Глава 6 Сон на дне колодца

 (Левиафан)
Удар был не физическим, а онтологическим. Поезд влетел в зону абсолютной гравитации, где понятия «верх» и «низ» перестали существовать, превратившись в густую патоку первородного греха. Череп-локомотив взвыл голосом миллиарда замученных кошек, его фарфоровые глаза вылезли из орбит, а стальные зубы заскрежетали, пытаясь перегрызть саму пустоту.
Мастер перестал быть человеком. Его сознание расширилось до размеров кабины, слилось с пульсирующим мозгом-штурвалом. Он чувствовал вкус магмы на языке — она была горькой, как желчь предателя, и горячей, как гнев Ирода.
— Держите вектор! — ревел Азазелло, вцепившись когтями в переборку. Металл под его пальцами плавился и стекал на пол тяжелыми каплями ртути. — Нас затягивает в пограничный слой!
Маргарита стояла посреди кабины, раскинув руки. Её комбинезон больше не защищал её — он стал частью ритуала. Королева принимала на себя давление глубин. Воздух вокруг неё дрожал и сгущался, превращаясь в черные алмазы, которые со звоном осыпались на металлический пол.
— Это не тоннель… — прохрипела она, с трудом разжимая челюсти. — Это глотка.
И тогда они увидели Его.
Черный куб, маячивший впереди, оказался вовсе не геометрической фигурой. Когда поезд вылетел из облаков кипящей серы в огромную подземную каверну, размеры которой превышали орбиту Луны, иллюзия рассеялась.
Это была чешуя. Каждая грань «куба» была сегментом брони размером с континент, покрытым слоем слизи, светящейся призрачным биолюминесцентным светом. Вращающийся объект был глазом. Зрачком, в котором отражалась вся боль сотворенного мира.
Поезд несся прямо в ноздрю существа, спящего так долго, что само Время стало для него лишь назойливым насекомым.
— Левиафан, — благоговейно выдохнул Бегемот, прижавшись носом к стеклу иллюминатора. — Кит-зверь. Я думал, это метафора для бедных теологов. А он просто спит на смене. Профсоюзная безответственность во всей красе.
Локомотив дернулся, пытаясь затормозить, но инерция падения сквозь ядро планеты была слишком велика. Искра Мастера горела ярко, питая двигатели отчаянием самого писателя, но масса поезда превратила их в пылинку перед лицом божества.
Они вошли в дыхало.
Внутри было влажно. Воздух пах йодом, древностью и переваренными цивилизациями. Стены туннеля представляли собой розовую плоть, покрытую пульсирующими венами толщиной с Волгу. Поезд теперь летел по пищеводу, освещаемый кислотным дождем желудочного сока Левиафана. Капли прожигали титановую обшивку вагонов, заставляя души грешников внутри вопить еще громче — хотя казалось бы, куда уж громче.
— Если нас переварит, мы попадем прямиком в Рай через заднюю дверь! — азартно крикнул Азазелло, вытирая с лица едкую слизь. — Архитектурный казус! Никто такого еще не делал!
— Если нас стошнит, мы станем метеоритом! — огрызнулась Маргарита, чертя в воздухе защитные знаки свободной рукой. Барьеры трещали. Плоть Левиафана пыталась отторгнуть чужеродный металл, сжимая состав кольцами мышц.
Мастер закричал. Это был не крик боли, а крик команды. Он вонзил свою волю в мозг-штурвал.
«Спать!», — приказал он локомотиву и всему существу одновременно. «Ты видишь сон. Мы — часть твоего кошмара о зубах. Расслабься…»
Штурвал-мозг вспыхнул фиолетовым огнем. Нейронные связи паровоза синхронизировались с синапсами чудовища. На секунду Мастер почувствовал то, что чувствует Бог: бесконечное, всепоглощающее Одиночество. Левиафан спал не потому, что устал. Он спал, потому что бодрствование причиняло ему физическую боль от созерцания человеческой глупости. Каждое столетие человечество производило столько экзистенциального мусора, что чудовище на дне океана вынуждено было впадать в анабиоз, чтобы не сойти с ума от скуки.
Плоть вокруг поезда начала расслабляться. Пульсация замедлилась. Кислотный дождь сменился теплым, успокаивающим туманом, пахнущим молоком и пеплом.
