Пушкин, три декабриста и одним рижанин. Архив. 20

Серж опубликовал несколько заметок об отношениях АС Пушкина с членами тайных обществ и теми кого они сами назвали декабристами после краха 14 декабря 1825.  В этой теме им развита субтема – отступничество = Пушкин как отступник от «общего дела  либерализации   рабской позорно крепостной России, установления конституционного общественного строя – республики с ликвидацией самодержавия Дома Романовых  и, в радикальном варианте, их самих»

Об отступничестве  свидетельствует сам АС Пушкин:

1)в 1823-ем в письме АИ Тургеневу, которого просил ходатайствовать пред ЕИВ императором Ал1  о прекращении  провальной командировки  «агентом на юга»  (замененной казенными пушкинистами на полит. ссылку (?), заявил что покончил с либеральным бредом уже в 1821-ом (!)  = кстати, тогда же написаны программные Демон, Гавриилиада и двучастный Свободы сеятель

2)четырьмя   посланиями Ивану Пущину, звавшего его петь на баррикады бунтовщиков 1825-го, с обоснованием своего отступничества :
- Мой первый друг, мой друг бесценный (И.И. Пущину) - 1826
- Арион - 1827
- Медный всадник  - 1833
- Кто из богов мне возвратил… - 1835

(см. Пушкин Декабристы 4-ое послание отступника http://proza.ru/2024/06/30/278) , Пушкин. Арион. Дельфин http://proza.ru/2026/08/01/915, Пушкин Главная тайна Ариона http://proza.ru/2025/12/24/472,  Пушкин Тайны Ариона http://proza.ru/2025/12/22/693, Пушкин. Три послания отступника -  Муки раскаяния и мольба о прощении  отступника в трех посланиях  декабристам http://proza.ru/2024/01/10/538.  Пушкин Комментарии к Трем посланиям Пущину http://proza.ru/2022/05/13/280. Пушкин Комментарии к Трем посланиям Пущину  http://proza.ru/2022/02/17/460 идр. вкл-я  Пушкин Свобода и ее Сеятель пустынный  http://proza.ru/2022/04/07/904)

3) Фразой “Я не пойду за это на галеры», которую он обронил в разговоре с князем ПА Вяземским, назвавшим декабристов подлецами, при их совместной оценке рисков их связей с радикальными «тайниками». Фразу эту он отметил через 10 лет в своей  записке  «Разговоры Н.К. Загряжской»
(см. Пушкин А. С. Table-talk // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959.Т. 12. Критика. Автобиография. — 1949. — С. 156—177) 

***
Архивный файл в директории «Декабризм и отступничество Нашего Всего»

(1)

