затрепетала от увиденной картины. Лицо казачки передало неподдельный ужас. Ее выразительные глаза округлились от страха. Заледеневшее сердце Дарьи едва не остановилось.
Бандит вполовину оборота повернулся на ее голос, и это спасло беглецам жизнь. Не выпрямляясь, Платон выстрелил еще два раза, и бандит рухнул с седла вниз.
Перелыгин сунул руку под куртку, чтобы проверить, что случилось, и вытащил из внутреннего кармана бронзовую икону с застрявшей пулей. Затем казак снова запустил руку под куртку и когда вытащил обратно, увидел, что на руке осталась кровь. Из поврежденной кожи на груди сочилась кровь.
Побледневшая Дарья схватила Платона за отворот стеганой куртки, а он остался самим собой, как будто и не побывал в зубах у смерти. Перелыгин всегда был готов пожертвовать собой. На его лице не проявилось выражение тревоги. Один раз он даже попытался слабо улыбнуться.
- Ты живой! – давясь слезами, воскликнула испуганная Дарья.
Перелыгин, недоуменно пожав плечами, ожег ее смелым взглядом.
Его глаза были такими как всегда, как будто все что угодно могло случиться, но только не это. Дарья удивилась твердости его духа. Его не могли остановить никакие опасности.
- Я казак, Дарья, а не кисейная барышня. Ты всегда должна быть готова к худшему. Я смерти не боюсь.
По бледному лицу девушки разлилась смертельная тоска, которая глодала ее сердце. Думая о чем-то неразрешимом, девушка заплакала облегчающими душу слезами.
- Я все понимаю, Платон, – не вытирая слез, произнесла Дарья и тихо всхлипнув, добавила: – Но я не смогу без тебя жить. Не надо больше никаких рисков!   
Девушка смотрела на него умоляющими глазами, и готовая завыть по-женски. И хотя лицо казака вспыхнуло, но он ничего не ответил на ее слова.
- Если бы не икона, то я бы сейчас не разговаривал с тобой, - тяжело вздохнул Перелыгин и уставился твердым взглядом ей в лицо. – А что бы с тобой было?
- Страшно подумать, – не изменяя выражения глаз, ответила девушка с невыразимой тревогой.
Дарья ужаснулась мысли, что могла оказаться во власти бандитов. Это живо представилось девушке. Такая мысль заставила ее содрогнуться.
Не выдержав ее взгляда, Платон отвернулся и неожиданно ему вспомнились слова матери о том, что “икона многих предков сберегла”. Взяв из рук Платона икону, Дарья осторожно потрогала рукой бесформенную пулю. Она представить себе не могла, что Платон только что мог погибнуть. Бледная девушка вытерла на лице слезы и сухими глазами посмотрела на икону.
“Нет, - сказала она про себя. - Этого не произойдет никогда. Они вместе проживут долго и счастливо до самой смерти. Нет такой силы на свете, чтобы их разлучить“.
Спрыгнув с коня, Перелыгин подошел к бандитам. Двое лежали без признаков жизни. Хрипатый бандит был еще жив, но уже не двигался, доходил. Платон разбил приклады обрезанных ружей об дерево и закинул обломки в кусты.
- Поехали, Дарья.
- Поехали.
Затем Платон с Дарьей ловко взметнули в седла и, пришпорив коней, продолжили ненароком прерванный путь. После того как опасность заглянула в глаза, они стали немного уверенней и спокойней.
Скоро негреющее солнце взошло и лес, поддернутый свежим инеем, засеребрился. Снега еще не было, но иногда снежинки все же пролетали. Вершины деревьев гнул тоскливый ветер и вскрикнула кем-то вспугнутая птица.
Всадники выехали на узкую дорогу. Их кони бок о бок двигались по лесной дороге. Теперь они шли не друг за другом, как обычно ходят в лесу, а плечом к плечу. Скоро Платон взял в свою руку ладонь Дарьи.
Неожиданно на дорогу выскочил заяц. Перелыгин быстро выпростал руку, выхватил из-за пазухи револьвер, но Дарья успела вспугнуть зайца громким хлопаньем в ладоши. 
- Не стреляй, Платон! Пускай живет.
 - Твоей милостью, Дарья, - с радостью ответил он и заяц, петляя между деревьями, скрылся в темном лесу.
Вскоре путь преградила узкая извилистая река, через которую деревянный мост сгорел. И чтобы перейти на другой берег им пришлось долго разыскивать неглубокое дно. Наконец они обнаружили неприметный для глаза брод.
Конь Платона возмущенно зафыркал, но в воду все же полез и, осторожно переставляя ноги, перешел через реку. Следом не испытав никаких трудностей переправилась Дарья. Пробравшись сквозь тальник, густые кусты и деревья, Перелыгины вернулись на травянистую дорогу, которая вела в Зауралье. Платон лихо свистнул и, кони сломя голову понеслись по переплетенной корнями деревьев лесной дорожке.
С наступлением сумерек погода начала портиться и небо затянулось плотными черными тучами. Темнота в лесу сгустилась, видимость ограничилась. Все точно застыло, даже птицы примолкли. А потом начался крупный и лохматый снег. Он то переставал, то снова начинался с прежней силой, превратив все в белое пространство. Снежинки облепили путников, хлестали по лицу и не давали раскрыть глаз.
Вскоре просторы оказались под белым одеялом. Оставленные конями следы, накрыло густым снегом, ночью заметно похолодало. Замерзшая земля пронзительно захрустела под копытами коней.
На следующее утро, когда на горизонте уже забрезжил рассвет, они обогнули небольшое озерцо и заметили на тонком льду останки диких уток: перья, косточки и вмерзшие в лед короткие лапки. На свежевыпавшем снегу лиса оставила длинную вереницу мелких следов.
- Здесь лиса побывала, – тихо обмолвился Платон. – Она воспользовалась беспомощным положением птиц.
Дарья с выражением нетерпения поглядела на него.
- Надо спешить, иначе мы тоже окажемся в их положении. Зима подступает, Платон.
- Пошли! Пошли! – погнал коней Перелыгин и они понеслись быстрой рысью.
Рысаки скакали, вздымая копытами снежные комья. Впереди Платона с Дарьей ждала суровая Сибирь.

***

В сентябре-октябре в районе рек Тобол и Ишим произошло решающее сражение между красными и белыми, в котором Белая Армия, уступая красным в численном составе, в вооружении и в боеприпасах, потерпела тяжелое поражение. Под ударами Красной Армии войска белых начали стремительное отступление в глубь Сибири. То же самое происходило и на юге Урала. Уральские и Оренбургские казаки, покидая казачьи земли, уходили в Сибирь, Китай или Персию. Фронт быстро приближался к Омску, доживающему последние дни под властью адмирала Колчака.
Почти месяц Платон с Дарьей пробирались в Сибирь, обходя дороги и притаившиеся селения, скрываясь от партизан и многочисленных банд. Кроме этого им предстояло еще пробраться через фронт. И хотя Платон всячески старался облегчить положение Дарьи, но она все равно сильно измоталась в дороге. После первой декады ноября они оказались в Омске, густо запруженным войсками и беженцами.
В опустившихся на город сумерках Платон и Дарья стучались в затворенные ворота частных владений и просились на постой, но везде им неизменно отвечали, что уже ничего не сдается. Наконец они оказались около крепкого дома на берегу Иртыша. Без всякой надежды на успех Платон подошел к окну, в котором сквозь щели ставень мерцал бледный огонь и осторожно постучал, но никто не вышел за ворота. Когда они уже совсем отчаялись, наружу вышла старая женщина.
Решительное лицо Платона сменилось на робость.
- Бабушка не сдадите нам комнату? – едва шевеля замерзшими губами, спросил он.
- Проходите, – радушно пригласила старушка и тут же поинтересовалась: - Издалека идете?
- Мы с Урала пришли, – хрипло пояснил Платон.
- Не близкий путь. Простудились?
- Да, нам часто приходилось ночевать на открытом воздухе.
- Не мудрено – зима на пороге. Ну, что вы стоите? Коней заводите.
Перелыгин раскрыл широкие деревянные ворота и завел покрытых инеем коней в просторный двор. Нагруженный поклажей конь совсем обессилел, и едва стоял на длинных ногах.
Платон расседлал коней, снял переметные сумы, баулы и навесил на длинные лошадиные морды торбы с овсом. Голодные лошади жадно захрустели зерном, от которого сильно разило летом. Разобравшись с рысаками, казак занес личные вещи в просторный и светлый дом, сложенный из лиственницы.
Старушка выделила им теплую комнату, которая хорошо обогревалась печью. В истопленной печи перламутром переливались немеркнущие угли. Дарья протянула холодные руки к горячей топке, а Платон приложил руки прямо к кирпичам.
- Будь осторожен: кирпичи горячие, – от порога предупредила старушка. 
- Я уже это почувствовал, – резко отдернув руки, ответил Платон.
Перелыгиным было приятно укрыться в избе после почти зимней погоды. Они заняли отведенное им место и начали распаковывать вещи. В это время в комнату зашла маленькая высохшая старушка.
- Удобно вам здесь будет? Давайте знакомиться: меня зовут Анна Николаевна.
- Анна Николаевна, после ночлегов под открытым небом – это самое райское место на земле, – ответил простуженным голосом Платон. – Меня зовут Платоном, а жену - Дарьей. Скажите, сколько мы сможем жить у вас?
- Сколько хотите – столько живите. Мой муж умер, а сын погиб в самом начале европейской войны. Мне с вами будет веселей. Садитесь пить чай со смородиновым вареньем.
- Мы с удовольствием отведаем горячего чая, – улыбнулась Дарья.
Но вначале они поужинали. Затем хозяйка поставила на стол покрытый цветной скатертью серебряный самовар, три маленькие чашки из толстого фарфора и большую чашку варенья. Скоро самовар запел тихую песню. Анна Николаевна бросила в маленький чайник заварку, засушенные листы смородины и села напротив молодых. За ее спиной на стене висели икона и портрет Николая II.
Платон достал из своего баула туесок с медом, нарезал белого хозяйского хлеба и, расставив чашки на столе, налил чай. Вечерний чай они пили в легком смущении. Еще недавно старушка даже не подозревала об их существовании и вот Перелыгины неожиданно ворвались в ее размеренную жизнь.
За чаем Анна Николаевна с легкой улыбкой поинтересовалась:
- И куда же вы шли?
- Честно говоря, сами не знаем. Идем - куда глаза глядят, – ответила Дарья, зачерпнув маленькой ложкой варенье.
- Белые отступают, а вместе с ними сюда война идет. Мне кажется, что вы зря сюда пришли. Здесь с вами все что угодно может случиться. Вам нужно было остаться на родине. Там, наверное, война уже кончилась, – строго сказала старушка.
Дарья оживленно приподняла тонкие брови:
 - У нас хутор сгорел. Негде было оставаться.
– Война – ужасное слово, который год льется кровь, но никто не хочет ее остановить.
- А как остановить? Кто сможет это сделать?
– Конечно! Пока одни других не изведут. 
- Да уж вовсю стараются.
Платон с Дарьей выпили несколько кружек крепкого духмяного чая.
- Еще налить чаю? – предложила Анна Николаевна.
- Нет, спасибо, – отказался Платон и накрыл чашку ладонью.
- Тогда отдыхайте.
Перелыгины перешли в комнату, зажгли большую свечу и неровный огонь заметался во все стороны. Он то спадал, то вспыхивал и отражался в глазах беглецов тусклым светом. Со свечи стекали тонкие струйки, небольшое пламя неслышно потрескивало. Она немного чадила, и неярко горела.
Дарья достала из поклажи книгу в дорогом переплете.
- Что это у тебя за книга? – удивился Платон
- Стихи Евгения Баратынского. Хочу почитать перед сном.
Дарья раскрыла книгу на середине.
- Хочешь, прочту немного? – спросила она.
- В следующий раз, я спать хочу.
Дарья едва приметно улыбнулась, но Платон не смог разглядеть в темноте выражения ее лица.
- Хорошо. А ты любишь стихи?
- Я люблю тебя слушать. Откуда у тебя эта книга?
- Ты забыл? Я же тебе рассказывала. Купец Банников отдал в школу свои книги, но школа сгорела, а вместе с ней и они. Жаль – очень хорошие были книги. Я эти стихи на улице читала, поэтому она уцелела. Я все же прочту тебе один стих.
Дарья устремила сосредоточенный взгляд на строчки и ясным голосом прочла небольшой стих Евгения Баратынского.

Приманкой ласковых речей
Вам не лишить меня рассудка!
Конечно, многих вы милей,
Но вас любить - плохая шутка!

Склонив голову набок, Платон невольно заслушался стихотворением.
- Ну, как? – спросила Дарья, закончив читать.
Она ожидала похвалы от Платона или восхищения, но он лишь скупо сказал:
- Понравилось.
Дарья прильнула к Платону, и он тут же обнял ее.
- А что мы с тобой будем делать в Омске?
- Я постараюсь поступить на какую-нибудь службу, ты будешь домашним хозяйством заниматься, а дальше посмотрим.
Дарья разобрала постель на широкой деревянной кровати.  Девушке даже не верилось, что они будут спать в теплой и чистой постели. Еще недавно об этом можно было и не мечтать. Платон почти сразу же уснул мертвым сном.
А Дарья так намерзлась в дороге, что даже в жарко натопленной избе завернулась в большой и теплый платок. Немного прикрутив лампу, она подсела ближе к огню. Пламя загадочно осветило яркие губы и круглый подбородок девушки.
Тихо и ясно стало на душе у Дарьи, после того как они обрели пристанище. Поэтому тревожные мысли у девушки на время утихли, а мир стал казаться немного лучше, чем раньше. В эту ночь в ней проснулись все заснувшие желания. Она, как будто от тяжелого сна проснулась.
Через час Дарья положила книгу на стол, затушила керосиновую лампу и темный мир избушки с миром за окном слились в единое целое. В комнате наступила тишина, нарушаемая только громким дыханием Платона. Дарья крепко обняла своего казака и беспробудно заснула. Девушка забылась в крепком и безрадостном сне.
Утром Перелыгин вышел на улицу и, вдохнув в грудь чистого морозного воздуха, пошел в лавку за продуктами. Неожиданно перед перекрестком он услышал громкий шум и гам. Дорогу преградили многочисленные обозы. Улица была запружена так, что невозможно было ни проехать, ни пройти. Всюду куда ни кидал взгляд Платон был поток людей и саней.
Гражданские, военные, буржуи, служащие, помещики, лавочники бурной рекой двигались по улице. Несколько тысяч ног с хрустом топтали свежевыпавший снег. В глазах отчаявшихся людей читался страх. Отовсюду неслись недовольство, ропот и слезы. Казалось, будто все пространство пришло в движение. Город стал выглядеть потревоженным муравейником. В Омске наступил переполох.
На тумбе висело воззвание к горожанам:
“Сибиряки! Вы не хотите стать беженцами и мыкаться по чужим углам? Так защищайте свои углы, свои дома. Поступайте в добровольцы!”
Оживленный Платон подошел к старому солдату.
- Скажи, что происходит? 
Солдат со злым удивлением оглянулся на него.
- Ты что с неба упал? Колчак удрал из города, а мы следом бежим.
Перелыгин почувствовал себя неловким и стесненным.
- И куда же вы направляетесь?
- В Новониколаевск, – раздраженно ответил солдат и, безнадежно махнув рукой с решительным видом зашагал от реки.
Когда Платон вошел в лавку, там было полнехонько народу. Кто-то покупал, кто-то товар разглядывал, а кто-то незатейливые разговоры вел. Но все, кто были в лавке, обернулись на вошедшего казака. Платон поздоровался, купил жирного гуся, сахар, чай, несколько буханок хлеба, сложил все в широкий полотняный мешок и направился обратно.
И почти сразу же его остановили изможденные голодом солдаты:
- Дай хлеба. Мы давно ничего не ели.
Платон протянул солдатам две буханки хлеба. Они разломили его на части и стали жадно есть целыми кусками. Платона сокрушенно покачал головой. Чего ждать от армии, которая бедствует и голодает?
Перелыгин занес продукты в дом и тут же повел коней на водопой к Иртышу.  Подойдя к реке, он заметил, что по ледяной переправе и по мосту через Иртыш непрерывной лентой движутся обозы. Изредка раздавались нестройные выстрелы и тут же замирали.
- Что за стрельба? – спросил Платон хорунжего, не отрывая глаз от переправы.
- Красные наступают. Они скоро Омск займут. Белая Армия во главе с Колчаком бежит, не оказывая им никакого сопротивления. Перед ней будто одна задача стоит – оторваться от красных. Ее боевой дух сильно подорван, обстановка создалась безвыходная.
- А есть надежда, что положение улучшится? – досадуя, спросил Платон.
- Я думаю, что все закончится катастрофой. Если бы накануне не ударили морозы, то, как бы сейчас обозы переправлялись через Иртыш? Это просто представить себе невозможно. Единственный мост не справился бы с этой задачей. Это хорошо, что саперы Уральской и Ижевской дивизий наладили переправу по льду, а то бы нам пришел конец, - с явным недовольством проговорил хорунжий.
- Катастрофой, конец? –  переспросил Перелыгин, но хорунжий оставил его вопрос без ответа.
Выражение лица хорунжего сделалось более раздражительным.
- Верховный Правитель вместо того, чтобы организовать оборону в Новониколаевске просидел в Омске, а теперь тащится черепашьим шагом по железной дороге, - ответил он и, в сердцах махнув рукой, быстро зашагал от берега.
Неожиданно с другого берега ахнули громом орудия. В воздухе с воем пронеслись снаряды. На реке вздыбились столбы воды и льда и лошади спешно кинулись к берегу, едва не проваливаясь под тонкий лед.
Напоив коней, Платон вернулся во двор и набил кормушку для коней старым, но все еще душистым сеном. Благодарные кони дружно потянулись к корму заиндевелыми мордами и стали хватать его мягкими губами. Задав сена рысакам, казак вошел в избу и поведал Дарье о создавшейся ситуации в городе.
- Я боюсь, Платон. Если опять, что-нибудь случится, то я не смогу этого пережить. Нам надо отправляться в путь, – упавшим голосом предложила Дарья, отложив в сторону рукоделье.
На лице девушки выразилось невозможность изменить решение, поэтому колебания Перелыгина решились в пользу страха Дарьи.
- Ну что ж поехали, – скрыв недовольство, согласился он, и тут же объявил Анне Николаевне, что они отправляются в дорогу.
Старушка выразила глубокую озабоченность принятому ими решению.
- Вы же еще не отдохнули, – в тревоге за их судьбу, всплеснула руками Анна Николаевна. - Как вы пойдете дальше? Скоро наступят настоящие сибирские морозы. То, что вы недавно пережили не стоит того, что вас ожидает впереди. Не испытывайте на себе Сибирь!
- Мы не можем остаться здесь.
Сколько она их не уговаривала, но они не поддались на ее уговоры.
- Ну, как вас удержишь, если вы так настойчиво решили. Поезжайте с Богом!
В полдень Перелыгины съели зажаренного гуся, выпили несколько кружек кирпичного чая и спешно собрались в дорогу. Беглецы снова почувствовали прилив сил и бодрости.
Когда они приготовились, Анна Николаевна любезно предложила:
- Возьмите мои сани во дворе. Мне они без надобности, а вам сгодятся в дороге. Хотя снег еще небольшой, но уже достаточный, чтобы двигаться на санях.
Платон обрадовался сибирским саням-розвальням, с ними им будет легче идти по зимним дорогам.
- Я оставлю вам взамен ослабевшего коня, боюсь, что он не перенесет тяжелый путь.
- Оставляйте - выхожу. Я знаю, как за ними ходить. Мой муж держал лошадей, - успокоила старушка и протянула Платону старую доху: – Возьмите, с ней вам трудно будет замерзнуть в дороге.
- Спасибо, Анна Николаевна, – рассыпалась Дарья в благодарностях. - Мы вам очень благодарны за теплый прием.
После полудня Перелыгин вывел отдохнувших коней со двора.
- Будете возвращаться, заезжайте, - попрощалась старушка и смахнула с морщинистой щеки горькую слезу.
- Обязательно заедем, прощайте! – хором ответили Перелыгины.
Платон направил коней на улицу, где еще днем тянулись нескончаемые обозы отступающих белых войск и беженцев. Улица оказалась плотно набитой, по обеим сторонам дороги толпился беспокойный народ. Вокруг была сумятица и суета, войти в колонну не представлялось никакой возможности. Перелыгин с тревогой смотрел на то, что происходило вокруг.
Неожиданно выручил молодой солдат на двуколке.
– Проходи! – крикнул он, придержав своего коня.
– Спасибо, солдат, - поблагодарил Платон.
Но не успели они втиснуться в бесконечный поток людей, саней и повозок, как на них тут же яростно заорал огромный штабс-капитан:
- Куда вы лезете! Зачем мешаете движению обоза? Нужно в конец становиться.
Бесконечная вереница, не останавливаясь, двигалась по тесным улицам Омска, минуя центральные улицы города. Омск был переполнен военными организациями и учреждениями, воинскими частями, беженцами и вот теперь это все сдвинулось с места.
За городом колонну накрыл торопливый сумрак. Город то исчезал, то снова показывался и издалека дразнил своим светом. Люди с жадностью следили за его огнями. Вскоре длинный обоз выехал на дорогу, по которой в беспорядке двигалась Белая Армия и где по обочинам валялась разная военная рухлядь.
Зимний день кончился и по всему небу рассыпалась белая россыпь звезд. Но спокойное мерцание звезд не успокаивало. Не успела колонна отойти от города, как раздались отдельные выстрелы, перешедшие потом в частую перестрелку. Одновременно на западе забухало, загромыхало и темень отозвалась горьким эхом.
- Переправу рвут, чтобы задержать продвижение Красной Армии, – пояснил молодой солдат и его щеки то одна, то другая нервно задергались.
Над обозом нависла темная ночь, а в черном небе сощурилась Полярная Звезда. Едва колонна пришла на станцию Калачинскую, послышались всполошенные крики, конский топот, удары плетью и понуканье ездовых.
- Пожар! Пожар!
Обернувшись назад, Перелыгины увидели далекое пожарище. Огонь то разгорался, то тревожно затихал на горизонте.   Вскоре зарево стало выглядеть густым и зловещим. Кровавый пожар ударил в спину отчаявшихся людей.
- Омск горит!
- Город зажгли!
- Это не город – это Россия горит, – обмолвился дьякон и с недовольством посмотрел на бесконечные повозки с людьми.
- Нет, это солдаты склады подожгли, – возразил солдат и покрутил головой так, что шапка свалилась.
Обозы замедлили ход, послышались озлобленные крики:
- Трогай вперед!
- Понужай!
Взнузданные кони изогнули длинные шеи и ускорили шаг. Из-под копыт резвых лошадей белыми брызгами полетел снег.
- Не задерживай обоз!
- Отходи в сторону!
Затаив дыхание, люди с опаской оглядывались на сполохи пожара. Багровое зарево поднималось в небо, край неба на западе охватило трепетное пламя. Его яркие языки вздымались над пожаром все выше и выше. 
Дьякон густо и протяжно забасил:
- Господи Боже, Вседержителю, призри на нас, грешных и недостойных чад твоих, согрешивших пред тобою, прогневавших благость твою, навлекших гнев твой праведный…
Колонна, цепляясь за корни деревьев, неудержимо двигалась на восток. За спиной осталось далекое зарево, а впереди развернулись широкие сибирские просторы с ясными и чистыми облаками. Беглецов ждала дорога великих трудностей. Им предстояло преодолеть тайгу, горы, реки, мороз, ветер и безлюдье.
Забыв про опасность и чувство самосохранения и Платон с Дарьей поскакали вглубь Сибири. И чем дальше они отъезжали, тем больше погружались в гущу Белой Армии.