— Работает, — прошептала Маргарита. Она опустилась на колени, прижимая ладони к полу вагона. — Он принимает нас за паразитов-симбионтов. Как клещей. Не трогает.
Состав плавно скользил сквозь внутренние органы бога. Они миновали Сердце — огромное озеро черной густой крови, в котором тонули забытые империи. Мимо проплывали ребра — арочные мосты из перламутра, соединяющие берега Лимба.
Наконец, поезд вырвался в главную полость — Желудок Мироздания.
Здесь не было огня. Здесь царил Холод.
Огромная пещера, свод которой терялся во мраке, была заполнена прозрачной жидкостью, напоминающей жидкий азот. В этой жидкости, подвешенный в невесомости, лежал сам Левиафан во всем своем ужасающем великолепии.
Его тело заполняло всё пространство. Города могли бы уместиться между его клыками. Глаза были закрыты, но сквозь веки пробивался свет умирающих звезд, которые этот зверь поглотил при рождении Вселенной.
Но внимание путников привлекло не само чудовище.
Прямо под ними, на «дне» желудка, располагался Остров. Кусок абсолютно сухой, потрескавшейся земли, парящий в ледяной пустоте. Из центра острова рос Дерево. Но это был не дуб и не ясень. Это был позвоночник. Гигантский окаменевший хребет неизвестного создания, ветвящийся золотыми ребрами-кронами.
А у подножия этого дерева сидел человек.
Он кутался в рубище, сотканное из канцелярских ошибок и неоплаченных счетов. Его борода достигала колен, а в руках он держал удочку, забрасывая крючок прямо в поток мыслей Левиафана.
Когда поезд-призрак бесшумно приземлился на берег Острова, старик даже не повернул головы. Он медленно наклонился, вытащил из пространства трепещущую светящуюся рыбу — чью-то украденную надежду — снял её с крючка и бросил обратно во тьму.
— Опять туристы, — проскрипел старик голосом, похожим на шелест бумаги. — Ну сколько можно. Каждый апокалипсис одно и то же. Приезжают, шумят, топчут энтропию. Вы хоть ноги вытерли?
Азазелло первым выпрыгнул из вагона, принюхиваясь. Его шрам-фонарь загорелся ярче, узнавая ауру места.
— Матфей? — неуверенно спросил демон. — Ты ли это, сборщик податей?
Старик поднял голову. Его глаза оказались молочно-белыми, слепыми от вечного созерцания внутренностей Бога. Но когда он улыбнулся, его лицо преобразилось, став лицом человека, познавшего самую страшную истину: бюрократия бессмертна.
— Теперь меня зовут Хранитель Печати Глубин, — ответил старик, тяжело поднимаясь на ноги. — Добро пожаловать в желудок Творения, господа. Надеюсь, у вас есть разрешение на рыбалку? Иначе придется платить пошлину воспоминаниями о первой любви. У Левиафана на них аллергия, знаете ли. Чихает тектоническими сдвигами.
Холод Острова начал проникать сквозь обувь. Ледяная жидкость озера Забвения, плескавшаяся вокруг, издавала звук тающего сахара. Бегемот, выскочивший следом за хозяином, тут же поджал лапу — гранит под ногами был горячее самой преисподней, излучая жар застывшей воли Иова.
Матфей подошел к самому краю воды. Вода расступилась перед ним, обнажив дно, вымощенное слезами атеистов.
— Ядро близко, — сказал бывший апостол, указывая корявым пальцем вверх, туда, где пульсировала туша спящего зверя. — Но Вы не пройдете там. Там стоит Страж. Тот, кого поставили стеречь ключи от Небес, когда Петр ушел в отпуск. Он давно сошел с ума от одиночества. Он ест тени тех, кто сомневается. Ваши тени сейчас выглядят очень аппетитно. Пойдемте. Проведу вас Черным ходом. Через гланды. Там меньше охраны, но сильно пахнет ложью. Надевайте маски.
Он достал из складок рубища три респиратора времен Первой мировой войны, резиновые трубки которых извивались, словно живые змеи. Герои переглянулись. Выбор был прост: либо стать удобрением для костей Мирового Древа, либо вдохнуть концентрированный грех собственными легкими. Магистраль в Преисподнюю продолжала требовать плату.