В 2021 г доктор С. Экслер известил нас как директор  изд-ва «Нестор-История» об выходе книги рижского пушкиниста Николая Леонардовича Гуданца «Певец свободы», или Гипноз репутации. Очерки политической биографии Пушкина (1820–1823)»  с таким фрагментом из ее редакторского  Предисловия:
 Гуданец пишет политическую биографию, поэтому в центре его внимания находится политическая ипостась пушкинского мифа, а именно мифологема «певец свободы», согласно которой поэт с младых ногтей до последнего вздоха думал об освобождении своих крепостных и всего русского народа от гнёта самодержавия. В результате такого вчитывания «мой Пушкин» рафинированных пушкинистов оказывается в одном эстетическом ряду с продуктами китча вроде «горького и молочного шоколада» имени Александра Сергеевича. Чтобы приблизиться к тому Пушкину, который, в отличие от хранителей своего наследия, самокритично признавал, насколько «малодушно» он погружён «в заботах суетного света» (III/1, 65), Гуданец ведёт тщательные раскопки отягощённых идеологией интерпретаций, демонстрируя, до каких нелепостей договариваются даже лучшие умы, вовлечённые в чёрную дыру «мифоэнтропии».
Надо признать, что Гуданец сам внёс вклад в то, чтобы его книга вызывала неприятие читателей, поклоняющихся верховному богу русской культуры, а таковыми являются практически все, думающие по-русски. Он не ограничивается критикой зачастую абсурдных построений исследователей, рассматривающих Пушкина через розовые очки мифа. Порой Гуданец начинает ломиться в открытые ворота и обвинять поэта в том, что сам Пушкин неоднократно признавал, а именно что в человеческом смысле он далеко не всегда был под стать своему поэтическому гению: «И меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он». Запальчивость автора свидетельствует о том, что он испытывает что-то вроде фантомной боли по утраченной вере в «русского человека, в его развитии … через двести лет» (Н.В. Гоголь).
Было бы неправильным сравнивать этот «рессентимент» с разочарованием ребёнка, который узнал, что Деда Мороза не существует, поскольку «утраченные иллюзии» Гуданца – это естественная реакция на столкновение мифа с историей. Я испытывал подобные чувства, когда, воспитанный, как и все советские люди, на герценовском мифе о «рыцарях с головы до ног, кованных из чистой стали», открыл на втором курсе университета следственные дела декабристов, где они не по-рыцарски выдавали и оговаривали друг друга и не принятого ими в тайное общество Пушкина.
Подобный шок, думаю, пережили все читавшие эти «слишком человеческие» документы. Так, выдающийся пушкинист и декабристовед П.Е. Щеголев вспоминал, что когда после революции 1905 открылись архивы следствия, то извлечённые из них «многие знания» вселили «горькое разочарование в современное сознание, полное благоговейной памяти о героях 14 декабря. Привлечённые к следствию заговорщики – от прапорщика до генерала – не проявляли никакой стойкости и с удивительной безудержностью спешили поведать своим судьям все тайные действия, все мысли, даже самые сокровенные; спешили назвать возможно больше имён, хорошо зная, что всякое указание влечёт за собой арест, не останавливаясь по временам даже перед наветами и оговорами своих товарищей, и раскаивались, раскаивались без конца».
После первого знакомства с этими наветами, оговорами и раскаяниями я декабристов возненавидел, но по мере изучения истории тайных обществ постепенно сроднился с ними и стал их рассматривать уже не из герценовской перспективы. Осмелюсь засвидетельствовать, что в процессе подготовки книги отношение Николая Леонардовича к Александру Сергеевичу начало претерпевать схожую эволюцию. В любом случае мы должны быть благодарны автору этой интригующей книги за его одинокое восстание против наслоений лжи, в которую поколения жрецов пеленают мумию бога русской культуры. Своим гневным и пристрастным взглядом Гуданец сумел обнаружить те связи явлений, которые остались скрытыми от сотен его предшественников. (...)
В не так давно переизданной книге, которая в советское время носила название «Годы борьбы», Я.А. Гордин резюмирует политическую биографию камер-юнкера Пушкина, который, судя по всему, даже на придворный бал являлся ради того, чтобы посредством «физического контакта с властью» повернуть страну на дорогу прогресса: «Понимая безнадёжность борьбы, он боролся до конца». Вот и мы безнадёжно боремся «до конца» по лукавым заветам «нашего всего»: беспощадно критикуем в социальных сетях Путина, но к ректору обращаемся исключительно «прямо, грубо, по-стариковски: вы великий человек, государь!» (Е.Л. Шварц).
Допускаю, дорогой читатель, что доводы Гуданца не смогут вас убедить, но тогда вам придётся искать контраргументы, что само по себе интереснейшее занятие. В любом случае ваш взгляд на Пушкина не останется прежним. Хочется поблагодарить Николая Леонардовича за способность «остранить» инерцию мифа и пожелать всем увлекательного чтения. А уважаемым коллегам – исследователям Пушкина – от души желаю того же, чего и себе (в процессе подготовки этой книги к печати я тоже, пусть в ничтожной мере, причастился к «весёлому имени» (А.А. Блок) национального гения), чтобы в наших трудах содержалось как можно больше науки-пушкиноведения и как можно меньше мифологии-пушкинистики.

(2)
Гуданец Н. Почему Пушкина не приняли в декабристы

Почему же Пушкин, отлично знакомый со многими декабристами и жаждущий революции, всё-таки не вступил в ряды заговорщиков?