***

В ноябре начались бураны и метели. На земле и в небесах стала властвовать крепкая зима. Зима закручивалась все туже и туже. Все оцепенело от ее холодного дыхания. Мороз сковал болота, реки и воздух. Ослепительно сверкали на солнце и снег, и лед.
В эти дни по всему сибирскому пути возникла жуткая картина. По забитой до отказа железной дороге медленно тянулись поезда, а по Барабинской степи двигалась бесконечная колонна. Все было напрочь забито беженцами, войсками и воинскими эшелонами. Поезда шли без зазора, впритык друг к другу. На станциях царило то же самое, что и на дорогах, укатанных санями. Отчаявшиеся люди на полустанках штурмовали переполненные поезда.
Набитые людьми эшелоны двигались по железнодорожной магистрали на Дальний Восток настолько медленно, что люди выходили на Сибирский тракт, но и там из-за большого количества беженцев было нелегче. Покидая родные места, беглецы обдуманно обрекли себя на разные лишения. Ими управляло бессознательное желание жить, поэтому они ни за что не хотели отставать друг от друга.
Из-за эшелонов с чехами и поляками, эвакуирующихся на свою родину по железной дороге через Дальний Восток, стало трудно эвакуировать раненых и больных, поэтому солдаты не хотели биться насмерть, потому что хорошо понимали, что тяжелое ранение – это верная смерть. Вера в победу навсегда покинула белых, а без нее солдаты не хотели ни воевать, ни умирать.
Затерявшийся в многочисленных эшелонах адмирал Колчак потерял управление над Белой Армией, и она начала распадаться. Казалось, что уже никто не управлял воинскими частями. Солдаты держались вместе только для того, чтобы выжить в жестоких условиях Сибири. Огромная масса людей сознательно сковала себя железной цепью.
Ночью Перелыгины обогнали женщину с двумя мальчишками.
- Платон, давай подберем семью, – понизив голос, спросила Дарья.
- Поступай, как ты желаешь, - ответил Платон и Дарья громко предложила женщине с детьми: - Присаживайтесь в наши сани.
Обрадовавшись свалившемуся счастью, молодая семья забралась в широкие сани, но один из мальчишек подобрал в снегу шомпол от винтовки.
- Зачем ты это тащишь за собой? – вскричала женщина.
- На всякий случай: вдруг он кому-нибудь понадобится.
- Выбрось! Нечаянно поранишься, как я тебя потом буду лечить.
- Не выброшу - это может пригодиться, – обиженно возразил мальчишка.
Смирившись, женщина прижала к себе детей и искренно поблагодарила Дарью:
- Спасибо вы очень выручили нас. Как бы я дошла пешком с детьми? Даже не могу представить себе. Мы уже совсем выбились из сил.
У женщины голос был тихий, задушевный, а улыбка доброй. В ее лучистых глазах светилось стремление к личному счастью.
- Куда вы направляетесь? – поинтересовалась Дарья.
- В Красноярск двигались. У нас паровоз замерз, поэтому пришлось выйти на тракт. Меня Полиной зовут.
- А меня Дарьей. Кто-то вас ждет в Красноярске?
- Наш муж и отец. Он в конце лета уехал, а теперь мы отправились к нему.
- Мама нам холодно, – неожиданно заканючили дети.
- Терпите, уже недалеко осталось ехать, – соврала Полина и тут же предложила им: – Давайте немецкие глаголы повторим?
- Не хочется.
- Мы немного потратим времени, - хитрила Полина, чтобы отвлечь детей.
Повторяя за молодой матерью немецкие слова, дети тоскливо поглядывали по сторонам.
- Умные мальчишки грамоте учатся, - сказала Дарья и дети зарделись от ее слов.
- Сколько вам годков? – полюбопытствовал Платон.
- Семь и восемь.
- А как вас зовут?
- Ваня и Вася.
Ночью обозы остановились в открытой степи. Стоящие у дороги дом, сарай и хозяйственные постройки, беглецы тут же разобрали на дрова. По всей длине колонны от горизонта до горизонта зажглись многочисленные костры и к небу потянулись жидкие дымки. Несмотря ни на что, люди отчаянно пытались согреться у огня.
Платон поставил на костер котел со снегом, Дарья нажарила пресных лепешек на предусмотрительно захваченной из Старого Хутора большой сковородке, и они все вместе поели. Но дети у костра умудрились перемазаться в саже. Увидев их чумазые лица, сидевший рядом седой казак захохотал так весело, что взмокли ресницы. Люди с недоумением обернулись на его яростный смех. И вдруг послышался вначале один осторожный смех, потом другой, а затем уже дружный хохот потряс всю округу. Среди всеобщего уныния, от выражения безудержной радости, безнадежная обстановка разрядилась.
- Давно не смеялся от души, – сквозь смех воскликнул старый казак.
– Что вы делаете! Мы же на улице находимся. Как я вас теперь вымою? – всплеснула руками Полина и, разбавив кипяток снегом, отмыла детей теплой водой, а затем насухо вытерла сухим полотенцем.
Ночью никому не спалось, потому что отдыхать на открытом воздухе еще не привыкли. Перед самым рассветом обозы тронулись в путь. Шли весь световой день и под вечер пришли в село с притихшими жилищами, где даже цепные псы не кидались с лаем.
Началась насильственная реквизиция за сибирские деньги, которые ничего не стоили. Выгребали все что находили. После солдат - воробью клюнуть было нечего. Как жители до весны доживут – одному Богу известно. Но мало дожить до весны – свежий урожай попадет на стол только осенью.
Белая Армия часто входила в опустевшие деревни и села. Жители уходили, угоняли скот и уносили с собой все, что можно было унести. Крестьяне встречали белых враждебно, потому что огромные обозы оставляли их без средств существования.
Следующим утром обозы вышли из села и в полдень пришли в большое село, которое полностью набилось отступающими войсками. Улицы и переулки наполнились шумом и суетой. Здоровые люди находились на улице у костров, больные расположились в избах.
После полудня Платон отправился добыть фураж, чтобы накормить коней, но у местных жителей взять нечего. Крестьяне не продавали не потому, что не хотели - просто продавать было уже нечего. Выручили из трудной ситуации оренбургские казаки. Платон встретил хорунжего, с которым столкнулся на берегу Иртыша.
Всмотревшись в его красное лицо, Перелыгин облегченно вздохнул:
- Здорово дневали!
- А, это ты! Слава Богу!
Перелыгин сдвинул папаху на затылок.
- Поможешь овсом?
- Куда деваться - коня байками не накормишь.
- Как звать-то тебя?
- Тарас Матюхин.
- А меня - Платон Перелыгин.
Когда они крепко пожали друг другу руки, Тарас показал рукой на всадника и с улыбкой самодовольства проговорил:
- А тот, что на коне гарцует с узкими усами командир нашей сотни подъесаул Арсений Кострикин. Держись нас - легче будет идти. У нас завсегда имеются мясо, мука и зерно.
Платон строго следил за своими рысаками, чтобы сохранить их в силе. Он хорошо понимал, что ослабевшим животным не выдержать суровых условий. Казак лучше сам не поест, а коня накормит.
Платон переставил коней поближе к казачьей сотне. Но все избы оказались набитыми ранеными и больными, поэтому Перелыгины остались без теплого места. И хотя они грелись около костра, однако от стужи даже кости стыли.
- Есть хочется, голод в животе дыру проточил, - пожаловалась Дарья, прикрыв лицо варежкой.
- Терпи, Дарья, может, где-нибудь остановимся.
Девушка оторвала варежку от белого носа.
- Может зря мы пошли неизвестно куда?
Лицо Платона Перелыгина выразило отчаянную решимость.
- Теперь поздно об этом думать, Даша. Казак костьми ляжет, а путь назад не укажет. Ты же знаешь, что нам некуда возвращаться.
Закутавшись в теплую доху, Дарья грустно проговорила:   
- Мне хочется просто жить, заботиться о тебе и растить детей. Так как раньше жили в хуторе.
- Что вспоминать старое, его больше никогда не будет.
Дарья с отчаянной болью вспомнила Старый Хутор. Но, что теперь могут стоить мечты?
- Все еще будет у нас с тобой. Бог милосерден, как-нибудь уцелеем.
Издалека донеслась глухая стрельба и кто-то вскрикнул как перед смертью.
- На-конь! В ружье! - протяжно вскричал подъесаул и обозы медленно потянулись из села, не разбирая дорог.
Стрельба усилилась, начался бой. Арьергард Уфимской стрелковой дивизии с трудом отбивался от наседающей Красной Армии. Мимо Платона с Дарьей прошел на коне озабоченный Кострикин. Туго натянув поводья, он сдержал приседающую лошадь и взглянул на Платона дерзкими глазами.
- Ты, почему отлыниваешь, казак?
- Я ранен, плечо разбито пулей, - ответил Перелыгин.
Ничего больше не сказав, подъесаул стегнул коня и поскакал в хвост колонны, где противники вели плотный обстрел друг друга.
- А вы, почему сидите на санях! – вдруг закричали женщины на солдат в перелеске. - Почему вы нас не защищаете?
- А чем сражаться? У нас ни одного патрона нет, – ответили солдаты.
- Ну, а штыки то у вас есть.
- Много навоюешь ими? 
– Господи защити нас, только на тебя одна надежда, - взвыли женщины.
Красные отступили и обоз остановился недалеко от станции. И тут Дарья увидела что-то невообразимое.
- Платон погляди туда! –  испуганно вскликнула она, протянув руку в сторону вагонов.
Платон посмотрел и обмер: на площадках вагонов грудились голые трупы в самых разнообразных позах. Будто это и не люди, а невесть что лежало. Платон направил коня к замерзшему эшелону, где между вагонами бродили измученные солдаты в грязных шинелях. Около паровоза курил молодой санитар.
- Откуда столько трупов? – спросил он санитара.
- Ты внутрь зайди казак, посмотри, что там творится.
Спрыгнув с коня, Перелыгин покорно заскочил в холодный вагон с невыносимым запахом, а там под одеялами лежали одетые в шинели солдаты. По больным и раненым людям ползало огромное количество вшей, некоторые солдаты тут же ходили под себя.
 Увидев Платона, они разом заговорили:
- Помоги! Нас оставили здесь умирать.
- Нам не дают ни лекарств, ни пищи. Мы все погибнем от холода.
Один солдат протянул к нему исхудалую руку и, исказив лицо в болезненной гримасе, вполовину голоса проговорил:
- Дай хлеба. Я умираю от голода.
В его словах было столько мольбы, что Платону стало не по себе. Он так растерялся, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
- Сейчас принесу, – ответил Перелыгин и удрученно подумал: “ Что же делать?”   
- Мы дохнем и пропадаем! Не можешь помочь, тогда убирайся к черту!
Неожиданно Перелыгин увидел, что многие из них уже не дышали.
- Умерли! – в ужасе пробормотал он и тут же подумал, что их всех ждет смерть.
Платон увидел много умирающих солдат и офицеров, поэтому он вышел из вагона как пьяный, задев плечами за оба косяка выходной двери.
- Почему ты ничего не предпринимаешь, чтобы их спасти? – зло спросил он санитара и его слова прозвучали отчаянным криком. – Это же твоя обязанность заботиться о больных и раненых. Зачем ты меня туда послал?
-  Если бы речь шла только о них. Вся железная дорога забита санитарными поездами, которые чехи не пропускают. Ты думаешь, что это один эшелон? Здесь несколько поездов стоят с больными и ранеными. Вон один стоит, вон второй, вон третий, пойди, посчитай! Тиф косит солдат больше, чем пули.
У Перелыгина сами собой сжались кулаки и окаменело лицо.
- Но почему их не лечат и не кормят!
Поджав губы, санитар отрицательно помахал пальцем перед своими глазами.
-  У меня ничего не имеется: ни продуктов, ни лекарств! Единственное, что я могу им предложить, так это голод и холод.  А еще Бога просить, чтобы он их спас, потому что им больше не на кого положиться.
- Паровоз кто заморозил, почему не отапливаются вагоны?
- А вон виновник, – санитар ткнул пальцем в паровозную трубу. – Это он заморозил.
- Господи! – оторопел Платон.
К паровозной трубе был привязан машинист, успевший замерзнуть насмерть.
- Его солдаты привязали, – пояснил санитар. – Раз погубил нас – погибай и сам.
- А что с солдатами будет? – удрученно спросил Перелыгин.
- Бог даст – выживут, а нет, значит так всевышнему угодно, - спокойно отозвался санитар.
 - Много солдат умирает?  – озаботился Платон.
- Каждый день пачками дохнут. Ухода никакого, питание скверное, не соблюдаются никакие меры предосторожностей.  Разве можно вымыть огромное количество людей? Антисанитарные условия быстро распространяют болезни, – ответил санитар и, не выдержав бессильно махнул рукой.
- Почему ты один ухаживаешь за ними?
- Кто-то сбежал, а кто-то умер. Я остался один, поэтому ты меня не попрекай, я может быть, рядом с ними лягу.
- Командование знает?
- Знает, но никому нет дела до этого.
“И это Белая Армия! Она погибает не в бою, а от болезней. Она бежит, слабо отбивается и даже не пытается наступать. И куда мы бежим вместе с ней? Зачем мы поехали неведомо куда? Неужели затем, чтобы пропасть?” – растерянно подумал Платон.
Перелыгин своими глазами увидел всю меру беспомощности белых. Он взял коня под узду и пошел к своему обозу. Неожиданно грохнул выстрел, Перелыгин резко обернулся и увидел, что конце эшелона застрелился офицер.
Платон вскочил на коня, подскакал к офицеру со впалыми как у скелета щеками и встретился с его тускнеющим взглядом. 
- Зачем ты это сделал? Ты же мог с пользой послужить России!
Однако глаза офицера остекленели и вопрос казака повис в воздухе.
Ситуация на сибирской магистрали от Омска до Владивостока сложилась катастрофическая. В диком скопище смертельная зараза стремительно распространялась. Здоровые бросали больных на произвол судьбы и обрекали на верную гибель. Белые несли огромные потери от болезней.
На железной магистрали скопилось большое количество эшелонов с больными и ранеными. Погибшие без медицинской помощи и ухода солдаты ввергли в ужас даже красных. Вскоре обозы на тракте тоже превратятся в санитарные транспорты. 
Белая Армия в Сибири разваливалась. Солдаты отдельными частями или целыми полками переходили на сторону красных или дезертировали. У белых осталась ничтожная часть войск, при этом никаких резервов в тылу не имелось, чтобы перебросить их на тяжелые участки фронта. Но если бы они и имелись, то Колчак все равно бы не смог доставить солдат к линии фронта, потому что чехи не пропускали ни одного эшелона без своего разрешения. Они крепко захватили в свои руки русскую магистраль. Все поезда двигались на восток со скоростью тридцать верст в сутки.
Новый командующий генерал Сахаров проводил реформы, издавал строгие приказы, но уже ничто не могло предотвратить катастрофу и никакие силы не могли развернуть Белую Армию в наступление.
Платон на коне выискивал взглядом Дарью, но никак не мог ее обнаружить. Она помахала ему рукой, чтобы привлечь его внимание. Увидев ее, Перелыгин ударил коня в бока и рысак, взметывая копытами снег, поскакал к Дарье.
Подъехав, казак поделился с ней своими впечатлениями:
- Я никогда в жизни не видел ничего подобного. На станции скопилось много эшелонов с больными и ранеными. Над ними нависла угроза смерти: ни лекарств, ни продуктов, ни должного ухода. Не приведи господь нам оказаться на их месте.
Дарья в ужасе прошептала:
- Кто-то никогда не увидит своего отца, мужа или брата. Царица небесная, как ты могла допустить это.
- Какое страшное бедствие несет война. Сколько страданий и крови от нее происходит, - по-бабьи запричитала Полина.
Многие в колоне увидели страшное зрелище. Услышав о бедственном положении солдат в санитарном поезде, Платону надавали печеного хлеба. Он сложил его в мешок и понес к эшелону, где только что побывал. Едва казак вошел в вагон, к нему со всех сторон потянулись исхудавшие руки больных.
- Дай!
- И мне тоже дай!
Истомленные и болезненные лица солдат ничего не выражали, в их глазах не было ни мольбы, ни радости. Разломив хлеб на большие куски, Платон раздал его солдатам. И они, судорожно глотая хлеб, облизывали губы сухим языком.
Когда Платон возвращался к Дарье, поблизости ударил снаряд. Все осколки ушли вверх, повредив лишь верхушки деревьев, но какая-то дьявольская сила свалила Платона вместе с конем. Подхватив звук взрыва, ветер кинул его дальше, и тайга загрохотала от перекатов звонкого эха.
Как только гул над лесом пробежал, Перелыгин выбрался из-под коня, а затем с трудом поднял и его. Неожиданно сильный ветер поднял косматые вихри снега и тысячи снежинок залетели Платону за воротник.
- Черт побери, ни одного пострадавшего от взрыва, - воскликнул дьяк. -  Царица небесная сжалилась над нами!
- Но что с нами будет? Куда мы идем? – в растерянности спросила Дарья.
- Не знаю, но может Красноярск, встретит нас радушно, – ответила Полина, взглянув на нее из-под приподнятых ресниц.
- Дай-то Бог!
Колонна продолжила движение на восток. Не было видно ни начала, ни конца длинной вереницы. И вдруг впереди поднялся невообразимый шум. Оказалось, что на тракт из прилегающего села после отдыха выходил обоз.
- Стой, стрелять буду! Становитесь в конец колонны, – неистово закричал Кострикин.
Но было уже поздно, потому что часть попутного обоза уже вклинилась в общую колонну. Наступила полная неразбериха из-за того, что лошади шарахались в сторону, а сани сцеплялись и ломались.
- Стой, сдай назад!
Кострикин, чтобы прекратить панику, несколько раз выстрелил в воздух и вой ветра смешался с визгом пуль. Однако никто никого не слушал: спасайся сам и не мешай другим.
- Стой! Куда прете черти! Застрелю!
Подъесаул сунул дуло нагана под нос бородатому мужчине и его конь вместе с санями, испуганно шарахнувшись в сторону, утонул в снегу.
- Я ведь ничего не делаю. Лошадь сама идет, – в страхе закричал мужик, но Арсений со злобным выражением на лице схватил его за ворот куртки и оттолкнул от себя.
Казакам удалось остановить обоз, но небольшая часть по глубокому снегу забралась на железнодорожный путь. Неожиданно из-за поворота выскочил польский бронепоезд и огласил воздух сиплым гудком. Заметив на насыпи коней с людьми, черный бронепоезд экстренно включил тормоза и едва не снес толпу с пути.
Страх перед Красной Армией оказался сильнее опасности смерти и это гнало людей на восток. Туда где встает солнце и начинается новый день. Завтра наступит следующий рассвет, но не каждый его увидит.

