Голод

Каждый месяц небо наливается белизною, и я перестаю принадлежать себе.
Я не знаю своего настоящего имени. То, которое написано в моем паспорте, кажется чужим, словно его спороли со старого пиджака и неловко пришили ко мне. Внутри меня слишком много пустоты. Но в полнолуние эта пустота оживает. Я чувствую, как где-то между ребрами, чуть пониже сердца, со скрипом приоткрывается старая, кованая железная дверь. Из этой темноты в наш мир рвется то, чему здесь не место.
Они не просто выходят наружу — они прорастают сквозь меня.
В апреле это был огромный серый волк с глазами цвета болотного тумана. В июне кожа на спине лопнула, выпуская наружу кожаные, перепончатые крылья птеродактиля, пахнущие доисторическим илом. Прошлым месяцем из зеркала на меня смотрел синий гризли — его шерсть отливала предрассветными сумерками, а когти могли бы вскрыть консервную банку реальности. Я не могу этим управлять. Я просто заперт внутри собственного тела, пока петли этой внутренней двери смазываются моей кровью.
Вместе с трансформацией приходит Голод. Он не имеет ничего общего с обычным аппетитом. Это древняя, слепая потребность поглощать плоть, чтобы запечатать проход назад. Рот наполняется вязкой, отвратительной слюной, она стекает на асфальт, выжигая на нем серые круги. Слизь пахнет медью и сырой землей.
А потом наступает утро. Вкус железа на языке, чужая шерсть между пальцами и осознание: я снова человек. До следующего полнолуния.

Раньше у этого кошмара была своя, извращенная система противовесов. Город огромен, и у него, как у любого старого зверя, есть свои нечистоты. Я научился кормить свою внутреннюю дверь тем, чего миру не жалко. Случайные бродячие псы, завывающие в глухих тупиках, или бездомные, чьи имена давно стерлись из всех баз данных. Они исчезали в моей темноте беззвучно, не оставляя после себя ни улик, ни вопросов, ни заявлений в полицию. Они просто переходили из одного небытия в другое.
После них оставалось лишь легкое похмелье сытости и привкус сырой шерсти или дешевого спирта на губах. Город переваривал их исчезновение, даже не заметив потери.
Но в последнее время все изменилось. Словно петли на той, внутренней двери окончательно проржавели, и она распахнулась шире.
Голод, который раньше просыпался лишь с первыми лучами полной луны, теперь ворочается во мне постоянно. Он стал злее, острее. Прошлого «рациона» ему уже мало. Одной случайной плоти, перехваченной на бегу в ночной подворотне, больше не хватает, чтобы задобрить тварей, рвущихся наружу. Мой желудок сводит судорога, рот постоянно полон вязкой слюны, а под кожей зудят будущие чудовищные трансформации.
Мне требуется больше мяса. Гораздо больше. И я чувствую, что в следующее полнолуние твари внутри меня больше не захотят прятаться по помойкам. Им захочется выйти на залитые неоном центральные улицы.

Я шел по вечернему парку, кутаясь в воротник старого пальто. Небо над головой было неспокойным, оно поспешно заворачивалось в рваные лохмотья сизых облаков. Из темноты аллеи доносился смех — группа подростков шумно расположилась на двух деревянных скамейках. Они пили что-то из жестяных банок, толкались, спорили о пустяках и были так вызывающе, так невыносимо живы. Проходя мимо, я почувствовал, как внутри меня, за кованой дверью, что-то глухо зарычало, учуяв этот избыток тепла.
Я ускорил шаг. Ноги казались налитыми свинцом. Я почти бежал, пока аллея не кончилась, и густые, душно пахнущие кусты черемухи не скрыли меня от случайных глаз.
И в этот миг тучи над парком разошлись, словно занавес в театре теней. В прореху между облаками прямо в черное небо упала луна. Она не была белой. Она была багрово-красной, похожей на сочащийся кровью срез свежего мяса.