«Декабристы не приняли Пушкина в свою организацию, потому что подготавливали переворот силами военных», – утверждал Д.Я. Гершензон. Это ложь, ибо в тайных обществах состояли и литераторы, и штатские чиновники, и вышедшие в отставку помещики, и, вдобавок, согласно «Алфавиту декабристов», даже учитель.
Пушкинисты разрешили щекотливый вопрос благодаря преданию, бытовавшему в семействе декабриста С.Г. Волконского. Бывший заговорщик рассказывал внуку о том, как ему «было поручено завербовать Пушкина в члены тайного общества; но он, угадав великий талант и не желая подвергать его случайностям политической кары, воздержался от исполнения возложенного на него поручения». Такова легенда, ставшая непререкаемой истиной. Впрочем, она вызывает изрядные сомнения. Прежде всего, в члены революционного тайного общества не вербуют в расчёте на будущее поражение. А талант делу не помеха, скорее наоборот. Популярные в то время литераторы, А.А. Бестужев-Марлинский и К.Ф. Рылеев, играли видную роль в среде заговорщиков, и никого это не смущало. Даже если сентиментальный С.Г. Волконский, руководствуясь собственным разумением, сорвал конспиративное задание, то почему остальные заговорщики не делали попыток вовлечь близко знакомого им поэта в тайное общество?
Декабрист Д.И. Завалишин не согласен с версией, восходящей к семейному преданию Волконских: «Известно, что одни полагали, что Пушкина потому не хотели принимать в Тайное общество, что желали сохранить его талант, но я в другом месте сказал уже, что для современников Пушкина он был вовсе не то, что для последующих поколений». Далее декабрист пишет, что поэт стремился войти в число заговорщиков, но ему было в этом отказано:
«Он всеми силами добивался быть приняту в Тайное общество, но его заповедано было не принимать, зная крайнюю его изменчивость, и чем ближе кто его знал, тем более был уверен в этом крайнем его недостатке, имея множество фактов быстрых его переходов от одной крайности к другой, и законное основание не доверять ему из одного тщеславия проникнуть в великосветский и придворный круг, чтобы сделаться там “своим” человеком, что в нём всегда подмечали».
Такая нелицеприятная характеристика национального поэта, а также резкие отзывы о товарищах по каторге и ссылке, содержащиеся в мемуарном очерке Завалишина «Пребывание декабристов в тюремном заключении в казематах в Чите и в Петровском заводе», привели к тому, что, несмотря на величайший интерес советской историографии к первому, согласно Ленину, поколению революционеров, очерк не был опубликован целиком.
Насколько отзыв Завалишина соответствует действительности?
И.Б. Мушина отмечает, что автор «Пребывания декабристов» является «одним из наиболее осведомлённых, эмпирически точных историков декабристского движения. Сведения, им сообщаемые, как правило, всегда подтверждаются другими свидетельствами». Далее она возражает себе: «однако мемуары Д.И. Завалишина явно тенденциозны»: «В его предвзятых оценках поведения Пушкина …моральный максимализм, самолюбование и крайняя нетерпимость сочетаются с примитивным дидактизмом. Д.И. Завалишин явно не способен понять психологию поэта, художника, артиста, т. е. тип творческой личности, не укладывающейся в прокрустово ложе “сектантского” этического ригоризма». Как понять противоречие между эмпирической точностью и явной тенденциозностью мемуариста? Значит ли это, что факт «заповедано было не принимать» Пушкина в тайное общество Завалишин зафиксировал точно, но при этом тенденциозно указал причину этого решения – «крайнюю изменчивость» поэта?
Сведения, сообщаемые Завалишиным, подтверждаются в гораздо более резких выражениях другим декабристом – И.И. Горбачевским: «Нам от Верховной Думы было запрещено знакомиться с поэтом А.С. Пушкиным, когда он жил на юге. Прямо было сказано, что он, по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни, сделает донос тотчас правительству о существовании тайного общества: Мне рассказывал Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что уши и теперь краснеют».