***

В те дни сибирский мороз беспощадно жег лица, ноги и руки. Народ кутался, кто во что мог, но мудреная одежда не спасала от холода. Обладатели теплых полушубков и валенок вызывали всеобщую зависть.
Скудное питание не грело людей, они мерзли и дух их падал. До смертельной усталости изматывали частые продолжительные остановки среди полей и лесов. Люди едва передвигали уставшие ноги и шатались от ветра как пьяные.
Холодную ночь незаметно сменял лютый день. Вскоре подули ветра и снегу заметно прибавилось. Колючий ветер крутил снег, переметал дороги, а по разбитой дороге уныло шагали лошади. Временами сияло яркое солнце, но сосны были такими густыми, что солнечные лучи с трудом пробивались сквозь их крону.
Кутаясь в полушубки, казаки бросали косые взгляды на Дарью и негромко переговаривались между собой:
- Командование белых постоянно говорит о замедлении темпов отступления, но вместо этого мы еще быстрее катимся на восток.
- Так мы не заметим, как до берега Тихого океана добежим.
- А зачем прежний главнокомандующий отправил в глубокий тыл 1-ю армию?
 - Затем, чтобы она подготовила в тылу линию обороны против наступающей Красной Армии, но вместо этого она там развалилась.
- Сахаров хотел вернуть 1-ю армию обратно на фронт, но где там. Ни одного солдата, ни одного пуда груза не сумели перевезти.
- А за это надо сказать спасибо нашим чешским братьям.
- Довоевались: даже не можем распорядиться своей магистралью.
- Это не война, больше похоже на отступление.
- Какая война - мы удираем и только. 
- Значит, наступления не предвидится?
- Какое тут наступление - самим бы живыми остаться.
- В походе полная неразбериха, тыл брошен на произвол судьбы, надвигается катастрофа казаки.
- На нас наступают регулярные войска Красной Армии. У них все имеется: орудия, боеприпасы. У нас же ничего нет.
- Дело Колчака пропащее – одним словом швах.
- Ничего закрепимся и дадим красным звону.
Неожиданно с узкой лесной дороги в колонну вклинился отряд.
- Здорово дневали, казаки! – поприветствовал драгун с заиндевелыми усами.
- Слава Богу.
- Куда идете, братья? – насмешливо спросил он, придержав коня.
- Куда Бог покажет.
- Идем, покуда ноги несут, - исподлобья ответил Матюхин.
- За каким лядом вы претесь? Может, с нами пойдете? – нетерпеливо спросил всадник.
- Это куда с вами? – хмуро полюбопытствовал Тарас, вытряхнув пепел из трубки.
- Сдаваться идем - конец войне. Незачем нам убивать друг друга. За кого кровь проливать собрались, за буржуев что ли? – неприметно усмехнулся драгун.
- Проваливайте! - посуровел глазами Матюхин. - Не сбивайте народ с толку.
Пробежав глазами с одного лица на другое, всадник презрительно усмехнулся:
- Как хотите: наше дело предложить - ваше отказаться. Только не пожалейте потом. Какая вам польза будет, если вы вместе с ними сгинете?
Угрюмо замолчав, казаки растерянно затоптались на одном месте. Они почувствовали, что им было неприятно согласиться с ним. Но и выразить вслух свои мысли казаки не могли.
- Счастливо оставаться! – попрощался драгун, и усмешка исчезла с его лица.
Таинственные всадники, нахлестывая лошадей, вернулись на проселочную дорогу и скрылись в темноте, оставив казаков в полном недоумении. Они мерзли, голодали, но еще не потеряли дух.
- Красные агитаторы?
- Может быть, – раздумчиво проговорил Матюхин, почувствовав себя взволнованным и раздраженным.
- Кто угодно шастает туда-сюда. Проходной двор, а не армия.
- Красных агитаторов часто ловят в обозах, но эти видимо свои.
- Разлагают армию, скоро воевать будет некому. Я если признаться тоже колеблюсь.
- В чем-то он прав. Неужели нельзя мирно сговориться? Созвали бы Учредительное собрание и там бы решили, как нам дальше жить без царя.
- Собрание собиралось, но большевики его разогнали.
- Теперь уже ничто не сможет остановить войну. Она кончится с победой одной из сторон.
- Одно страшно, другое непонятно и возможно мы ничего не увидим.
- Авось кривая вывезет, однако, что с Россией станет? Эх, пропадает она, казаки.
На всех лицах возникли оживление и тревога, но причина их возбуждения лежала в вопросе жизни или смерти. Эти мысли никого не оставляли в покое.
И вдруг впереди закричали:
- Трогай!
Позабыв про отдых, обоз сдвинулся с места и задолго до рассвета пришел в небольшую деревушку, которая казалась будто вымершей. В деревушке не было ни огня, ни звука, только одинокая собака взлаивала, да на краю селения над печью вился сизый дымок.
В густой темноте серые избы стояли сиротливо. Мертвая тишина, повисшая над деревушкой, подействовала на беглецов удручающе. Платон с Дарьей пробрались между ящиками и санями в избу и в темноте наступили на солдата, у которого вдруг в душе выросла злоба.
- Глаза разуйте, паразиты.
- Извини, ничего не видно, – тихо обмолвился Платон.
Ноздри теребил густой запах табака, сивушного перегара и грязных немытых тел. От гнилых бревен веяло холодом, плесенью, а под досками пола попискивали мыши.
- Платон, я сейчас задохнусь, здесь дышать нечем.
– Будем рады тому, что есть, Даша.
В вонючей избе вповалку лежало множество солдат. Они то и дело ругались во сне и бормотали что-то невнятное. Приткнувшись между ними, Перелыгины опустились на свободное место. Солдаты, что-то промычав, задвигались и почти сразу же провалились в небытие.
Под утро по голове Дарьи пробежала серая мышь, и она, проснувшись, испуганно закричала.
- Что случилось? – ничего не поняв, спросонья спросил Платон.
- По моей голове мышь пробежала.
- Ничего страшного: пробежала и убежала.
- Пойдем в другую комнату, Платон, - настойчиво попросила Дарья.
- Не ходите туда, – неожиданно прозвучал в тишине женский голос. – Там больные тифом лежат.
Дарья пришла в ужас от известия, что здоровые и больные располагаются в одной избе, так и заразиться можно.
- Да и здесь осторожней будьте, а то вшей подцепите. Больно уж они злобные и кусачие.
Утром все поднялись раньше, чтобы быстрее других выйти на тракт. Дарья вышла на кухню и поймала в настенном зеркале свое изображение. Она вначале изумилась, а потом беззвучно ахнула. На нее смотрело чужое лицо с безрадостными глазами. Она даже не поверила, что увидела в зеркале собственное отображение. Девушка всегда была веселой говоруньей.
За окном забрезжил рассвет, зажглись лучины и затопились дымные печи. Стряпая, бабы звонко перекликались, а мужчины чинили сани и беспокоились о лошадях. Разрумянившаяся Дарья тоже захлопотала у очага, правда она не суетилась как другие, но и на месте не сидела.
Вдруг на дворе жалобно заржал ее конь.
“Бедный, наверное, есть хочет”, – жалостливо подумала Дарья.
Девушка вынесла хлеб, вареный картофель и конь, оскалив зубы, жадно схватил пищу из ее рук мягкими губами. Потом Дарья выдернула из своих саней еще большой клок сена, подала коню, и тот радостно заржал.
После завтрака на улице суматошно закричали: 
- Седлай!
- Понужай!
Взволнованные Перелыгины выскочили из избы. На улице висли крики солдат, мужская ругань и женский плач. Возле избы стояли скучившиеся и злые казаки. Когда улицы наполнились людьми, обозы тронулись в путь.
Скоро количество людей в обозах резко увеличилось, поэтому людям часто пришлось спать в открытом поле или на улице, что приводило к частым заболеваниям и даже к гибели. И лошади, и люди от усталости валились с ног. Не выспавшиеся люди засыпали на ходу. Брань и проклятия разносились по всей тайге.
Под утро обоз пришел в деревню, которая издали казалась подожженной, из-за ярких костров на улице. Пришедший обоз запрудил улицы и переулки так, что лошадь некуда было поставить. Переночевав на улице, беглецы снова двинулись в безмолвную даль и вскоре пришли в Новониколаевск.
Как только обозы втянулись в центр города, на железнодорожном вокзале прозвучал мощный взрыв, и возникла стрельба. В городе начались грабежи и мародерство, опасаясь нападения, обоз вышел за город. Едва Красная Армия заняла город, то вдоль реки Каменки, а также на улицах и в замерзших эшелонах набралось около сорока тысяч окоченевших трупов. Это повергло красных в шок.
После Новониколаевска главнокомандующим Белой Армией стал генерал Каппель, сменив на этом посту генерала Сахарова. Войцеховский от предложенной должности отказался. Только непонятно почему, ведь задача стояла простая: отступить, чтобы сохранить людей, потому что ни на что другое Белая Армия была уже не способна.
От рассвета и до заката огромная колонна уходила на восток. Над тайгой постоянно висли низкие свинцовые тучи, а снег сыпал не переставая. Ветреная и морозная погода резко ухудшила положение беглецов. Сибирь предстала перед ними безграничной и дикой землей. Впереди измученных людей ожидали высокие горы, дремучие леса, скованные льдом могучие реки и суровые сибирские просторы. Но далеко не каждой человек сумеет одолеть дикую природу.
От Новониколаевска путь был прямым и тяжким.