Мои колени подогнулись, и я рухнул на сырую траву. Осенняя земля приняла меня, но я уже не чувствовал холода. Внутренний засов сорвался с петель.
Я почувствовал начало трансформации. Это не было безболезненным. Кости внутри моих рук начали с треском ломаться и срастаться заново, вытягиваясь в тяжелые, массивные лапы. Кожа горела, сквозь поры с кровью пробивалась жесткая, густая шерсть. На этот раз это было что-то новое, огромное — тяжелее синего гризли, яростнее волка. Рот наполнился горячей, вязкой слюной, которая закапала на пожухлые листья черемухи, заставив их шипеть.
Смех подростков на аллее все еще доносился до меня, но теперь он звучал как зов к обеду. Я больше не контролировал свои мышцы. Дверь открылась настежь, и чудовище, которым я стал, медленно развернулось в сторону скамеек.
Человеческое во мне послушно забилось в самый дальний, самый темный угол сознания и затихло. Теперь миром правил Голод.
В этот раз под багровым светом луны я стал огромным доисторическим саблезубым тигром. Мое тело весило добрую тонну, мышцы перекатывались под жесткой черной шкурой. Когда я издал первый торжествующий рык, с веток черемухи дождем осыпались увядшие листья. Я скользил черной тенью вдоль кустов, бесшумный и неотвратимый, как сама смерть.
Подростки на скамейках оборвали свой смех на полуслове. Они услышали это жуткое, вибрирующее рычание, от которого кровь стынет в жилах. В полном оцепенении, парализованные первобытным страхом, они смотрели в темноту аллеи. И темнота ответила им. Из нее, обнажив два огромных, изогнутых клыка цвета старой кости, шагнуло чудовище.
Безумный вопль ужаса пролетел над парком, разорвав тишину осеннего вечера.
Этот крик, полный смертного отчаяния, эхом разнесся по окрестностям. Случайные прохожие в ужасе оглядывались на страшные звуки, доносившиеся из самого дальнего конца аллеи. Идиллическая картина субботнего вечера развалилась в секунду. Молодые мамы с колясками, бледные от страха, бросились к выходу, спотыкаясь на ходу. У центральных ворот мгновенно скопилась испуганная толпа, пока из глубины парка продолжал доноситься этот глухой, утробный звук самой преисподней.
А я уже никого не слышал. Мой первобытный пир только начинался. Я расправлялся с теми, кто в своей глупости не успел или не смог убежать. В несколько прыжков я настигал цели. Одним движением массивных челюстей я откусывал головы, ломая шейные позвонки, словно сухие ветки. Тяжелые когти вспарывали человеческие тела, выпуская наружу горячую, парующую на осеннем воздухе кровь.
Я пил эту жизнь, я заталкивал в себя куски плоти, и внутренний проход, годами томивший меня голодом, наконец-то насыщался. Город замер в ужасе перед древним богом, который проснулся в полнолуние ночи.

Визг шин и синие вспышки проблесковых маячков разрезали темноту вокруг парка. Прибыло несколько нарядов полиции. Территорию поспешно оцепили желтой лентой, которая выглядела нелепо и хрупко на фоне того, что затаилось внутри. Полицейские, крепче сжимая рукояти пистолетов и держа оружие наготове, шагнули под своды деревьев. Лучи их фонарей нервно метались по кустам, выхватывая из темноты корявые силуэты веток.
Наконец, они вышли к злополучным скамейкам.
Фонарики замерли, скрестившись на земле, и в этом бледном свете открылась картина, которой не место в мире живых. Некоторых офицеров, несмотря на годы службы, тут же вывернуло наизнанку прямо на пожухлую траву. Всюду, словно сломанные куклы, были раскиданы окровавленные конечности и истерзанные останки восьмерых подростков. Земля на аллее стала черной и липкой от пролитой крови.
Только двоим из той шумной компании удалось уползти в темноту и выжить, но цена за это спасение оказалась слишком велика. Один из них полностью сошел с ума — его нашли под старой ивой, он качался из стороны в сторону и тихо, монотонно что-то напевал. Второй, бледный как мелок, не мог выдавить из себя ни слова; он лишь сидел на асфальте, дико вращая глазами, и беззвучно хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
Срочно вызвали кинологов. Но когда служебных овчарок попытались подвести к месту пиршества, произошло то, что окончательно напугало полицию. Крупные, обученные псы, готовые обычно идти на нож или пулю, вдруг в панике поджали хвосты. Они жалобно, по-щенячьи заскулили, упираясь лапами в землю, и наотрез отказались делать даже шаг в сторону темных кустов. Они чуяли не просто крупного хищника. Они чуяли запах преисподней. Запах двери, которая открылась внутри человека.
А в это время в самых густых зарослях, куда не долетал свет фонарей, багровая луна начала бледнеть. Мои кости снова ломались, возвращая мне тесную, слабую человеческую форму. Я лежал в грязи, обнаженный, тяжело дыша, а вокруг меня сжималось кольцо из людей с автоматами.
Обратная трансформация оставила меня опустошенным, но удивительно чистым — багровая луна словно сама слизнула следы пиршества с моей человеческой кожи. На мне была моя прежняя одежда, только пропитанная запахом ночной сырости и тайны.
Я медленно поднялся на ноги, поправил воротник старого пальто и уверенно шагнул из густой чащи прямо на освещенную фонарями аллею.
— Стоять! Руки вверх! Не двигаться! — тут же раздался хриплый, сорванный от напряжения крик.
Два луча тактических фонарей мгновенно скрестились на моем лице, ослепляя. Я услышал сухой, щелкающий звук взводимых затворов. Меня взяли на мушку сразу трое полицейских, их руки заметно дрожали.
Я сощурился от яркого света, поднял руки и постарался, чтобы мой голос звучал как можно более испуганно и жалко — голос обычного обывателя, угодившего в ад.
— О господи, не стреляйте! — выдохнул я. — Я просто гулял... Там, в глубине, началось что-то жуткое. Я услышал эти страшные звуки, это рычание... Прошу вас, я так испугался, что просто забился в самые густые кусты и сидел там, не смея пошевелиться. Я думал, мне конец. А когда увидел ваши фонари и человеческие голоса, то решил выйти.
Полицейские переглянулись. Обычный парень, бледный, растрепанный, дрожащий от ночной прохлады. Никакого оружия, никакой крови на одежде.
— Вы видели, что это было? — спросил старший наряда, опуская ствол, но все еще глядя на меня с подозрением.
— Нет, клянусь, я ничего не видел, — покачал я головой, и в моих глазах отразился вполне искренний, хоть и совсем другой ужас. — Была кромешная тьма. Но это рычание... Оно не было человеческим. И не собачьим. Будто земля раскололась.
Мои показания наспех занесли в протокол прямо на капоте патрульной машины. Записали адрес, телефон, похлопали по плечу и сказали идти домой, не оглядываясь. Отрезанный от реальности ужасом офицер лишь бросил вслед: «Вам повезло, парень. Сидите дома».
Я послушно кивнул и пошел по направлению к выходу из парка. Синие огоньки мигалок оставались позади, окрашивая кроны деревьев в сюрреалистичный цвет. Вокруг выли сирены съезжающихся скорых, кричали следователи, город медленно погружался в панику.
А я шел по тротуару, и асфальт под моими подошвами казался мне удивительно мягким. Страх ушел. На его месте осталась лишь легкая, приятная истома сытости. И вдруг, проходя мимо круглосуточного светящегося ларька на перекрестке, откуда тянуло жареным мясом и специями, я остановился.
Внутри меня, где-то за железной дверью под ребрами, сыто урчало доисторическое существо. Человеческая еда больше не могла насытить тварь, но моему человеческому телу хотелось тепла. Я подумал, что было бы совсем неплохо взять себе на ужин шаурму. С двойной порцией мяса. И, пожалуй, поострее.