***

1-я Сибирская армия, размещенная в городах Сибири, вместо того чтобы встать на пути Красной Армии, переходила на их сторону небольшими частями или даже целыми полками. Это нанесло тяжелейший удар по Белой Армии. Им едва хватало сил, чтобы отбивать атаки красных, энергично преследующих их. Последние события показали, что дела у белых становились все хуже и хуже.
Арьергард белых постоянно перестреливался с авангардом красных. Но как только красные открывали ответную стрельбу, то белые снимались с места и тут же пускались в путь. Впрочем, если белые открывали огонь, то и красные тоже отступали. Белая Армия была обречена, потому что она все время только отступала. Бои происходили только там, где на пути вставала Красная Армия. Две воли и две силы непримиримо столкнулись в Сибири.
Потянулись дремучие леса и глухие овраги в глубоком снегу. Огромная лавина с храпом лошадей и с людским гамом вошла в необъятную Щегловскую тайгу, распростершуюся от горизонта до горизонта. Между высокими деревьями один за другим текли обозы. У беглецов захватило дух, такой пугающей красоты они никогда не видели. По обеим сторонам нескончаемой дороги стояли сучкастые сосны с раскидистыми ветвями и прямые лиственницы. Иногда по лесу разгуливал свирепый северный ветер. Он зло играл в вершинах старых деревьев и рвал с хвои снег.
Мохнатые верхушки скрыли почти все небо. С утра до вечера в лесу свет не рассеивался. Солнце будто никогда не поднималось над ним, в лесу было вечно темно. Белые от снега деревья с нескрываемым недоумением разглядывали многолюдную колонну из-под зеленых бровей. Дикая и безлюдная тайга несказанно удивилась этой картине. Заиндевелые деревья притихли, никогда прежде они не видели подобного.
Сумрачная тайга, как зеленое море проглотила колонну. На избитой сибирской дороге с трудом умещались двое саней. Не дорога, а медвежья тропа. Невозможно было отвернуть в сторону из-за огромных сугробов и непроходимого валежника. По узкой дороге уставшие лошади с трудом шли друг за другом. Сани то заносило, то подбрасывало на ухабах. И чем дальше колонна уходила, тем глуше становилась сибирская тайга. Она предстала перед беглецами неприветливым краем.
Тайга поразила людей своей первобытностью и неприступностью. Могучие и стройные сосны стояли, как часовые на страже древнего леса. Казалось, что будто все живое сбежало из тайги.  Временами в морозном воздухе слышалось ржанье лошадей и неумолчный говор людей. Морды и крупы лошадей поседели от изморози, а снег все скрипел и скрипел. И хотя беглецы обмотались разным тряпьем, но многие люди не чувствовали ни рук, ни ног.
Над обозами завис трепет смерти, глухой лес уже никого не радовал. Безмолвная тайга внушала только страх. Нет ничего ужаснее безмолвия природы. Звонкое эхо разносило по лесу лишь испуганные крики.
Шагавшие пешком люди с ненавистью глядели на владельцев лошадей. Психологическое состояние у всех резко ухудшилось. У многих людей исчезли веселые слова и смех. Тайга ввергла огромный обоз в ужас.
- Посмотри, какая дикая красота кругом, Платон! – вдруг восхитилась Дарья.
 - Немало в дикой тайге прекрасного и красивого, – мрачно согласился он – Великолепно смотрится в лесу нетронутый искрящийся снег. Это было бы идеальным местом для прогулок, но только в мирное время.
-  Кажется, что сейчас из лесу выйдет добрый волшебник и все наши беды кончатся, - оптимистически высказалась Дарья.
- Нет, сказки не случится, Даша.
- Но было бы здорово оказаться в ней. Ночью уснуть, утром проснуться – и ничего нет. Нет смертей, нет сумасшедшего крика, нет слез – все исчезло, и прежняя жизнь вернулась.
- Ничего не исчезнет и ничего не вернется, Даша, - пессимистически отозвался Перелыгин.
День за днем обоз уходил в глубь тайги. Красный лес становился все гуще и гуще. Ночью второго дня обозы пришли на берег реки Бирсас, в деревню Дмитриевка, густо запруженную войсками и беженцами. Ярко разгорелись костры, факелы и темнота немного расступилась.
Обозы продвигались через деревню тяжко и в злобе. Среди погребенных под снегом изб поднимались черные столбы дыма. Кругом валялись никому не нужные орудия, пулеметы, повозки и другое бесхозное имущество. О ночлеге нечего было, и думать - все избы были битком набиты. От усталости, голода и холода людьми овладело полное безразличие ко всему. Их сердца заледенели, будто присыпанные снегом.
Днем обозы оказались на другой окраине деревни.
- Мне очень есть хочется.
- Здесь ничего не купишь, Даша. Придется штаны подтянуть. Терпи, стисни зубы.
- У меня больше не осталось терпения, все силы иссякли, Платон. Хоть бы корку хлеба.
Снова опустилась тихая ночь. Она была ясной, потому что на черном небе сияли яркие звезды. Особенно ярко среди них горела Полярная Звезда. Темнота сохранилась только в лесу среди деревьев. Растворившись в темноте, деревня осталась позади. Колонна снова остановилась на отдых. Опять зажглись яркие костры и факелы из промасленных тряпок. Как и прежде неслись крики, ругань и шум.
Подолгу стоявшие на одном месте кони, теряли последние силы. Дарьин жеребец настолько ослабел, что не мог больше сделать ни одного шага. Платону пришлось его выпрячь, чтобы запрячь в сани своего коня. Не привыкший к хомуту и саням Черный зло бил копытами снег и пускал из ноздрей белые струи пара.
Вытянув из саней большой пучок сена, Дарья подала своему коню, но он, немного постояв с клочком в зубах, рухнул на снег. Девушка подошла к животному и прикоснулась холодной ладошкой к его трепетным губам. Из выпуклых глаз коня бежали крупные слезы. Беспорядочно мотая головой, рысак попытался встать и не смог. Вытянув шею и распушив хвост, конь показал, что он лучше умрет, чем встанет.
- Поднимайся, я не хочу, чтобы ты погиб! – всхлипнула Дарья.
За недолгое время Дарья привыкла к коню, ей было искренно жаль его. 
- Он столько верст вез меня, что мне не хочется оставлять его.
- Может застрелить его, чтобы не мучился, – спросил Платон.
- Не надо, Платон, - испугалась Дарья.
- Но он все равно погибнет.
- Не отбирай у коня последний шанс, – упрямо сказала Дарья.
Обозы стронулись с места и, Дарья последний раз взглянув на коня, села в сани и больше не оглянулась. Животное прерывисто заржало вслед, но девушка зажала уши ладонями, чтобы не слышать его жалобного ржанья. Через несколько минут раздался одиночный выстрел. Кто-то добил коня.
Над тайгой померещился рассвет. В темноте глухо и невнятно стучали копыта лошадей. Неожиданно на узкой дороге возникла пробка и тут же понеслась несусветная ругань. Конь дьякона оказался на впереди идущих санях, где сидели усталые и озлобленные солдаты. Один из них соскочил с саней, сорвал с плеча винтовку и, прищурив глаз, прицелился. Дьякон испуганно покосился на солдата и его лицо дрогнуло.
Со страхом глядя на скуластое лицо солдата, Дарья в ужасе отшатнулась, а Платон подскочил к солдату и выхватил из его рук оружие.
- Ты что с ума сошел! Убьешь дьяка.
 Перелыгин хотел извлечь из винтовки патроны, но их там не оказалось.
- Невелика потеря, подумаешь дьякон, – выпучил бешеные глаза солдат. – За что умирают солдаты, которых даже не хоронят, а просто закапывают в снег. За вашего Бога? Россия гибнет, а вы дьякон.
- Ты Бога не трогай, – чуть заикаясь, вскричал дьякон.   
И вдруг солдат схватил топор, вытащил из саней большую деревянную икону и стал ее неистово рубить.
- Где ваш Бог? Вы его видели?
Шапка с головы солдата свалилась, лохматые волосы разметались.
- Я ему всю дорогу молился, а он меня услышал? - неистово заорал солдат и изрубил икону в щепки.
В полдень тайга загрохотала и раскатистое эхо прокатилось по всей тайге. Колонну обстреляли, не причинив никому вреда. Только солдат рубивший икону погиб. Когда с него сорвали одежду, то обнаружили, что пуля угодила ему прямо в сердце.
- Вот хулил Бога, а сам отправился к нему. Что он теперь тебе скажет? – неразборчиво пробормотал дьякон.
Коснувшись щетины леса, солнце скрылось. Все небо затянуло свинцовыми тучами. Из падей и распадков потянуло холодом и началась пурга. Она то усиливалась, то ослабевала. Когда по тайге с шумом пронесся сильный ветер, снова раздалась стрельба. Белые с красными начали перестрелку. Но стрельба, усиливающаяся с каждой минутой, так же внезапно оборвалась.
Незадолго до вечера Дарья увидела, склонившихся друг к другу мужчину, женщину и двоих детей, запорошенных тонким слоем пушистого снега.
- Платон, на их лицах снег не тает. Они, наверное, насмерть замерзли.
Перелыгин соскочил с саней и шагнул к людям.
- Эй вы проснитесь! – попытался расшевелить их Платон. - Вы что замерзнуть хотите!
Но люди, ничего не отвечая, повалились друг на друга. Женщина свалилась на детей, мужчина на женщину, и никто не поднялся. Перелыгин наскоро выпряг из саней застоявшегося коня.
- Они замерзли. Никто даже не подумал их разбудить, – ужаснулась Дарья.
- Целая семья погибла. Вчера была, а сегодня ее уже нет. Господи прими погибшую семью в царство небесное, - трагически произнесла Полина и суетливо перекрестилась.
- Разве это последние жертвы? Еще ничего не закончилось, – растерянно сказала Дарья – Мы тоже можем оказаться на их месте. Меня все время тянет в сон.
- Немудрено, мы уже почти не спим.
- Господи не бросай нас! – тихо взмолилась Дарья.
По дороге катился огромный поток людей и саней. Вечером обоз обездвижено застыл на одном месте и над колонной взлетели вздохи и проклятия. Впереди перепрягали лошадь: поломалась сбруя.  Виновников окружили, закипела отъявленная ругань и рукоприкладство.
 - Почему мы остановились?
- Да вон сволочь встал поперек дороги.
- Двиньте ему по скуле! Мы что пропадать из-за него должны.
- Ударить бы дурака, да кулаков жалко. Кидайте его на обочину.
- Не мог позаботиться об этом раньше, скотина?
- Что я могу поделать, если сбруя сломалась? – перепугался хозяин лошади.
- Нашли время перепрягать! Убирай с дороги клячу дурак набитый!
- Из-за этой гниды красные нас всех перебьют.
- Ты, с каким обозом идешь? – набросился мужчина в шубе на виновника.
- Мы отстали от своих, – запинаясь, бормочет ездовой и начинает яростно стегать свою лошадь, но она ни с места.
- Ну и нечего мешать нашему обозу!
Несколько человек накинулись на ездового и без особого труда скинули его, спутников и худую лошадь с дороги.
Женщины заплакали, мужчины закричали:
- Зачем вы нас скинули, как мы сейчас выбираться будем?
- Как хотите, нечего обоз задерживать, красные на пятки наступают.
Они умоляли помочь выбраться на дорогу, но все равнодушно проезжали мимо.
- Не до вас - самим бы спастись.
- Да чтоб вас черти на том свете беспрестанно жарили, – неистово затопал ногами ездовой.
Они еще долго не могли выбраться из сугроба, потому что проходившие мимо все время мешали им выйти на дорогу и даже сталкивали обратно в кювет. В ответ из саней неслись стоны и проклятья. Люди мерзли, голодали и были злы.
Наступила долгая зимняя ночь и казалось, что она не кончится никогда.
Сибирская зима лютовала, мороз трещал не ослабевая. Безрадостный ветер бил в спину, холод добирался до самых костей. Заигрывая с людьми, мороз щипал то за носы, то за уши, то за щеки. Залезал в рукава, под одежду и остужал тела. Люди закоченели и заледенели, от стужи зуб на зуб не попадал. По замерзшим телам можно было стучать как по дереву.
- Когда это все закончится? У меня сил нисколечко не осталось. Я уже вся иззябла. Мне кажется, что прошла целая вечность, как мы покинули Старый Хутор, – пожаловалась Дарья.
Увидев ее огорченное лицо, Перелыгин пожалел, что послушался ее желания отправиться в Сибирь. Он вдруг посерьезнел, его глаза засветились непривычным блеском.
– Все обойдется, потерпи, - обнадежил Платон с подрагивающими от волнения ноздрями. – Бог не без милости, казак не без счастья.
- Мы можем умереть от холода или голода, - сокрушенно произнесла Дарья.
Нахмурившись, Платон хотел что-то сказать, но смог только вымолвить:
- Как-нибудь перетерпим, надейся на Божью милость.
- Оставайтесь в Красноярске? – неожиданно предложила Полина. - Мы поможем вам устроиться.
- Скорей бы до Красноярска дойти, – тихо отозвалась Дарья.
- Как хорошо было жить под чистым небом, – тяжко вздохнула Полина. - Будить мирным утром своих мальчишек, а вечером укладывать спать и встречать в тепле мужа. Это время невозможно забыть.
Дарья развернулась всем корпусом к женщине.
- Было время, но все пропало. Что толку терзаться? Еще не известно, что нас ждет в Красноярске. Да и сможем ли мы дойти? – противоречиво ответила она.
Дарья страшилась услышать отрицательный ответ, но и ответить положительно на такие слова, не было никакой уверенности. Вопрос без ответа, завис над их судьбой как дамоклов меч и девушке стало не по себе.
Обозы шли без достаточного отдыха, со скудным запасом продовольствия и в условиях жестокого мороза. Здесь и там двигались плохо обутые и неважно одетые мрачные люди. Выбиваясь из последних сил, беглецы отчаянно боролись со смертью. В морозной мгле обозы остановились на ночлег, и звездная ночь застыла над ними.
Платон с топором за поясом, пробрался по глубокому снегу до стройных сосен и начал рубить сухую сосенку. С засохших ветвей щедро сыпался снег за шиворот, но деревцо с трудом поддавалось рубке. Наготовив дрова, Платон раскидал ногами снег, освобождая место для костра. Затем он попробовал зажечь костер, но северный ветер то и дело гасил огонь. Платон поворачивался то в одну, то в другую сторону, и ничего не получалось.
Наконец он повернулся к ветру так, что огонь загорелся и не погас. Перелыгин поднес огонь к дровам и пламя одним разом охватило всю кучу. Яркое пламя, осветив деревья, прогнало темноту. Прошло немного времени и в тайге под звездами опять запылали многочисленные костры. Полуголодные люди замертво уснули возле яркого огня. Между стволами замелькали тени, по лесу разметался белесый дым. То тут, то там вспыхивали и гасли факелы. В воздухе повисли крики женщин и хриплая ругань мужчин.
Огонь теперь был единственной радостью в жизни беглецов. Перелыгин поддерживал его в костре до самого утра, но сухих дров не хватило, поэтому пришлось кидать в костер зеленую хвою. Она с шумом и треском вспыхивала и беспощадно дымила.  Всю ночь беглецы поворачивались к костру то одним, то другим боком. На рассвете костер задышал слабым дымком.
Все страшно измучились без сна и еды. От усталости люди едва стояли на ногах. Все настолько осточертело, что хотелось лечь, закрыть глаза и ждать наступления смерти. Но Перелыгины не могли просто так сдаться. Они решили бороться с суровыми условиями до конца. Столько уже пережито, да и не в правилах казаков было сдаться без борьбы. Но сколько еще осталось терпеть?
Утром тайга неспешно пробудилась и вдруг темнота резко вздрогнула, и началась беспорядочная стрельба. Затем что-то загорелось, и в тайге, вспугнутой огнем, замелькали и люди, и кони.
Неожиданно все закончилось и над лесом поднялось солнце. Холодные лучи осветили мохнатые верхушки деревьев. С рассветом древняя тайга угрожающе замолкла. Не было слышно ни птичьих, ни звериных голосов. Казалось, что будто вся живность покинула лес.
После скудного завтрака обозы двинулись на восток. Морозный дым окутал колонну, не фыркали лошади и мягко хрустел снег. Но вскоре вековая тайга пробудилась от беспрерывного грохота. Все время стали попадаться брошенные кони, с печалью смотревшие вслед уходящей колонне. Часто на снегу сидели обессиленные люди, махнувшие рукой на свою судьбу. Даже солнечные лучи не могли разогнать у них тяжелые думы. Они с глубоко запавшими глазами глядели на проходящие мимо обозы. Их мысли были сосредоточены только на одном - как избежать смерти.
- Поднимайтесь! – тревожно вскричал дьякон – Вы пропадете в лесу.
- Лучше умереть, чем дальше переносить это.
- Олухи царя небесного – умереть-то и дурак может.
- Пропади все пропадом! Спасайтесь сами, а наше дело конченое. Отступилась от нас царица небесная!
Взлетевшие над лесом крики потерялись, они остались позади. Засыпаемые снегом обозы, упорно двигались на восток.  Никто никого не ждал, и никто ни на кого не надеялся. Вся надежда была только на самого себя. Но если потерял надежду или силу - молись своему Богу. Не помогает – тогда ложись на снег и помирай.
Многие люди в Щегловской тайге потеряли веру в успех своего спасения, некоторые настолько потеряли дух, что стали проклинать все на свете. Они теряли последние силы, валились с ног, падали на привалах или застывали у погасших костров. Порой на них порой не обращали никакого внимания, с этим уже давно свыклись.
Днем показались дымные столбы, поднимающиеся над селением. Колонна вошла в село Успенское, затянутое едким дымом.  На самом краю селения солдаты сжигали несколько тысяч саней. Огонь зловеще и весело резвился между санями. Ветер яростно метал яркое пламя по всем сторонам. Иногда он замирал и огонь ненадолго угасал.
И вдруг Дарья заметила, что между санями лежат тела раздетых людей.
- Платон, они сжигают людей! Между санями лежат мужчины и женщины.
Солдат полил керосином вторую груду саней, поднес горящий факел, и сильный огонь одним разом охватил вторую кучу. Вспыхнув, сани зловеще затрещали, а вверх лениво потянулся сизый дым. Наконец, гигантский огонь охватил всю кучу и горячий воздух заплясал вокруг огромного костра.
Солдат с факелом в руке двинулся к третьей куче.
- Это умершие и погибшие люди. Невозможно выкопать столько могил - земля как гранит, – глухо проговорил старый казак.
Увидев душераздирающую сцену, Дарья достала завернутую в чистую тряпицу бронзовую икону, и стала молиться простыми словами, забыв от ужаса все молитвы:
- Боже милый помоги нам пройти путь, пусть всегда с нами будут твои ангелы. Не наказывай нас жестоко, мы уже из последних сил бредем.
- Бедные люди. Их даже некому оплакивать, – простонала Полина.
- Зимой метель повоет, а летом дожди оплачут, – мрачно ответил казак и на его лбу собрались продольные морщины.
Беглецы не думали, что им долго придется скитаться по таежным трущобам. Лесные дебри захлестнули все обозримое пространство вокруг. Такие безграничные леса им никогда не встречались.
Лохматый мороз не хотел покидать дремучую тайгу. Уже несколько дней двигались обозы по тайге и никак не могли выбраться из нее. В жестоких условиях Перелыгины затосковали по своему хутору, по своим близким и родным. И все время мечтали о теплом гнезде.
Белая Армия форсированным маршем уходила на восток и из последних сил отбивалась от Красной Армии, ограничиваясь легкими перестрелками или небольшими боями. Все одинаково устали от войны: и красные, и белые. Но если у красных была надежда на победу, то белые потеряли ее навсегда.
Люди мерзли, голодали и терпели.

***

Ночь черная хоть глаз выколи и факелы светили редкие, поэтому по узкой дороге было трудно двигаться. Беглецы ненадолго остановились и затаили дыхание, чтобы вглядеться в густую мглу. Однако впереди ничего невозможно было разглядеть.
Сибирь онемела, как будто ничего не происходило. И тишина стояла такая невозмутимая, что даже ветка не дрогнет на дереве. Только заснеженные деревья во тьме ворчали от легкого ветра.
Все застыло в первозданной красоте. Люди были лишними в этом мире. Обманное безмолвие угнетало беглецов, но иногда кто-нибудь громко чертыхался, если его конь оступался в темноте. Теперь каждый человек знал, что наступающий день будет намного хуже предыдущего.
Обозы остановились на отдых, зажглись костры и факелы. Утром Платон очнулся оттого, что его тормошил дьякон и несильно бил по лицу ладонями.
- Просыпайтесь!
Платон разодрал иззябшие губы, но вместо голоса наружу вырвался хрип. 
- Что случилось? 
Кони, опустив головы, тоже дремали.
 – Я говорю, просыпайтесь. 
Придя в себя, Платон схватил за плечи жену.
-  Очнись, Дарья! – часто лязгая челюстями, в испуге вскричал он.
Дарья разлепила замерзшие веки и схватилась руками за холодные щеки. Девушке стало страшно от того, что с ними чуть не произошло. Ее тело полностью замерзло.
- Платон, мы же могли погибнуть, – помертвевшими губами прошептала она и морозный воздух перехватил ее дыхание.
Выступившие слезы на ресницах, застыли мутными хрусталиками. Дарья рукавицей отогрела замерзшие ресницы, потерла застывшие щеки, но на бледном лице так и не разыгрался густой румянец.
Дьякон растолкал Полину с детьми и они, испугавшись, что могли никогда не проснуться, тоже разревелись.
– Если б не дьякон, вряд ли мы остались живыми, – растеряно пробормотала Дарья, испытав разные чувства.
- Слава, дьякону, – разодрала замерзшие губы Полина.
- Еще немного и мне бы пришлось вам отходную читать, – холодно прохрипел в ответ дьякон.
Костры подернулись золой, погасли. Ветер разнес по лесу пепел и вскоре над тайгой взошло негреющее солнце. Сосны зарумянились, а вместе с ними лица беглецов. Бока рысаков и мохнатые ветви деревьев запушились холодным инеем. И мороз как щипцами щипал за носы, щеки и уши.
Проснувшись, обоз двинулся по бесконечному коридору. Кругом роптала угрюмая тайга, на обочинах валялись поломанные сани, оглобли, хомуты и другое брошенное имущество. Тут же лежали окоченевшие люди в нелепых позах и замороженные лошади с задранными вверх копытами.
Белые бросили в Щегловской тайге большую часть своего имущества и потеряли немало людей и лошадей. В арьергардных боях почти полностью погибла 7-я Уральская дивизия Белой Армии. Обязанность защищать колонну от Красной Армии легла на Ижевскую дивизию. 
- Впереди огни! – вдруг крикнул кто-то.
- Да не трави ты душу бродяга.
Платон всмотрелся вперед, надеясь что-нибудь заметить, но так ничего и не увидел.
- Ничего не видно, – недоуменно пожал он плечами.
- Людьми уже галлюцинации овладевают, – глухо произнесла Полина. 
Вечером обозы вышли к деревне Золотая горка. Избы стояли погруженными в снежный туман. В село непрерывно вливались большие толпы народа. Огромные кучи людей остановились за околицей. В толпе без конца вспыхивают ругань, драки, а в ответ тугое молчание природы. В конце концов шум стих, и нервы людей напряглись до предела.
Бесконечная лента обозов упорно ползла на восток. Небольшой отдых и снова в путь.  Деревни, села, заимки, где взять нечего. Все что можно взять - уже взято, позади идущим ничего не остается. Дай бог коня напоить или кинуть охапку сена, а самому, что Бог пошлет. Голодные и уставшие люди пришли на станцию Тайга до отказа набитую польскими эшелонами.
Неожиданно впереди вспыхнул бой, поэтому обоз двинулся напролом по снегу. Почти сутки колонна добиралась до небольшой деревни занятой небольшой воинской частью, где над каждой избой висел серый столб дыма, а на улицах стояли запряженные лошади.
Казаки на конях пробрались по глубокому снегу на окраину деревни и Арсений Кострикин громко подал команду:
- Открыть стрельбу в воздух!
Казаки пальнули из винтовок в воздух, и лошади содрогнулись от близких выстрелов. В селе забегали, послышались зычные крики, и скоро воинская часть покинула село, которое тут же занял Арсений Кострикин.
- Всем становиться на постой, – громко скомандовал подъесаул.
В теплых избах весело топились печи, а на столах стоял готовый ужин. Все обрадовались нежданно свалившемуся счастью, теплу и еде. Теперь можно было отдохнуть, поесть и согреться. Но неизвестность будущего страшно угнетала. Они ушли далеко от родных мест, не зная, вернутся ли обратно.  Всех мучил один и тот же жгучий вопрос: что будет завтра? Ничего не изменится на следующий день, потому что все продолжится, как и прежде.
Перелыгины заняли отдельную комнату в старой избе. В избе с закрытыми ставнями было тепло, у самой реки стояла крепкая банька. Хозяева дома, взяв оплату за наем, ушли к родственникам. Вечером Платон истопил баню и первым пошел смыть вековую грязь.
Он заварил в деревянной кадушке можжевеловый веник с мятой и плеснул из шайки духмяной водой на горячие камни. Неожиданно тугая волна пара раскрыла дверь. Платон метнулся к ней и тут же прикрыл ее. Баня наполнилась приятным ароматом, а в воздухе зашелестел пышный веник. Казак изо всех сил хлестался жарким, как огонь веником и поливал камни водой. В ответ они шипели и пускали молочные облака.
Приятно покряхтывая, Платон беспощадно стегал себя веником. Когда его тело сделалось красным, казак выскочил из бани и плюхнулся в опостылевший снег. После купания в снегу казак забежал в баню и снова плюхнулся на полок. Платон несколько раз парился и выскакивал из бани в сугроб, но никак не мог напариться вдоволь. С каждым разом он хлестался веником пуще прежнего. Затем он усердно намылился мочалкой и окатился водой.
Потом в баню сходила Дарья и, хотя была не суббота, но баня славной получилась. Перелыгины забыли, когда последний раз мылись. Они как будто заново родились. После жаркой бани и хорошей еды непреодолимо потянуло в сон. Засыпая, они услышали за стеной звон колокольчика. Кто-то шумно справлял свадьбу. Но в целом ночь прошла благолепно. Они даже не услышали, что ночью к ним ломились и стучались.
На рассвете Перелыгины проснулись от громких криков, с улицы несся неумолкающий шум и гам. Платон быстро оделся, накинул на плечи полушубок и выскочил из избы. Все село оказалось забитым пришедшей ночью воинской частью и беженцами. Следом торопливо одевшись, вышла Дарья.
Весь двор был заставлен заседланными конями и горело множество костров и вдруг по улице проскакал всадник, надсадно крича:
- Все на митинг!
Платон с Дарьей из любопытства подошли ближе. Со всех сторон стекались одичавшие солдаты. Кто на санях, кто верхом, кто пешком двигался. Вооруженных и взволнованных людей становилась все гуще. Все улицы и переулки наполнились ими. Создалась теснота, толкотня и давка. Скоро руки было не просунуть в огромной толпе.
Возбужденные люди роптали и яростно трясли винтовками. Возник невообразимый гвалт и разгоряченные разговоры. Шум с каждой минутой становился все более угрожающим. То здесь, то там слышались возмущенные крики. Солдатское дикое скопище шумело и волновалось. Оживленный говор катился по все прилегающим переулкам.
- За что мы воюем? Эти господа над нами измывались. За каким чертом мы поплелись за ними?
- А кто России послужит, забыли подлецы?
- Что нам помирать теперь что ли? Нужно мириться с большевиками. Сдадимся в плен - живыми останемся.
- Нет, нужно воевать до победного конца!
- За что страдаем? Нас как гусей общипали!
- Измена! Предатели! Не мы заводили - не нам кончать.
В огромной толпе становилось все шумнее. Солдаты с крайним недовольством ругались, зло плевались и по-разбойничьи свистели.
Взобравшись на сани, прапорщик с красной от натуги шеей во все горло закричал:
- Война с большевиками проиграна, продолжать ее дальше бессмысленно, потому что большинство населения Сибири настроено враждебно против нас, поэтому я предлагаю в Красноярске сдаться Красной Армии.
Возмущенные крики утонули в одобрительных возгласах. Беспокойная толпа ответила прапорщику общим ревом, взмахивая то кулаками, то шапками. Шум и гам поднялся такой, что слов разобрать невозможно было.
И не успели Перелыгины опомниться, как их оттеснили в сторону. 
- Расступись!
На широкие сани, задрожав всеми мускулами лица, вскочил капитан:
- Господа не слушайте его. Вот из-за таких подлецов нам никогда не одолеть красных. Война с ними еще не проиграна. Нам надо крепче сплотиться вокруг командования и тогда Россия-матушка будет спасена.
Капитан старался уловить чьи-нибудь глаза, но ни один взгляд не глядел на него. В ответ раздался лишь глухой протестующий ропот, который заглушил все шумы. Офицеру стало тяжело, поэтому он опустил голову на грудь.
- Нет, победы нам никогда не увидать из-за бездарного армейского руководства. Кто сейчас управляет армией? Никто. Она просто бежит сама по себе. Много солдат гибнет от голода, холода и болезней. Весь тракт завален нашими трупами, – не взглянув на капитана, ответил прапорщик. - Во имя чего эти жертвы?
Из огромной толпы прозвучали редкие выкрики.
- За нашу православную веру!
- За матушку Русь!
- Господа не слушайте его, – снова оживился капитан, но его попытка была тщетной, его уже никто не слушал.
- Зачем мы пришли в такую даль, чтобы умереть?
- Верно - все пропадем.
- Да черт бы вас забрал совсем! – вскрикнул капитан, никогда не слышавший в своей жизни ничего подобного и, рассердившись, затопал ногами: - Чего губы распустили? Разойдись, застрелю!
Однако крики капитана утонули во всеобщем гвалте. Люди разгорячились, вокруг появились взбешенные лица. Ругательства, проклятья и угрозы с каждой минутой усиливались.
- Да пошел ты! Мы как стадо без пастуха бредем неизвестно куда.
- Конец войне! Не пойдем дальше!
- Изменить хотите? Ну и катитесь к чертовой матери, а мы останемся верными!
Солдаты, разбившись на большие кучи, шумели и спорили. В это время Кострикин строгим голосом подал команду, и казаки вскочили в седла. Схватив вещи, Перелыгины сели в сани, прибежала Полина с детьми.
Когда на востоке поднялось солнце, обоз сорвался с места и скрылся в зимнем лесу. Вскоре все окоченели так, что головы было не повернуть. И вдруг дети Полины заметили, что по дремучему лесу неслись осмелевшие волки. Они резко выделялись на белоснежном снегу. Лошади, почувствовав зверей, тревожно заржали и нервно заводили ушами.
- Собачки! – повеселели дети.
- Глядите волки! – всполошились беглецы.
Волки, заслышав крики людей, остановились и, задрав кверху острые носы, невыносимо завыли.
- Они даже людей не боятся, - удивилась Дарья.
- Мы уже однажды видели волков, – сказал старый казак. – Они вначале грызли замершую лошадь, а затем стали играть шапкой погибшего солдата. Наигравшись, серые оскалили острые зубы и улеглись полукружьем на снег. А потом завыли так тошно, словно мы были не жильцы на белом свете. Может быть, это те самые волки и есть.
Дарья со страхом посмотрела на диких зверей.
- Господи! А им то, что нужно от нас? – подавив вздох, проговорила Полина.
- Они ждут легкой добычи, - пояснил казак.
Полина прижала к себе испуганных детей.
- Мы замерзли, мама.
- Терпите, скоро будем в Красноярске, – соврала Полина, оттерев щеки у мальчишек.
Волки шли неторопливо. Они знали, что добыча никуда от них не денется. Но едва выстрел разбудил многоголосое эхо в лесу, звери, поджав хвосты, неохотно углубились в лес.
Вечерело, обоз свернул с тракта в лес, но дорога оказалась напрочь забитой войсками. Пробравшись через нетронутый снег, обоз взобрался на гору и люди увидели, что внизу склона горели желтые огни небольшого села, которое тоже оказалось чрезмерно набитым солдатами и беженцами. Тогда обоз обошел пробку по снегу и снова выбрался на тракт. Почувствовав под ногами наезженную дорогу, лошади пошли быстрее. За околицей люди и животные привычно заночевали голодными и холодными.
Перед рассветом обозы снова тронулись на восток. Но в пути колонну настигла метель и закрутилась непогода. Опять пошли деревни, села и белые снега Сибири.

***

Белые спешили к Красноярску так быстро, что красные едва поспевали за ними. Они катились на санях, как по наклонной горке в обрыв. Но спешка ничего не принесла, потому что власть в городе захватил Революционный совет.
Посовещавшись, командование белых приняло решение атаковать Красноярск. Морозным утром одни воинские части белогвардейцев заняли позиции вдоль железной дороги, долго лежат на снегу, потом не выдерживают холода и отступают. Другие в это время атаковали железнодорожный вокзал, чтобы позволить гражданским и воинским обозам беспрепятственно пройти мимо Красноярска, а третьи расчищали дорогу перед ними.
В ожидании безопасного прохода обозы остановились в поле за холмами. И вдруг долина наполнилась трескучим звоном - по обездвиженным обозам ударил подошедший с тыла отряд Ревсовета. Колонна замерла, оцепенела и началась сумятица.
Испуганные кони рванули через холмы в сторону Красноярска. Но с окраины города по распавшейся колонне беспорядочно ударили орудия. Послышался нарастающий свист приближающихся снарядов и начался потрясающий грохот. Все пространство наполнилось раскатами артиллерии. От громовых взрывов земля вздыбилась.
Зазвучал голос войны, канонада с каждой минутой усиливалась. Неудержимые кони шарахнулись, вздыбились и, оскалив морды, с жалобным ржаньем понеслись по полю. От взрывов все поле покрылось разными вещами и предметами.
Кони рвали постромки и на бешеном скаку ломали себе ноги. С саней как горох из мешка сыпались люди. Обезумев от страха, люди вскакивали и сломя голову неслись среди взрывов. Сквозь грохот по всему полю неслись проклятия. В предсмертном ржанье бились в снегу и корчились кони. Все смешалось: крики, грохот орудий и стрельба.
- Мама, нам страшно, – испуганно закричали дети Полины.
Женщина крепко прижала к себе детей, чтобы они не вылетели из саней. Но после резкого рывка семья неожиданно вывалилась в сугроб. Платон хотел остановить коня, но рысак, отказавшись ему подчиниться, с задранной вверх мордой несся как сумасшедший. Напрасно Перелыгин рвал его рот удилами, взбесившийся конь не чувствовал боли.
- Платон, надо их подобрать, – вскричала Дарья.
- Конь не слушается, придется их оставить, - сокрушенно ответил Платон. - Там солдаты с офицером бегут, возможно, они им помогут.
Вскочив на ноги, Полина подхватила плачущих детей и когда рядом с ними остановился капитан, она сквозь грохот умалила его:
- Господин офицер, умоляю, спасите нас! Я на вас всю жизнь буду молиться!
Полина суетливо перекрестилась на восток, а капитан, подхватив детей под мышки, устремился вперед.
Земля взметывалась вверх столбами со снегом, все смешалось с огнем и дымом. Для людей не осталось безопасного места на земле. Около Перелыгиных оглушительно разорвался снаряд и над ними со свистом пролетел крупный осколок. Уши зазвенели от близкого взрыва, а по земле забарабанили мерзлые комья. И справа, и слева со стоном упали люди.
- Скачи назад или мы погибнем, – закричала от страха Дарья.
В это время они пронеслись мимо дьякона, стоявшего по колени в снегу и с поднятой над головой деревянной иконой. Несколько пуль попали в дьякона и икону и он, уронив расколотую доску, распростерся на снежном поле.
Между тем Дарья, не удержавшись в санях, тоже вылетела из саней, но в последний момент она успела ухватиться за заднюю часть саней. Она волочилась по снегу, оставляя за собой длинный след.
- Платон, помоги мне!
Черный снова перевалил через холмы на поле, представляющее собой страшное зрелище. Кругом снег был смят, местами окрашен кровью. Всюду валялись разбитые сани, разнообразное имущество, убитые и раненые.
Скоро грохот артиллерии стал стихать и умный конь, перейдя на шаг, остановился. Платон затащил на сани, трясущуюся от страха Дарью. Неожиданно девушка вскочила, вцепилась в полушубок Платона и так мучительно простонала, что ему стало не по себе.
- Почему русские убивают друг друга? Почему?
- От нас ничего не зависит. Мы мелкая былинка на этой проклятой дороге. Куда ветер дунет, туда и мы полетим.
- Да, да, да, – как в лихорадке закивала головой Дарья.
- В Сибири мало быть просто сильным, тут нужен неистребимый дух.
- Чего-чего, а этого у нас всегда хватало.
Пришедшие на помощь белогвардейские части, отогнали противника от колонны. Случился страшный разгром, произошла всеобщая расплата за предательство православного царя и за противоправные действия в Сибири. Потери оказались настолько колоссальными, что это отразилось на моральном состоянии белых.
Происшедшая катастрофа ввергла всех в угнетенное настроение. Неразбериха, безудержное отступление и разгром усилили подавленность в воинских частях. Белую Армию охватила выжидательная напряженность. Большая колонна под белым флагом отвернула на Красноярск. Люди и солдаты, у которых кончились моральные и физические силы, чтобы продолжить отступление на восток, сдались Революционному совету.
Наступили сумерки, по всему полю замерцали зажженные огни. Санитары, отчаянно матерясь, собрали на поле раненых и убитых. Подобрав жертвы, обозы пошли на восток. Со всех сторон неслись звуки стрельбы и предсмертные крики. С приближением ночи бои прекратились.
Ночью длинная вереница обозов вошла в деревню Есаульскую и в черной бездне забелела церковь - последний оплот старой жизни. Верхушки деревьев серебрились инеем и горели яркие факельные огни. И вдруг в темноте послышался праздничный перезвон колокола. Его звенящие удары рассыпались торжественным звоном по тайге. Набат не останавливаясь, понесся во все концы Сибири. Ему сегодня ни мороз, ни пурга были нипочем.
Люди сдернули с немытых голов шапки и судорожно закрестились замерзшими руками. И хотя чувство праздничного торжества охватило людей, но возле церкви всплеснулся неудержимый вой. Упав на колени, народ стал молиться и голосить.
- Рождество! Рождество! – закричали кругом люди. - Матерь божья не гнушайся нас. Ты последняя наша надежда.
- Как мы могли забыть, Платон, что сегодня особенный день! Грех не побывать в церкви.
- Черт побери, тут все забудешь!
- На всю жизнь запомнится святой праздник. Слава Богу, что мы остались живыми!
- Разве такое когда-нибудь забудешь.
- Бум! Бум! Бум! – будоражил тишину звонарь.
- Дзинь! Дзинь! Дзинь! – несся малиновый перезвон над Сибирью.
По правде, Перелыгины не считали себя сильно набожными, но чувство постоянной опасности, подталкивало их к православной вере. Они оба почувствовали, как радостью наполнились их замерзшие души. Дарья с Платоном молились так, как молятся люди в минуты сильного душевного волнения.
- Платон, что это? У тебя прядь седой стала, - вдруг заметила Дарья.
- И у тебя тоже висок засеребрился, - обратил внимание Платон.
- Как же так! Мы же еще молодые, - промолвила девушка и ее сердце вдруг наполнилось такой тяжестью, что слезы сами собой покатились из глаз.
Платон троекратно поцеловал ее и жалостливо прижал к груди.
- Хоть бы Полина с детьми спаслись, - жалобно произнесла Дарья.
- Что-то и дьякона нигде не видно. Может они в Красноярск пошли?
- Такая суматоха была, что все смешалось.
- Пошли свой обоз искать.
Над беглецами распростерлась яркая звездная ночь и тени стали резче.
В недвижимом воздухе все еще звонил колокол. Набатный колокол бил все громче и все отчаянней. Скоро под колокольный благовест из церкви вышла толпа священников с хоругвями и иконами в серебряных окладах. Заблестели ризы и стихары духовенства, а в руках замерцали тусклые фонари. Дьяконы, беспрестанно размахивая курящимся кадилом, затянули молитву, но крики людей и ржанье лошадей заглушили праздничное пение.
Но вот набатный колокол ударил во мгле последний раз и рождественский звон затих. Сегодня он звучал по-особенному, хотя колокол звонил, как всегда. Только почему ты остановился звонарь? Бей! Пусть колокольный звон затронет душу каждого русского человека и пусть православные люди больше никогда не убивают друг друга.
Однако колокол стих, а вместе с ним улегся и ветер. Теперь уже никто не рвал праздничные полотна - даже вспугнутые птицы приземлились на голых деревьях. Когда духовенство вошло в церковь, в душах беглецов возникло легкое и светлое чувство.
На рассвете трепещущие звезды погасли и поднялось солнце. В этот день люди и лошади брели на восток из последних сил. От усталости и голода они с трудом тащили свои отяжелевшие и как будто не свои ноги. Но стоять на одном месте было еще невыносимей.
- Но-о, но-о, – выли ездовые.

***

Утром обозы пришли в деревню Подпорожную и в полдень покинули ее. Беглецы поднялись по лесистой сопке на Сочивкин хребет, потом спустились к Проездному ручью и оказались на скованной морозом реке Кан. Перед их глазами во всем величии предстало русло горной реки, скрытое под толстым слоем снега.
Заваленный снегом Кан только казался безжизненным и молчаливым, потому что сдавленная льдом река, яростно стонала под снежным одеялом. Крутая и резвая она как змея извивалась между двумя скалистыми берегами.
Местами скалы то сходились, то расходились, но с каждой верстой они поднимались все выше и выше. Высокие каменные стены выглядели старинными крепостями. И хотя горы веками старались создать препятствия реке, но вода все равно пробила себе дорогу.
Причудливые скалы и снежная река создавали необыкновенную красоту. Они завораживали и околдовывали человеческий взгляд. После грохота и шума под Красноярском, окружающее пространство казалось спокойным и тихим. Торжественность дикой природы изумляла людей.
- Какая красивая природа. Просто дух захватывает, – вдруг восторженно сказала Дарья, окидывая взглядом то реку, то горы, то лес. – Такая красота никогда не надоест, но она может быть обманчивой. Господи помоги нам пройти путь!
В утреннем сумраке просветлело нежное лицо Чернавиной.
- Пройдем, Даша! Только терпением обзаведись, все перетерпим. Нельзя сдаваться, нельзя показать слабину. Сибирь очень суровый край, здесь можно легко пропасть. Даже не смей сомневаться.
- Я ничуть не сомневаюсь, с тобой мне спокойней.
Девушка держалась намного мужественней, чем раньше. Сибирь закалила ее, у нее стали удивительно стойкими характер и выдержка. Но этой зимой выпали обильные осадки, поэтому пешему было не пройти, конному не проехать. Снегу навалило столько, что кони по грудь утопали. От усталости беглецы с трудом передвигали ноги. Заваленная снегом река, бурные пороги и нестерпимый мороз сделали дорогу на восток неподатливой.
Авангард медленно продвигался по снегу толщиной в два аршина и вдруг на пути встал непроходимый порог с бурным перекатом. Вода как будто шипела на острых камнях. С шумом ударяясь о камни, горная река злилась.
Пройти через порог было невозможно, поэтому обозы забрались на крутой берег, продрались сквозь лесные завалы, заросли и снова спустились к реке. Люди шли, шатаясь от усталости и не разбирая дороги, потому что день уже давно угас, и ничего не было видно. Редкие факелы не могли осветить путь.
Накатила ночь, на небе раскинулись роскошные звезды и лунные тени заплескались то с левой, то с правой стороны колонны. Среди береговых скал волком выл ветер, но высокие берега надежно защитили народ от колючего ветра.
Не дожидаясь полного рассвета, колонна двинулась в путь. Неожиданно впереди опять раздался грозный рокот. Вода на каменистом перекате неумолчно рычала диким зверем. В этом месте скалы подобрались настолько вплотную к реке, что обойти по берегу было невозможно. Едва Платон спрыгнул с саней в снег, то обувь мгновенно пропиталась сыростью. И снегу налипло столько, что Платон с трудом переставлял отяжелевшие ноги.
Выражение глаз казаков говорило о том, что они сильно встревожились.
- Что за река - порог на пороге!
- Это Бог ее создал такой.
- Не река, а просто ад какой-то.
- Кан может легко отправить нас к дьяволу.
Вскоре на снегу заржавели пятна, предупреждая людей о грозящей опасности. Здесь можно запросто угодить в полынью, поэтому Платон направил коня к самому краю реки. Обозы пошли напролом, скребя полозьями саней по каменистому дну. Только вперед, потому что назад дороги нет. Короткий отдых и снова в путь. К этому времени в рядах беглецов остались самые непримиримые люди.
На ночлег беглецы остановились, лишившись последних сил. Вдоль узкого берега зажглись тысячи костров. От яркого огня небо придвинулось низко к земле. На фоне огней черными тенями проходили и люди, и кони.
Скоро над скалами ярко разгорелась лукавая луна. Даже темные пятна четко просматривались на ней. Следом на черном небе зажглись крупные звезды. В полночь созвездие Большой Медведицы склонилось низко над рекой. Темные скалы и сияющие звезды создали красочную картину.
Вдруг из-под глубокого снега вспорхнула сытая стая тетерев. Взлетев на скалистый берег, они кучно расселись на мохнатых деревьях. Сверху донеслось сердитое токование потревоженных птиц. Но одна замерзшая птица неожиданно сорвалась с ветки и упала в сугроб. От крепкого сибирского мороза гибли птицы, кони и люди.
Народ всеми силами пытался согреться у костра, но лютый мороз пробирался до самых костей. Замерзая, люди без конца терли руками распухшие носы, щеки и уши. Не обращая внимания на дым, они протягивали холодные конечности прямо к огню и безотрывно смотрели на проступавшие в черном небе звезды. Беглецы как будто досрочно прощались с ними. Через день - два многих из них уже не станет. Люди оказались беспомощными перед грозными силами природы.
- Потри щеки, – предупредил Платон Дарью.
- Мы замерзнем? – вслух спросила она и, оттирая щеки, безразлично ответила: – Ну и пусть, уже все осточертело.
Ночь прошла в состоянии полудремоты. На рассвете люди очнулись от хриплых криков всадника. Кто-то стремительно пронесся по кромке берега на худой лошади.
- Седлать коней!
- Запрягай!
Утром тьма дрогнула и звезды погасли. Затем на востоке брызнула заря, и обозы сдвинулись с места. Но идти по девственному снегу оказалось очень тяжело, поэтому некоторые едва начав движение, тут же сели в сугроб. Кто-то поднялся, чтобы идти дальше, но продолжить свой путь к жизни он не смог. Вспыхнула матерщина, злоба и проклятия.
- Вставайте, вы погибнете! – Дарья металась между людьми и тормошила их, но они отказывались внять разуму. - Вы столько перенесли, что никакие трудности не должны сломить вас. Осталось совсем немного пройти. Мы скоро придем в Иркутск.
Но одни едва слышно отвечали, другие простужено ругалась.
- Никуда не пойду здесь останусь, отдохнуть хочу.
- Не думайте о нас – себя спасайте, - развернувшись к Дарье, ответил старый казак и бессильно пошевелил губами. - Пусть будет проклята река!
- Оставь их, Дарья. Всех не пожалеешь, – глухо обмолвился Платон, заметив, что девушка сильно встревожилась.
Прислонившись к коню, Дарья тихо заплакала. Перелыгин понимал, почему произошла перемена в ее душе. Слишком много принесенных в жертву жизней она увидела. Ей невозможно было понять для чего это было нужно.
Нагнав целую вереницу тяжелых туч, в ущелье по-волчьи завыл лихой ветер. А река, издевательски замолкнув, стала таинственной. Одни отчаявшиеся люди остались на реке, другие повернули в обратную сторону, чтобы вернуться в Подпорожную, но мало кому удалось достичь желанного покоя.
Выбиваясь из последних сил, обозы шли весь день. Едва между скалами разыгрались сумерки и замерцали первые крупные звезды, как все окуталось непроницаемым мраком. На реке время от времени раздавались то близкие, то далекие крики. Вспыхнувшая в колонне тоскливая песня утонула в жестких проклятиях.
- Господи помоги нам пройти, – взмолилась жалостливо Дарья.
- Не терзай душу, Даша и так тошно.
- Я хочу, чтобы мы остались живыми, Платон. Только ты не бойся – я еще не сдалась.
- Терпи – не теряй духа. Будем живы - не помрем.
- Впереди горят огни! – вдруг вскричал кто-то.
Все оживились, поискали глазами неведомое село, но ничего не обнаружили.
Немного позже снова чей-то крик:
- Собаки лают! Слышите?
- Не томи душу дьявол.
Сибирская река стала безмолвной и глухой, а скалы сошлись так близко, что берега стали недоступными. Возникла долгая и таинственная тишина. Сосны и ели смотрелись на фоне ночного неба как пики. За каждым изгибом реки открывались все новые и новые красоты.
Неожиданно колонна остановилась и в лицо пахнул сырой холод. И тут же донесся явственный шум на перепаде. Подо льдом снова рьяно зарычала горная река, разбиваясь о древний порог. Река ударялась об острые камни, а злой перекат собирал пену. И сосны на скалистых берегах злорадствовали.
- Вода преградила путь - дальше не пройти, – доложил старший офицер.
- Нам дороги обратно нет – ищите путь вперед, – ответило командование.
Авангард исследует сжатую скалами реку, снова докладывает командованию и получает приказ двигаться напролом. Колонна растягивается, промежутки между санями увеличиваются. Однако многие не могут даже стронуться с места, потому что пока стояли на одном месте полозья саней примерзли ко льду.
В трудном положении оказались и Платон с Дарьей. Казак дергал вожжи, кричал, свистел, но рысак не смог стронуть сани с места. Тогда Платон спрыгнул в снег и битый час отбивал лед вокруг саней. Обувь увязла в мокром снегу и насквозь промокла. Наконец конь с ходу рванул, и сани сдвинулись с места.
- Я валенки промочил, - вдруг заявил Платон Дарье.
- Я разрежу шерстяной платок, и ты обернешь им ноги, – предложила она.
- Пробуй, а то ноги стынут.
Девушка достала из баула старый платок, разрезала его пополам, и Платон обернул сухими полотнами ноги.
- Сейчас лучше? – обеспокоено спросила Дарья.
- Да, – соврал Платон, потому что тепло в валенках пропало.
Почувствовав, что ноги начали замерзать, Перелыгин присел на сани. Потом он спрыгнул с саней и немного пробежал, чтобы согреть ноги, но, выбившись из сил, вернулся на прежнее место.
Всхрапывая и вздрагивая всем телом, конь перешел каменистое дно. Последнее серьезное препятствие на пути осталось позади. Но изредка на реке курились обширные полыньи, а местами стелился густой туман, поэтому в холодную полынью неожиданно угодили казаки. Их вытащили из студеной воды, переодели и дали выпить крепкой водки. И хотя казаки крупно тряслись от холода, но из-под головных уборов полил обильный пот.
- Замерзли, погреться бы в баньке.
- Сейчас истопим и согреетесь.
- А где ж банька?
- В медвежьей берлоге.
Когда задымились многочисленные костры на отдыхе, люди протянули к яркому огню замерзшие руки, ноги и безнадежно пытались согреться. Они не обращали внимания на дымящуюся одежду, от горячего воздуха их тени колыхались. Откуда-то из темноты всю ночь несся волчий вой.
- Просуши валенки, – посоветовала Дарья.
- Они не успеют просушиться.
- Ты все же попробуй.
- Наледь хотя бы не пропустит воду, - упорно ответил Платон и потер рукой горячее от огня колено.
- Какое тягостное молчание природы, – горячо сказала Дарья. – Мы ее совершенно не интересуем. Если с нами, что-нибудь случится, она даже не заметит этого.
- Природе и Богу теперь не до нас, - тихо отозвался Платон.
Испив возле костра горячего чая, Перелыгины всю ночь, дремали, сидя на санях и поворачивались к огню то одним, то другим боком. Но попытка согреться была бесполезной, потому что если одной стороне было тепло, то другая в это время безнадежно замерзала. Однако крепко они не спали, боялись, что утром можно не проснуться.
Утром вместе с темнотой укатились звезды. Затем над скалами взошло негреющее солнце. Испепелив угли, костер угас и обозы без команды тронулись в путь, а у потухших костров остались замерзшие люди. Редко кто обратил на них внимание, к этому уже привыкли - значит им судьба такая.
- Странно, но сегодня никто не позвал в дорогу, – сказала раздумчиво Дарья.
- Я тоже ничего не слышал, – согласился Платон.
В полдень в крытой повозке простонал укрытый теплой дохой офицер.
- Каппель, Каппель, Каппель, – заголосили рядом казаки.
- Что с ним случилось? – спросил Платон.
- Искупался в ледяной воде, - ответил молодой казак и, нахмурившись, рассказал подробности.
На злополучной реке, возглавлявший авангард генерал Капель, неосторожно отъехал в сторону и провалился под лед. Ему посоветовали переобуться, но он пренебрег полезным советом и, ничего не предприняв для своего лечения, отморозил ноги. Впоследствии у него развилась гангрена ног, поэтому на одной из остановок врач без наркоза простым ножом отрезал генералу пятки и пальцы ног. Однако перед операцией Каппелю дали выпить горькой водки. Позже генерал, желая подбодрить солдат, забрался с чужой помощью на коня и, вдобавок получив воспаление легких, окончательно слег.
Все с нетерпением ждали появления долгожданной деревни, но она упорно не появлялась.
Наконец в полдень раздался радостный крик:
- Барга! Крыши завиднелись!
- Деревня! Барга! – со счастливым выражением лица подтвердил казак.
Все явственней доносился лай собак. Вскоре впереди показались серые приземистые дома, засыпанные до крыш снегом и забеленные инеем ветхие изгороди и овины.
Люди стали вытягивать шеи, чтобы разглядеть что-нибудь. Теперь уже явственно завиднелось, что над избами из труб вился черный дым и стелился по всей деревне. Увидев деревню, беглецы выразили всеобщую радость и их лица сразу же просветлели.
Солдаты и беженцы густо заполнили все улицы и деревенские избы. Уснули там, где смогли приткнуться. Однако маленькая деревня не смогла всех уместить, поэтому многие уснули прямо на улице. Перелыгиным посчастливилось, им удалось устроиться в теплую избу. Сотня Кострикина осталась ночевать на открытом воздухе.
Однако среди ночи у Платона неожиданно поднялась температура. Он все время кашлял и хрипел. Ему не хватало воздуха и кружилась голова.
- Ты что не спишь, Платон? Заболел? – спросила Дарья.
- У меня кажется, тиф.
- Терпи до рассвета, мне сейчас не найти врача.
Всю ночь Платон хватался за края кровати, метался и буйствовал как в бреду. Эта ночь выдалась для него маетной, его все время мучили приступы кашля, а после полуночи сон ушел. Едва на горизонте померещился рассвет, Дарья привела в избу врача. Платон лежал, укрывшись теплым полушубком. Его губы посинели, а в глазах светился лихорадочный блеск. Казак уставился в потолок утомленным взором. Он даже не слышал, что происходило вокруг.
Осмотрев Платона, врач строго сказал Дарье:
- Сыпной тиф. Я помочь вам ничем не смогу, потому что ни лекарств, ни микстуры у меня не имеется. Будем надеяться, что Бог его не оставит. Молись усердно каждый день.
Когда доктор оставил Платона на руки Дарье и Богу, на улице заорали в несколько голосов казаки:
- Выходи на улицу!
- Седлать коней!
Дарья уложила Платона в сани и накрыла его теплой дохой. И вдруг задрожав всем телом, он будто в приступе закидался из стороны в сторону. Казак даже пытался расстегнуть полушубок.
- Не расстегивайся! – дико закричала Дарья. - Ты окончательно простудишься и умрешь.
Перелыгин метался в широких санях, сбрасывал с себя доху, но она каждый раз заботливо поправляла ее. Дарье с трудом удалось уговорить Платона, чтобы он хотя бы не расстегивал полушубок.
- Черного береги! Мы погибнем без него.
 - Господи сохрани мужа! – взмолилась Дарья и сотворила над головой Платона спасительную молитву.
- Привяжи его вожжами, а то он в бреду выпадет из саней, – посоветовал Тарас Матюхин и Дарья, последовав доброму совету казака, крепко привязала Платона к саням.
День прошел быстро, над тайгой сгустились сумерки. Обозы остановились и сразу же зажглись костры. И тут беглецов настигли неприятные вести. Оказалось, что все деревни и села перед Канском, заняли красные. Когда на третьи сутки обозы стронулись с места, люди в обозе оживились.
- Дорога свободна!
- Слава Богу, – прошептала холодными губами Дарья. - Теперь я довезу тебя, Платон.
Перелыгин беспрестанно метался как в бреду. Он похудел, его лицо заострилось. Однако девушка всеми силами прогоняла от себя тяжелые думы. Она и мысли не могла допустить, что Платон может погибнуть. Но, если им все же удавалось проникнуть в голову, то она тут же ругала себя последними словами. Еще никогда так горько не было у нее на сердце. Дарья делала все что могла, ухаживая за Платоном. И, возлагая большие надежды на Бога, все время тихо молилась.
В обозе шумно радовались известию о свободной дороге, потому что еще накануне все попытки пройти заканчивались ничем. Никому не хотелось погибать напрасно. Колонна почти без отдыха продолжила путь сквозь непролазную тайгу, унося с собой большое количество раненых и больных. Теперь никого не бросают, на счету был каждый человек.
Неожиданно позади колонны раздались несколько глухих взрывов, а затем началась частая ружейная стрельба. Перестрелка нарастала с каждой минутой и арьергард вступил в бой.
- Быстрей, быстрей! – гнали вперед обозы офицеры.
Белая Армия на тряских санях по разбитым дорогам торопилась в Иркутск, чтобы спасти адмирала Колчака, которого чехи выдали Иркутскому Политцентру вместе с поездом, украшенным пятью флагами союзных государств царской России и золотым запасом, захваченным белогвардейцами в Казани.
Этим проступком чехи купили себе безопасный проезд на Дальний Восток.

***

В предместье Иркутска генерал Каппель скончался, но перед смертью он успел сдать должность главнокомандующего генералу Войцеховскому и повесить ему на грудь свой Георгиевский крест. Вступив в должность, генерал Войцеховский потребовал от Иркутского Политцентра освободить адмирала Колчака, выдать часть золотого запаса и поделиться из иркутских складов одеждой, обувью и продовольствием, но Иркутск оставил требования без удовлетворения. В Политцентре знали и понимали, что у белых никаких сил воевать уже не осталось. Их войск хватало только на то, чтобы разбить небольшие отряды Красной Армии. Белая Армия могла только героически погибнуть в боях с красными.
Стало уже не так холодно, но от этого не стало легче. Но благодаря Дарье Платон пошел на поправку. Однако беда, как известно не ходит одна, она за собой семь бед ведет. Случилось новое несчастье – заболела тифом Дарья. Теперь обязанность ухаживать за больной легла на Платона.
Белые подошли к предместью Иркутска, отвернули с тракта к реке и, преодолев ледяные торосы на Ангаре, в нерешительности остановились, чтобы приготовиться к штурму. И вдруг послышались крики и пальба. Несколько сохранившихся орудий открыли беглый огонь по окраинам Иркутска. В дыму артиллеристы перебегали от пушки к пушке. Скоро воздух пропитался пороховым дымом.
Неожиданно на горизонте показались густые цепи чешских солдат. По их расстроившимся рядам затрещала стрельба. Едва над головами чехов просвистели пули, командование предъявило Войцеховскому ультиматум: если обстрел не прекратится, то они атакуют Белую Армию. 
В то же время белые получили известие, что адмирала Колчака расстреляли, поэтому Войцеховский отдал приказ остановить стрельбу. Сообщалось, что расстрельный взвод долго не решался открыть по адмиралу стрельбу. Перед казнью Колчак спокойно выкурил последнюю сигарету и скомандовал открыть по себе огонь. После первого же залпа адмирал упал замертво. Потом его тело засунули под лед небольшой речушки, и быстрое течение вынесло тело адмирала в Ангару, и быстрая вода унесла тело бывшего Верховного правителя России в Северный ледовитый океан. Адмирал на расстреле вел себя достойно и погиб как офицер.
Вскоре чехи заявили, чтобы белые обошли город с юга. Воевать с чехами Белой Армии было бессмысленно, потому что к Иркутску она пришла без достаточного количества вооружений и боеприпасов. Ухудшило положение белых и то, что к этому времени уже имелось большое количество раненых и больных. Обозы больше представляли собой передвижной госпиталь, чем армию, поэтому генерал Войцеховский принял и этот ультиматум чехов,
Ночью обозы начали обходить город с юга. В этот час луна разгорелась так ясно, что можно было спокойно идти без факелов. Неожиданно совсем рядом возникла и тут же оборвалась стрельба. В лунном свете замелькали сотни темных фигур.
Между тем огни Иркутска остались позади, начались длинные подъемы и спуски. На крутых горках лошади неудержимо неслись вниз, переворачивая людей и грузы. Как только на востоке забрезжил тусклый рассвет, обозы вышли на тракт и вошли в деревню Тельцы, где всех охватило глубокое отчаяние.
- Когда закончатся наши беды? За что нам выпали страдания?
- Разве стоило идти через всю Сибирь, чтобы умереть? Матерь Божья, прояви к нам милость.
Белые прошли по Сибири тысячи верст, ожидая, что их беды когда-нибудь закончатся. Они пришли почти на восток, но никакого улучшения не произошло. Беглецы жестоко ошиблись в своих надеждах. Этого не случилось ни в Новониколаевске, ни в Красноярске и ни в Иркутске.
После Иркутска все глубоко задумались: когда изменения произойдут в лучшую сторону? Сколько еще нужно пройти опасных верст? Что ждет всех впереди? Смогут ли они найти себе где-нибудь пристанище? Кому посчастливиться остаться в живых? Да кто ж им ответит на странные вопросы.
Дарья стала безучастна ко всему, она уже ничего не видела. Для нее все происходило, как в белом тумане - у девушки открылся сильный жар. Она стала настолько слабой, что не могла раскрыть глаз. Дарья постоянно лежала тихая и молчаливая, жизнь едва теплилась в ее теле. У нее запали глаза, обострились нос и скулы, а с лица пропал весь цвет. С темными кругами под глазами девушка стала неузнаваемой.
И хотя Платон ничего не говорил, но она чувствовала, что он находится рядом.
- Платон, – слабым и тихим голосом позвала она.
- Да, Дарья, – отозвался он.
- Как ты себя чувствуешь?
- Хорошо, а, ты?
- Очень плохо, если я умру – не закапывай в снег мое тело. Похорони меня по православному.
- Не смей так говорить, – не помня себя, вскричал Платон, стараясь уловить ее взгляд. - Я сделаю все, чтобы сохранить твою жизнь. Ты будешь жить, запомни мои слова навсегда. Ты мне обещала не отчаиваться, не смей терять надежду.
- Пускай твои слова сбудутся.  Я ведь с тобой и не жила толком.
Перелыгин вдохнул в себя прохладный и чистый воздух.
- Закончится война, и мы хорошо заживем с тобой. Не хуже, чем у других все будет.
- Мне кажется, что я умираю. Не оставляй меня нигде. Я хочу быть с тобой до конца.
На заснеженном лице Дарьи заиграли болезненные глаза. Она знала, что казак очень сильно любил ее и что он готов пожертвовать своей жизнью ради нее. Девушка не имела уже сил, чтобы молиться, все мысли в ее голове остановились.
Увидев следы страданий на лице Дарьи, которое всегда было веселым и приветливым, Платон ощутил в сердце утомительную боль. Его сердце рвалось из окоченевшей груди - Дарья была ему очень дорога. Один раз казак даже подумал, что она уже скончалась, и только, прощупав пульс на руке, он понял, что ошибся.
Свернув с тракта, колонна зашагала по проселочной дороге на Байкал. На рассвете обозы вошли в селение Лиственничное, где не было ни продуктов, ни фуража. Даже за деньги нельзя было что-нибудь купить. После короткого отдыха обоз покинул стоянку. Ночью беглецы пришли в Голоустинское и сразу же начали подковывать коней. Кузнецы трудились всю ночь, но подковать удалось лишь небольшую часть отощавших рысаков.
На следующий день обозы начали спускаться на гладкий лед священного озера. В тот день солнце светило не по-зимнему ярко. Открылся великолепный вид зимнего озера, Байкал предстал во всей красе. Картина бесконечной ледяной равнины завораживала человеческий взгляд. Озеро на солнце сверкало как зеркало, прозрачный лед выбивал из глаз замерзшую льдинку.
На Байкале с каждым часом становилось все холоднее. Озеро решило преподнести людям крутой нрав. Жгучий мороз овладел всем пространством. Невозможно было усидеть на одном месте, обездвиженный народ замерзал в санях и в седлах, поэтому Платон замотал распухшие руки и ноги разным тряпьем, чтобы защититься от мороза.
Капризный ветер гнал по льду снежную пыль, поднимал вверх и сек лицо. Люди кланялись пронзительному ветру в пояс, и умоляли о пощаде, но он беспощадно бил в грудь и со всей силой пытался сбить с ног. Злой ветер заносил привязанную к саням Дарью то вправо, то влево.
- Оставь мне ее живой, Боже, – едва слышно шептал он. – Я же люблю ее.
Ему было больно смотреть, как жена страдает от болезни и вдвойне больней становилось оттого, что он ничем не может ей помочь. Ослабевший Платон согнулся пополам, чтобы преодолеть ветер, но он со свистом сносил с ног. Услышать какие-либо другие звуки было невозможно. Холодный ветер хватался за одежду и шарил по озябшему телу.
Лицо казака загорелось от кинжального ветра, а усы подернулись пушистым инеем. Платон все время оттирал холодными руками застывшие щеки и, отворачиваясь от ветра, бессильно скрежетал зубами. Казак стал замерзать, но, пробиваясь сквозь ветер, он уже ни о чем не думал, кроме своей Дарьи. Его мозг работал скупо, оцепенело и не было никакого желания, кроме здоровья жены.
Отощавшие кони стучали копытами по звонкому льду, как по стеклу. Яростные порывы ветра сбивали животных с ног, и они обездвижено лежали на льду, не имея сил подняться. Затем некоторые кони с трудом поднимались, падали, снова вставали, и, еще раз упав, уже не пытались встать на ноги. И потом уже никакая сила не могла поднять животных на копыта, поэтому они слабым ржанием уговаривали людей не бросать их.
И хотя впереди идущие кони с острыми щипами на подковах значительно облегчили ход, но вскоре и Черный растянулся на льду. Платон попытался поднять его в одиночку и не смог. На помощь пришли четверо оренбургских казаков. Поставив коня на ноги, Перелыгин обмотал Черному мешковиной копыта, и рысаку стало значительно легче идти по избитому льду.
Однако с каждым новым шагом людям и животным становилось идти все труднее. Иногда Платон опускался на колени, чтобы отдохнуть, не зная, сможет ли он снова встать на ноги. Ему казалось, что однажды он упадет на лед и окоченеет.
Между тем солнце склонилось на запад и наступили синие сумерки. Когда кругом воцарилось безмолвие, обозы прошли половину необъятной ледяной равнины. Все время дул жестокий и ледяной ветер. Он безжалостно хлестал все живое, а в воздухе и по льду метались стронутые снежинки.
И вдруг раздался звук схожий с выстрелом из артиллерийского орудия. На льду образовались длинные трещины, местами разрыв достигал опасной ширины. Через считанные секунды трещины наполнились холодной водой.
- Мы провалимся под лед, – испуганно вскричала женщина.
- Не провалимся. Это обычное явление для Байкала, – успокоил Матюхин, потирая отмороженные руки.
Казаки перекрыли трещину предусмотрительно захваченными с собой досками, и обозы без особой задержки прошли опасный участок.
Глубоким вечером на горизонте показались далекие огни станции Мысовой.
- Огни! Мы дошли почти до берега!
- Теперь я спасу тебя, Даша, – прошептал Платон, но она его уже не слышала.
Девушка совсем не поправлялась. Ее сразила тяжелая болезнь, Дарья лежала не шелохнувшись. Если б не пульс можно было подумать, что она покинула белый свет. Перелыгин очень надеялся, что в Мысовой Дарье окажут хорошую медицинскую помощь. Он очень хотел, чтобы врачи спасли его жену. Платон даже мысли не мог допустить, что с ней может что-то случиться. Теперь он все время думал о своей жене, позабыв обо всем на свете.
На Байкал надвинулась холодная ночь. Ветер стих, темнота сгустилась и на небо высыпали тысячи сверкающих звезд. Через весь Байкал перекинулся серебряный пояс Млечного Пути. В полночь на берегу зачернел лохматый лес и приблизились многочисленные огни поселка.
Измученные и обожженные холодом люди, завидев населенный пункт и жилые постройки, заметно прибавили шагу, как будто и не было до этого смертельной усталости. Едва Платон увидел тусклые огни поселка, с его души огромный камень свалился. Он почувствовал радость от того, что довез Дарью до спасительного берега.
Тяжело переставляя непослушные ноги, Перелыгин обернулся назад и увидел страшную картину. На отлогий берег Байкала широким потоком поднимались люди. Они обгоняли друг друга, чтобы успеть занять теплые места в избах. Лица их горели, и они были очень голодны.
Последние метры Платон с трудом волочил свое ослабевшее тело. Суровый переход через всю Сибирь закончился. Беспорядочное отступление привело белых на Забайкальскую землю. На улицах и переулках сбились люди, потому что теплых мест всем не хватило. Но всех раненых и больных разместили в избах. Тех, кто проиграл бой природе, сложили на обочине дороги.
На улицах зажглись яркие и дымные костры. Люди отогревали горячей едой замерзшие души. Беглецы наелись так сытно, что головы закружилась от сытости. Но чем больше они ели, тем сильнее хотелось спать. Веки людей наливались свинцовой тяжестью, каменные головы клонились вниз, а в уставшем мозгу настойчиво билась непреодолимая мысль: есть, жить, спать.
В целом ночь прошла благополучно. Утром у многих людей зародилась слабая надежда на счастливый конец. Беглецы обрадовались своему временному счастью. Они обнимались, целовались и пели песни от всего сердца. Наконец-то закончилась холодная и голодная зима. Скитания по тайге всем опостылели, даже тем, кто был привычен к дальним и суровым путешествиям. Многие люди не перенесли суровый переход через всю Сибирь.
Беглецам хотелось тепла и сытости. Не хотелось ни двигаться, ни шевелиться. Все мысли и желания были только об одном: помыться, сбросить с себя лохмотья и переодеться в хорошую одежду. Потом упасть на теплую постель и лежать, позабыв обо всем на свете. Пускай сегодня будет хорошо, а завтра что будет, то будет.
Сибирь ко всем отнеслась без жалости. Она не смотрела кто ты: красный или белый, хороший или плохой, женщина или мужчина. Перед ней все оказались равными. Иногда отличить нельзя было: красный или белый лежал на белоснежном одеяле. Да и ни к чему было разглядывать - это русские люди лежали. Тысячи верст белые и красные прошли по Сибири, убивая друг друга. А сколько русских слез было пролито?
Сколько Платон проспал, не знал, наверное, не так много, потому что над землей только замаячил рассвет. Во всем теле казак ощущал страшную усталость, но состояние Дарьи было еще хуже. Она часто теряла сознание и подолгу не приходила в себя.
Когда Платон собрался за врачом, девушка очнулась и ее глаза загорелись тревогой:
- Не уходи, будь со мной.
- Даша, мне надо идти за врачом.
- Не нужно никуда ходить. Что будет, то будет. Смерть так смерть.
- Что ты, Дарья! Я все сделаю ради того, чтобы ты выздоровела.
- Не надо. Я уже от всего устала.
- Жди меня, я скоро вернусь.
Однако врача было днем с огнем не отыскать. Только через три часа Платон с трудом разыскал его. Правда врач, вначале сослался на занятость, но взглянув на удрученное лицо казака, сжалился и согласился посмотреть Дарью.
Почтительно сняв шапку, врач осмотрел больную и, глядя куда-то мимо Платона, объявил вердикт:
- Состояние вашей жены ужасное: тиф. Это удивительно, что она еще жива. Ей требуется срочная врачебная помощь, иначе она умрет. Положи ее в санитарный поезд, там ей окажут хорошую медицинскую помощь. И молись Богу казак, только он может сотворить чудо, а я ей ничем помочь не смогу.
В этот же день началась погрузка раненых и больных в санитарные поезда, поэтому Платон отправился на станцию. На железнодорожных путях стояли, русские, польские, чешские и японские эшелоны. Некоторые вагоны после тяжелого путешествия по территории России представляли жалкое зрелище. Они были пробиты пулями, разбиты снарядами или сожжены.
Два часа Перелыгин ходил по санитарным поездам, умоляя взять его жену. Во время обхода Платона поразил вид чешских вагонов. В них как в хороших квартирах стояла добротная мебель. В грузовых вагонах чехи везли станки, катера, железо и другие материальные ценности. У него не возникло никакого сомнения в том, что это все было награблено или скуплено за бесценок у русского народа. Они воспользовались его тяжелым положением. Но его разозлило и другое обстоятельство. В то время, когда Белая Армия шла пешком по снежным дорогам Сибири, чехи с комфортом ехали на Дальний Восток. Почувствовав, как в нем закипела злость, Платон с ненавистью плюнул себе под ноги.
В конце концов, казаку удалось договориться с врачами в русском санитарном поезде. Пообещав расплатиться царскими деньгами, Перелыгин с радостью возвратился к жене.
- Дарья, врач сказал, что ты можешь не выдержать движения на лошади по дороге, поэтому ты поедешь в Читу в санитарном поезде под наблюдением врачей.
Дарья не смогла удержаться и заплакала тихими слезами.
- Платон, не отправляй меня одну в Читу.
- Будь спокойна Дарья: ничего не случится. Я за тобой следом приеду.
- Нет, я боюсь, что мы потеряем друг друга.
- Когда я приеду, то сразу же разыщу тебя.
Поздним вечером Платон помог собраться Дарье, и они отравились на станцию. Там Перелыгин отделил часть денег для расчета с врачами, а остальные запрятал среди Дарьиного белья. И втиснул поврежденную пулей икону в карман ее полушубка.
- Я положил деньги в твое белье, – тихо сказал Перелыгин. – Не переживай – все будет хорошо.
- Только не теряйся, чтобы ни случилось, обязательно найди меня.
- Даже не сомневайся в этом, Дарья, - заверил Перелыгин.
Едва санитары помогли внести Дарью в теплый вагон, Платон засунул в суетливые руки санитара узелок с деньгами.
- Не переживай, казак. Когда она будет приходить в себя, мы будем давать ей лекарственное средство. Мы поставим твою жену на ноги.
Прощаясь, Дарья заплакала:
- Мне кажется, что я вижу тебя в последний раз. Родненький, не отправляй меня одну! На все воля божья! Поможет Бог хорошо, а нет - так нет!
Девушка умоляюще глядела в лицо казака, но Платон был непреклонен.
- Увидимся в Чите, Даша.
Голос Дарьи стих, сухие губы девушки едва шевелились, она говорила почти шепотом. Затем красивое лицо девушки исказилось, и какая-то смертная бледность появилась на ее щеках. Ей нездоровилось, болезнь сильно обострилась. Но слез уже не было, они кончились. От прежней Дарьи остались одни большие глаза. Ее синий взгляд умолял: не уходи. Дарья прощалась, как будто навсегда.
Вдруг она приподняла голову и распухшими губами прошептала:
- Я буду тебя ждать всю жизнь.
Проговорив это, казачка устало уронила голову на подушку.
- Я люблю тебя! – с жаром воскликнул Платон и Дарья заметила на его лице выражение сострадания.
- Я тоже только одного тебя люблю.
Перелыгин посмотрел на жену с нарастающей тревогой, потом наклонился, поцеловал ее в холодную щеку и с трудом покинул вагон. Дарья до боли сжала сухие губы, чтобы не закричать ему вслед. Его слова, как огнем обожгли девичье сердце. Платону стоило больших усилий, чтобы не вернуться назад.
- Боже, не оставляй Дарью одну в пути, – тревожно пробормотал он.
Как только санитарный поезд пропал в густых сумерках, в поселке зло залаяли псы, переходя на визг.

***

После двух дней отдыха казаки двинулись в Верхнеудинск, вместе с ними отправился Платон Перелыгин. Путь пролегал среди гор, ущелий, узких дорожек и под обстрелами партизан. Прибыв в город, обозы в беспорядке остановились на улицах, и казаки вздохнули полной грудью. По обе стороны дороги выстроились толпы людей.
Местные жители с удивлением и жалостью смотрели на сани, в которых стонали привязанные веревками раненые и больные, не отправленные эшелонами из-за нехватки вагонов, а также на жалкую толпу солдат, одетых в лохмотья и дырявые опорки. Прибывшие выглядели, как огородные пугала. Зрелище было настолько впечатляющим, что некоторые горожане не выдержали и зарыдали от увиденной картины.
- Хватит слезы лить, - возмутился Кострикин. - Что вы по нам, как по мертвым плачете?
Началось расквартирование белых войск по квартирам, домам и учреждениям, но переполненный город не смог вместить в себя всех, поэтому часть войск направилась в Читу. Перелыгин расположился вместе с оренбургской сотней.
Войцеховский провел совещание среди высших офицеров и убыл в Читу для встречи с атаманом Семеновым, чтобы обсудить с ним вопросы дальнейшего взаимодействия, потому что к приходу Белой Армии обстановка в Забайкалье оставалась сложной. Атаман Семенов и барон Унгерн противоправными действиями настроили против себя местных казаков и большинство населения Забайкалья. Их поддерживало в основном лишь коренное население.
В это же время в лесистых горах действовали многочисленные отряды партизан, которые как грибы после дождя росли. Семенов держался в Забайкалье только благодаря присутствию иностранных войск. Это обстоятельство удерживало Красную Армию от дальнейшего наступления на Читу, последний оплот атамана Семенова.
В апреле в Верхнеудинске неожиданно умер подъесаул Кострикин. Перед смертью он попросил казаков, чтобы его вынесли на солнце.
- Где же ты раньше солнце ясное было, когда мы замерзали? – спросил Арсений светило, прежде чем навечно закрыть глаза.
На следующий день Перелыгин простился с казаками и убыл в Читу. Целый день он скакал по Забайкальской степи, объезжая многочисленные сопки и овраги. Бег коня был порывистым, он то замедлялся, то ускорялся. В одном месте путь преградила узкая речушка со стремительным течением. Платон напоил коня, напился сам и поехал дальше.
Глубоким вечером огромное солнце спустилось за горизонт. Завидев заброшенный зимник, Платон привязал коня и завалился спать, а утром чуть свет отправился в путь. В утренних сумерках вокруг серыми горбами громоздились сопки. Куда ни кинь взгляд – всюду стояли одни сопки. Прячась друг за друга, они уходили до самого горизонта. Все пространство было заставлено ими.
Черный скакал мелкой рысью, а Платон дремал, опустив голову.
Едва рассвело, раздался дикий крик:
- Стой! Застрелю!
Платон туго натянул поводья, раздирая удилами пасть коню. Низко присев, Черный попятился назад, часто перебирая ногами. И вдруг слева возникли размытые силуэты вооруженных людей. Перелыгин не сразу разобрался, кого они представляли.
- Слезай с седла!
“Это партизаны, кажется я влип в историю”, – догадался Платон.
Решение пришло быстро. Перелыгин поднял коня на дыбы, ударил его по взмыленным бокам плетью, и рысак понесся по степи, выпуская из ноздрей горячий пар. Горячие пули просвистели рядом, почти обжигая, но ни одна из них не попала в цель.
- Скачи, Черный! – крикнул казак и конь отозвался победным ржаньем.
Платон нахлестывал рысака и он, чувствуя властную руку, во весь опор помчался по степи. Мимо стремительно понеслись и сопки, и деревья. Черный скакал по забайкальской степи, высоко вздымая ноги и, стылая земля отозвалась глухим стоном под его копытами.
- Стой, Черный! – Платон потянул поводья, чтобы конь остановился.
Казак хорошо знал, что запаленная лошадь долго не служит. Любовь к коням после тяжелого перехода через Сибирь у Перелыгина только усилилась.
Утреннее солнце зависло над крутыми сопками и ярко осветило их. Спрыгнув с коня, Перелыгин привязал его к мелкой сосенке. Конь, тяжело храпя, зашебаршил копытами. Платон потрепал давно не чесаную гриву заметно похудевшего рысака.
Когда Перелыгин взглянул в синее беспредельное небо, то увидел в небесной синеве огромного коршуна. Распахнув широкие крылья, птица преследовала небольшую пташку, которая всеми силами стремилась оторваться от него. Птичка в панике кидалась из стороны в сторону, чтобы не угодить в когти коршуну, но так и не смогла избежать своей участи. Случилось неотвратимое: коршун резко спланировал, и она очутилась в его острых лапах.
“Как же это напоминает участь Белой Армии”, – подумал про себя Платон.
Перелыгин поднялся на вершину большой сопки. Она была такой крутой, что ноги занемели. Казак приблизился к обрывистому краю. Внизу коричневой лентой извивалась дорога. По ней двигались кони с телегами и людьми, которые издалека казались игрушечными. И хотя до них было довольно далеко, но они разговаривали, как будто рядом. Скоро подводы с людьми скрылись между сопок.
Заскучавший конь заржал у подножия сопки. Перелыгин спустился вниз, подтянул ослабевшую подпругу и, молодо вскочив на коня, потребовал за повод, чтобы Черный начал движение. Платон в отчаянии поскакал дальше, не понимая куда держать путь.
Прибыв в Читу, Платон сразу же приступил к поискам Дарьи по госпиталям и больницам, но ее нигде не оказалось. После этого Перелыгин попытался что-нибудь узнать на станции про санитарный поезд, в который посадил жену, однако он как в воду канул. Никто ему не мог сказать, куда подевалась его Дарья, поэтому Перелыгин ужаснулся тому, что натворил.
- Что же я наделал, где мне теперь искать ее?  – спрашивал тоскливо Платон.
Так никто и никогда не любил, как он Дарью. Что там печальная повесть о Ромео и Джульетте. Их повесть была гораздо безрадостней и печальней. Вот где трагедия и несчастье случились. Но лишь бы с ней ничего не произошло, лишь бы она была жива.
Душа казака утонула в глубокой тоске, не хотелось дышать, а в жилах стыла кровь. Он ничего не слышал и ничего не видел перед собой. Весь мир как будто перестал для него существовать. Поняв, что ему тоскливо будет жить без Дарьи, Платон чуть не лишился чувств от сознания совершенной им ошибки. Ему нелегко было думать о том, что он больше никогда не увидит жену.
Почувствовав в душе тоскливое одиночество, Перелыгин бросил поводья и, схватившись руками за голову, сухими губами прошептал:
- Я обязательно найду тебя, потому что не смогу жить без тебя. Только будь жива, а там Бог даст, свидимся.
Конь бессознательно шагал по улицам и переулкам Читы. И вдруг казак заметил, что в городе скопилось большое количество японских солдат, что вызвало у него резкое недовольство. Оккупанты окончательно испортили настроение Платона.
Он остановился, не зная, что ему делать и угрюмым взглядом поглядел вокруг.
- Нет ребята мне с вами не по пути!
Следующим утром Перелыгин покинул Читу. В просыпающейся степи не слышалось ни звука, кроме дробного стука копыт о землю. Платон скакал по степи, изнывая по любимой жене. Образ жены все время стоял перед мысленным взором казака, но скоро у него возникло утешительное чувство, что они когда-нибудь все равно встретятся. И в ту же минуту в его голове пронеслась пугающая мысль, что судьба, случайно разлучившая их, вряд ли быстро сведет их вновь. От этой мысли сердце казака сжалось в тугой комок.
- Мы с ней обязательно увидимся, Черный! – упрямо воскликнул Платон и его глаза лихорадочно заблестели. – Через месяц, через год, через несколько лет, но мы обязательно встретимся, и она снова будет моей.
По этому вопросу у Перелыгина не осталось ни малейшего сомнения - это неизбежно должно было случиться. Если б другие мысли у него в тот день родились, то он всеми бы силами постарался прогнать их.
Казак бессознательными глазами поглядел в степь, вынул из-за пазухи револьвер и, широко размахнувшись, закинул в небольшое болото.
- Только любовь Дарьи не позволила никому вырвать меня из жизни.
Ретивый конь заплясал, тяжело водя взмыленными боками.
- Куда поскачешь, Черный, туда и поедем!
Перелыгин последний раз тоскливым взглядом оглянулся назад, с неохотой тронул коня, и он как зверь поскакал на запад. В это время в степи хозяйничал вольный ветер. Он толкал казака в спину, рвал с головы папаху и широко развивал полы казачьей шинели.
Платон, погруженный в тяжелые раздумья, не торопил коня, потому что теперь спешить было некуда. Он остро почувствовал свое горькое одиночество. Его сердце тревожно замерло от всего пережитого. Но Платон быстро поборол свою тревогу в душе и стал хладнокровным, как никогда.
В полдень весеннее солнце желтыми брызгами расплескалось по степи, а вдали как в дыму виднелись вершины сопок, но они скакали, не замечая вокруг восхитительной красоты русской земли. Конь уносил всадника все дальше и дальше, беспощадно вздымая копытами куски грязи. Скоро они превратились в маленькую точку, а потом и вовсе пропали с горизонта. Всадник исчез в звенящей тишине забайкальской степи, и она обманчиво задышала покоем.
А вскоре в Забайкалье случилось приятное событие: пришла настоящая весна. Снег стаял, земля оделась в зеленую одежду и стала изумительной. На деревьях распустились свежие листочки, а забайкальская степь покрылась ранними цветами. С радостным криком вечных изгнанников возвращались домой дикие птицы.
Не скоро закончились сумасшедшие страсти Гражданской войны, но Красная Армия разбила всех: белогвардейцев, казаков, иностранных интервентов, разной масти бандитов и одержала победу. Никто не смог устоять перед наступлением народных масс.
Однако в целом русский народ понес колоссальные потери, и здесь победителей нет. Гражданская война нанесла огромный ущерб промышленности и сельскому хозяйству. Некогда цветущая Россия превратилась в разрушенное государство. Заводы и фабрики остановились, экономика пришла в упадок.
Спасаясь от голода, рабочие бежали в деревню, интеллигенция погибла или подалась в иммиграцию. Людские потери оказались неисчислимыми, а территория страны значительно сократилась. От Российской империи откололись: Польша, Финляндия, Литва, Латвия, Эстония, западные территории Украины и Белоруссии, а также Карская область Армении и Бессарабия.  И казаков с Романовыми грозный ветер, как сухие былинки разметал по всему свету. Их судьба оказалась трагической и горькой.

Эпилог

Всю ночь отец с сыном провели у жидкого костра. После жаркого и безоблачного дня звездная ночь принесла спасительную прохладу. Вокруг ни шороха, ни звука, все замерло. Только легкий ветерок шумел верхушками кудрявых сосен.
Когда на востоке занялся рассвет, Платон закончил рассказ о далеких годах. Он как будто заново пережил свое прошлое. На одну ночь оно стало настоящим. Отец несколько минут просто молчал.
- Кто виноват в том, что случилась гражданская война, – прервал молчание Павел.
- Это очень сложный вопрос.
- А можно было ее избежать?
- Не думаю. В истории не бывает случайностей. К гражданской войне привело множество непреодолимых противоречий. Буржуазный строй отживал свой век. В то время пали многие империи, а монархи лишились своего трона. Попробуй сдержать ход истории – это так же сложно, как остановить несущихся лошадей в степи.
- На чьей стороне была правда, отец?
- Если народ победил, значит, на его стороне было больше правды. Народ разбил французских и итальянских интервентов в Одессе, англо-американских интервентов на севере, немецких оккупантов на западе, японских и американских интервентов на востоке.
Только тогда было очень много вранья вокруг казаков и Романовых. Не хочу углубляться в этот вопрос, но вот что сказал писатель Л.Толстой о казаках: “Граница породила казачество, а казаки породили Россию”. Писатель А. Куприн написал бесценные слова о казачестве: “Казак – драгоценный союзник в охране государства. Многовековое общение с лошадью сделало из него природного кавалериста. Но он и прирожденный воин: со времен седой древности он стоял на рубежах земли Российской, на передовых ее постах, как страж и разведчик, всегда готовый к первому выступлению и первой обороне. Где еще в мире есть подобный незаменимый род войск?”
Разве без Романовых была бы такой Россия, какая она сейчас есть? В то время была совершена ошибка. С Романовыми и с казаками нельзя было так поступать. Их стараниями была создана Великая Русь. Но самой главной ошибкой было то, что русские убивали русских с таким ожесточением, чего никогда прежде в истории России не бывало. Не приведи господь пережить стране еще раз революцию или гражданскую войну. О них только смотреть фильмы или читать книги приятно. Кто умный – тот поймет.
Платон Семенович склонил печальную голову.
- Собирайся, поедем домой.
К вечеру Перелыгины были уже в Свердловске. На следующее утро Павел ушел на работу, а Платон уехал за город в сад. Когда они встретились за ужином, Павел выложил на стол авиационный билет до Ленинграда. Отец поднял на сына оживленные глаза и постарался скрыть от него радость.
- Поезжай, отец! Я вижу, что ты очень хочешь встретиться с Дарьей.
- Значит, ты не возражаешь против того, чтобы мы встретились?
- Я думаю, что мама тоже поняла бы тебя.
Через месяц Платон вылетел в Ленинград - самый красивый город России, где стараниями известных зодчих были созданы великолепные дворцы и соборы. Ни в одном русском городе нет такого количества исторических мест, сколько их есть в этом замечательном городе. В Ленинграде имелось множество островов, каналов, мостов и рек. Здесь русские и европейские зодчие будто соревновались в своем мастерстве.
Через два часа Платон уже ожидал прилета Дарьи. Вскоре самолет из Москвы совершил мягкую посадку в аэропорту Шоссейный и в зал ожидания хлынули прибывшие пассажиры. Сильно волнуясь, Перелыгин вглядывался в лица проходящих женщин. Он боялся, что может не узнать Дарью.
На лице Платона выразилось сознание, что наступает важная минута. Он смотрел вперед таким взглядом, который выражал всю гамму чувств. Перелыгин знал, что, когда он увидит Дарью, то его сердце дрогнет.
Но Платон зря переживал, потому что без труда узнал ее. Время не стерло из его памяти миловидное лицо Дарьи со следами редкой красоты. Она осталась такой же, какой была молодой. Но время не пощадило и ее - Дарья постарела. Его сердце убедило, что он не ошибался.
Рядом с ней вышагивал мужчина средних лет. Заметив друг друга, Платон с Дарьей рванули навстречу короткими шагами. Уже ничто не могло сдержать их чувства. Они с ходу обнялись, позабыв про все на свете и, на их лицах выразилось сильное волнение. А сердца так затрепетали и замерли, что вот-вот остановятся. Мгновение, которого они так долго ждали, наконец-то наступило. Их заветный час пробил, Платон снова увидел перед собой женщину, которую не сумел забыть.
- Здорово дневали, Дарья!
У нее выступили слезы на глазах и она, не вытирая их, радостно воскликнула:
- Слава Богу, Платон! Ты узнал меня? Боже мой, столько лет прошло.
Выражение строгости на лице Перелыгина сменилось на улыбку.
- Без сомнения узнал, Дарья! – взволнованно ответил Платон. – Я бы тебя среди миллиона женщин признал.
Молодой мужчина остановился рядом. Перелыгин окинул его любопытным взглядом, и в его груди что-то дрогнуло. Дарья, вытерев платком глаза, удовлетворенно улыбнулась. В искрящемся взоре старой женщины загорелось что-то молодое.  В этот миг она не скрывала от Платона своей радости.
- Ты мне часто снился. Я тебя таким и представляла, - промолвила Дарья тихим и тонким голосом.
Платон протянул полевые цветы, и они оказались в мягких ладонях Дарьи.
- С Урала?
- Да, хотел порадовать тебя, – Платон поднял глаза и увидел ее счастливые глаза.
Дарья поднесла цветы к лицу, вдохнула потрясающий запах и тихая несколько грустная улыбка возникла на ее ярких губах.
- Они родиной пахнут. У тебя получилось меня обрадовать, – улыбнулась она светлой улыбкой и вдруг сказала: – Познакомься - это твой сын Иван. Я его так назвала в честь моего отца.
- Здравствуй, отец! –  сказал сын с сильным акцентом и крепко обнял отца за плечи.
- Сын? – У Платона сдавило горло и его лицо резко изменилось. – Почему вы не написали мне об этом?
У Перелыгина набежали на глаза крупные слезы. Он хотел отвернуться, но женские глаза притягивали к себе. Платон заметил, что Дарья была бледна, а ее нижняя губа чуть-чуть дрожала.
- Здравствуй, Иван! – волнующим голосом произнес Перелыгин и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.
- Боялись, что ты переволнуешься. – Дарьины глаза заблестели особенным блеском. - Это слишком опасно для тебя – у тебя возраст.
Она робко взглянула на него и коротко улыбнулась.
- Ну что вы, к черту все волнения! Я жил и даже не подозревал, что у меня рос еще один сын.
- Платон, казаки даже в беде не плачут, – предупредительно сказала Дарья.
- Да я плакать не смею, а тужить мне жизнь не велит, – Платон вытер тыльной стороной ладони выступившие слезы и грустным выражением глаз окинул жену с сыном.
- Мой отец всегда говорил, что слезы для казака стыдны. Господи, но сегодня для меня это простительно, я впервые увидел своего сына уже взрослым мужчиной. Если бы я знал, что ты приедешь с сыном, я бы взял с собой Павла.
Разволновавшись, Платон говорил с таким трудом, что у Дарьи застонало сердце.
— Это благодаря Ивану я нашла тебя. Он служит в посольстве Австралии. Больше нам никого не удалось отыскать. Все как сквозь землю провалились.
- Никогда не прощу себе того дня, когда отправил тебя одну в Читу. Мне очень жаль, что так получилось, но тогда я испугался за твою жизнь. Прости меня, дорогая! – сказал казак, чувствуя себя виновным в происшедшем случае.
Платон до мельчайших подробностей помнил тот день. И на всю жизнь запомнил ее сухие губы и наполненные слезами глаза. Он не один раз ощущал мучительное чувство раскаяния. Этот вопрос отнимал все душевные силы.
- Я давно простила тебя. Хотя ты ни в чем не виноват. Кто знает, чтобы случилось со мной, если бы ты не отправил меня в санитарном поезде. Как только я пришла в себя врачи мне сказали, что я могла умереть. Если бы не ты может мы бы и не встретились.
Дарья окинула его чистым скромным взглядом и казак тепло улыбнулся.
- Откуда у тебя шрам на щеке?
- Вторая мировая война память оставила, освобождал донскую землю от немцев. Я воевал в составе 11-й Донской казачьей гвардейской кавалерийской дивизии.
- Иван вынужденно оставит нас, Платон. Его ждет посольский автомобиль.
Дарья поцеловала шрам на лице старого казака, который выразил протест.
- Мне не хочется отпускать сына.
- С этим ничего не поделаешь – сегодня у него работа.
Иван обнял за плечи обоих родителей.
- Отец, я очень рад, что мы встретились, - сказал сын и просительно заверил: - Завтрашний день я полностью посвящу вам.
- Иди, – обнял Ивана отец. – Теперь мы уже никогда не потеряемся – всю оставшуюся жизнь будем вместе.
Они вышли из аэропорта и Платон с Дарьей тепло распрощались с Иваном.
Едва сын отъехал, Дарья достала из сумочки пробитую пулей казачью икону.
- Я сберегла нашу иконку.
Перелыгин смущенно замигал влажными глазами.
- Это семейная реликвия Перелыгиных. 
- Мне до слез жаль, что мы прожили друг без друга, - призналась Дарья.
 - Я очень хорошо тебя понимаю, потому что пережил то же самое, что и ты. Я рад нашей встрече. Как ты жила вдали от родины?
- Тоскливо, но казак как голубь - куда прилетит там и пристанет.
- Теперь мы не расстанемся.
- Я тоже надеюсь, что мы уже никогда не потеряемся.
У Дарьи опять заблестели слезы.
- Не плачь.
- Ничего, ничего, мои слезы от счастья. Мне не верится, что я снова в России. – Дарья улыбнулась строгой улыбкой. - Поедем в город?
- В Александровский дворец поедем! – предложил Перелыгин и энергично помахал рукой заскучавшему водителю такси.
Автомобиль сорвался с места и остановился возле них, вспугнув с горячего асфальта диких голубей.
- До Александровского дворца довезете?
- Пожалуйста, садитесь.
- Спасибо!
Они сели, и автомобиль зашуршал по сухому асфальту шинами. Платон с Дарьей с интересом поглядывали по сторонам. Время пролетело незаметно, скоро автомобиль встал перед дворцом. Они долго бродили по тенистому саду, пока не оказались возле парадного входа во дворец.
- Зайдем? – спросил Платон.
- Нет. Я не могу позволить себе зайти в дом, оставленный хозяевами не по своей воле.
В Царском Селе они снова наняли такси и отправились в Ленинград. Когда автомобиль влетел в шумный город, водитель время от времени называл названия улиц, рассказывал об исторических событиях происшедших в том или ином доме.
- Отвезите нас в Эрмитаж, пожалуйста, – неожиданно попросила Дарья.
- Хорошо.
Через некоторое время автомобиль остановился на Дворцовой площади. Платон поблагодарил водителя и, заплатив ему причитающиеся деньги, отпустил его. Через пять минут они вошли в Эрмитаж и сдали летние плащи в гардероб. После того как Перелыгин приобрел билеты, кассир попросила, чтобы они поспешили присоединиться к группе туристов из Воронежа.
Нагнав их, они услышали звонкий голос экскурсовода:
- Если вы потратите хотя бы по одной минуте на каждый экспонат музея, то вам потребуется пять с половиной лет, чтобы обойти все залы Эрмитажа. Но мы с вами столько времени ходить по музею не будем, поэтому передвигайтесь, пожалуйста, по залам быстрее.
Платон с Дарьей двинулись вместе с группой в другой зал.
- Эрмитаж стоит в одном ряду с великими музеями мира. Его история началась в одна тысяча семьсот шестьдесят пятом году, когда его построил французский зодчий Деламот. Затем Екатерина II приобрела картины голландских и фламандских художников и разместила их в нескольких залах Зимнего дворца. Со временем Екатерина II увеличила количество картин до двух тысяч. Это были в основном картины европейских мастеров.
Группа туристов так быстро перемещалась по залам музея, что Платон с Дарьей решили отстать от них, чтобы лучше рассмотреть выставленные экспонаты. Через пять часов они сильно уставшими покинули Эрмитаж.
- Предлагаю отметить нашу встречу в ресторане, – предложила Дарья.
- Я голосую обеими руками за твое предложение, – согласился Платон и они вошли в первый же попавшийся ресторан на Невском проспекте.
В обширном помещении за сдвинутыми столами молодежь справляла студенческую свадьбу. Перелыгины прошли в дальний угол за небольшой столик. Официантка приняла их заказ и вскоре появилась с подносом.
- Ваш заказ, – сказала официантка и составила столовые приборы на стол. – Приятного аппетита.
- Спасибо, – поблагодарила Дарья и неулыбчивая официантка удалилась.
- Я всю жизнь ждала этой встречи. Мне кажется, что нет ничего страшнее разлуки. Давай выпьем за нас с тобой? – произнесла первый тост Дарья.
- Боже мой, меня всю жизнь глодала тоска. - В голосе Перелыгина прозвучала душевная скорбь. - За нашу встречу! За радостный день!
- Я тоже измучилась по тебе.
С лица Перелыгина исчезло выражение глубокого волнения, но в глазах еще оставалась не развеянная тоска.
- Ты хоть счастлива была?
Оживленное лицо женщины подернулось румянцем, а красивые губы сложились в светлую улыбку.
- Нет, без тебя у меня не было счастья, - ответила Дарья. - За нас! За встречу в этом прекрасном городе!
Дарья Ивановна произнесла последние слова с восторгом в голосе.
- Горько! Горько! – вдруг закричала радостно молодежь в середине зала.
Прошлые неповторимые воспоминания разбередили их души. Второй бокал был поднят за тех, кто прошел через всю Сибирь и за тех, кто остался там навсегда.
- Мы тогда забрались так далеко, что Сибирь стала для нас родной. Молодые были, в Бога верили условно, а всю дорогу молились. Потому что понимали, что единственным нашим спасением были молитвы, - сказала Дарья.
- Хоть и морозно было, но что там холод, когда казак молод!
- Давай поднимем бокалы за то, чтобы каждый казак вернулся на свою родину.
- Пусть все вернутся.
Неожиданно на них нашел порыв воспоминаний. Они почувствовали желание поделиться друг с другом душевными мыслями. Впечатление от встречи ощущалось ими, потом это сменилось на личные мечтания и надежды.
Ужин был изысканным и вкусным. Особенно Дарье понравился пахучий русский хлеб. Она отламывала его небольшими кусочками и долго смаковала, словно боясь проглотить.
Вечером они вышли из ресторана и, бережно держа друг друга под руки, отправились на берег Невы. В этот час по улицам ветер гнал серую пыль, а дворники старательно мели тротуары.
Когда последний солнечный луч упал на длинный шпиль Петропавловской крепости, сквозь сумерки смутно проступил раздвижной мост.
- Помнишь песню? – спросил Перелыгин и тихо напел:

В степи широкой, под Иканом
Нас окружил коканец злой,
И трое суток с басурманом
Кипел у нас кровавый бой.

- Помню Платон, я ничего не забыла. Но почему ее пели в Старом Хуторе?
Губы Дарьи изломились вопросительной улыбкой.
- Кто-то из казаков Старого Хутора воевал под Иканом, - ответил с торжественным видом Платон.
- Почему-то все казачьи песни жалостливые, как стон людской.   
Дарья пристальным взором взглянула на заходящее солнце и в ее глазах загорелись веселые огни. В нынешний вечер все было прекрасно.
- Потому что казакам всегда жилось тяжело, – не задумываясь, ответил казак.
Вскоре над Ленинградом сгустились синие сумерки и яркие огни зажглись вдоль улиц и каналов. В ночной тишине гулко звучали шаги припозднившихся пешеходов. Город стал живым и приветливым, а день полный впечатлений и воспоминаний закончился.
Юность, прошедшая под звездным небом, с сидениями возле костра на берегу реки и на утесе – незабываема. Все в ней было и слезы, и радости, и горести, и счастье. Вспомнив далекую жизнь, они не скоро умолкли. Когда все отхлынуло, осталось только чувство легкой грусти. И то, что мучало их в последнее время, разрешилось положительно.
Ленинград накрыли взлохмаченные грозовые тучи и воздух задрожал от далеких раскатов грома. Через все небо блеснули зигзагообразные молнии и на город обрушился буйный дождь с грозой.
Перед самым рассветом ветер угнал за горизонт последние тучки, чтобы освободить заре простор. Утром город проснулся ото сна и улицы наполнились спешащими людьми. А вскоре Ленинград залило потоками солнечных лучей, которые высушили каменный город, и он стал счастливым.
Раньше Платон мечтал увидеть Дарью хотя бы на одну секунду, хотя бы на одну минуту и вот самые близкие люди оказались вместе. И теперь уже никогда не расстанутся. Две потерявшиеся судьбы соединились, как два гранитных берега Невы красивым разводным мостом. Долгие годы жизни друг без друга доказали, что они созданы для того, чтобы жить вместе.
Какое счастье быть рядом с любимым человеком! Уж не льстят ли им силы небесные? Уж слишком сложной дорогой они пришли к своему счастью. Платон с Дарьей остановились, ласково глядя друг на друга. Их измученные глаза горели непередаваемым восторгом. Старая любовь в седле крепко держится. Впечатленные встречей они забыли обо всем на свете. Платон с Дарьей наговорили друг другу много приятных слов.
- Я нашла тебя, казак. Спасибо, что ты снова со мной. С тобой мне радостно, а без тебя было худо и тоскливо.
- Куда судьба не закинет казака он всюду остается казаком. Слава Богу, что мы казаки! – тихо ответил старик.
Поднявшееся над землей солнце набрало силу. День наступил теплый и ясный. Мокрая земля закурилась, а над Невой уже пропал туман.
Они не сводили с охваченного солнечными лучами неба долгого взгляда. В этот миг Платон с Дарьей ощущали в душе необыкновенное чувство. Особенно безграничная радость отразилась на красивом, хотя и изможденном лице Дарьи. Они оба были полны воскресшей любовью, что-то давно заснувшее с радостью проснулось в их душах. Этого чувства они давно ждали.
- Я хочу тебе прочитать стих донского казака-поэта Николая Туроверова, – вдруг сказала Дарья.
- Прочитай, я с удовольствием послушаю!
Улыбка раздумья и радости тронула полные губы старой женщины. Ее глаза на мгновенье вспыхнули таким сиянием, что Платона поразил ее восторженный взгляд.

Мороз крепчал. Стоял такой мороз
Что бронепоезд наш застыл над яром,
Где ждал нас враг, и бедный паровоз
Стоял в дыму и задыхался паром.

Ее голос то возвышался, то воодушевлялся. Замолкнув, она заглянула в его торжественное лицо, но Перелыгин молчал, погруженный в свои мысли. Дарья Ивановна хотела что-то ему сказать, но не произнесла больше ни слова.
Они остановились, чтобы не прервать молчания и побыстрее выйти из воспоминаний, в которых жили весь день. Старики испытали такую радость, которую чувствует только счастливый человек. Платон с Дарьей были довольны, поэтому улыбка долго не сходила с их лиц. Только тот, кто испытал это, мог понять их переживания. Но настроение окружающих людей было далеко от того, что ощущали они. Они быстро вернулись в сегодняшнюю жизнь и в обычных условиях почувствовали, что пережили в далекую юность.
В наступивший день Дарья неожиданно вспомнила, как почти пятьдесят лет назад Платон дрогнувшим голосом спросил ее в Старом Хуторе: “Любишь?”
Эти слова тогда глубоко проникли в сердце девушки.
- Люблю! – беззвучно, как будто сама себе ответила Дарья Ивановна, и задумчиво сдвинув брови, снова замолкла.