Советские цензоры были столь шокированы этим оскорблением чувств верующих в Пушкина, что в эпоху хрущёвской оттепели (!) подвергли мемуары Горбачевского редакторским репрессиям, то есть удалили этот пассаж из текста со следующим примечанием: «Далее следует исключительно тяжкое, несправедливое обвинение, брошенное Горбачевским Пушкину, которое мы не печатаем».
Рассмотрим стратегии, с помощью которых лучшие силы пушкинистики дезавуировали свидетельства источников.
С.Я. Гессен усомнился в достоверности декабристских «показаний» о Пушкине, так как в Сибири их взгляды менялись в сторону, как надо понимать из контекста, большей революционности и поэтому они смотрели на поэта «сквозь призму их идеологического роста». При взгляде через эту призму Пушкин выглядел человеком несерьёзным и, следовательно, недостойным состоять в рядах заговорщиков. Но, справедливо возражает Гессен, «в тайных обществах немало было людей, могущих поспорить в легкомыслии с Пушкиным». Для отказа должна была быть, считает исследователь, более основательная причина, а именно – неукоснительное соблюдение «основных требований конспирации». Привлечь Пушкина к заговору означало «навести сыскных ищеек на прямой след тайного общества»: «Может быть, именно поэтому, именно вследствие того, что Пушкин был как бы первым из декабристов, первым глашатаем их идей и первым, понёсшим за это кару, – ему не довелось формально принадлежать к тайному обществу и суждено было остаться только певцом декабристов».
Если характеристику, данную Завалишиным, можно было проигнорировать как одну из многих напраслин, возведённых вздорным мемуаристом, то антипушкинский выпад Горбачевского замолчать было сложнее, поскольку радикальные, на фоне других носителей ограниченной дворянской революционности, взгляды «демократа по убеждениям» создавали ему в глазах советских исследователей репутацию надёжного свидетеля. В связи с этим возникла необходимость объяснить, почему он дал «ложные показания» на поэтического вдохновителя декабристов.
В.Э. Вацуро и Б.С. Мейлах приводят, со ссылкой на П.Е. Щёголева, аргументы в пользу того, что «слова Горбачевского не отражают истинного положения дел, память здесь ему изменила».
В.С. Парсамов считает, что в данном случае сказались позднейшие социологические взгляды «демократа» Горбачевского, подозрительно относившегося ко всем «аристократам», включая «шестисотлетнего дворянина».
Н.Я. Эйдельман отметил, что мемуарист не был лично знаком с Пушкиным и в его воспоминаниях отразилась клевета пушкинского «демона» А.Н. Раевского.
С.В. Берёзкина, так же как Н.Я. Эйдельман, считает, что поэт был оклеветан перед декабристами, но не согласна, что клеветником был демонический Раевский. По её мнению, отрицательную характеристику другу декабристов дал видный участник ранних тайных обществ генерал М.Ф. Орлов, которого вчерашний лицеист оскорбил «эпиграммой непристойного характера» «Орлов с Истоминой в постеле...» (II/1, 37). Более того, Пушкин продолжал насмехаться над «богатырём Орловым» и в Кишинёве: «Намеки такого же плана содержались и в письме Пушкина к А.И. Тургеневу от 7 мая 1821 г., где говорилось о женитьбе Орлова. Александр Тургенев был очень нескромным в отношении пушкинских писем человеком, и насмешки поэта над богатырём Орловым, который, судя по текстам Пушкина, был как-то непропорционально сложен, вполне могли дойти до Кишинёва через Петербург. Похоже, Орлов этих насмешек Пушкину не простил» (Курсив мой. – Н. Г.). Выходит, что если бы все члены Орлова были прямо пропорциональны его богатырской стати, то Пушкин обязательно стал бы членом тайного общества? Для С.В. Берёзкиной не очевидно, что насмешки над тем, что кто-то «как-то непропорционально сложен», сами по себе подтверждают справедливость негативных характеристик, данных поэту декабристами.
На этом фоне уникальным выглядит мнение И.В. Немировского: «Отзыв Горбачевского именно потому и вызвал у пушкинистов неприятие, граничащее с полным отторжением, что резко и однозначно связал запрет знакомиться с Пушкиным с неблаговидным поведением поэта. Можно было бы считать эту оценку частным мнением не слишком культурного человека, если бы не пришедшее к нам за последние десятилетия понимание того, что отзыв действительно отражает “социальную репутацию” Пушкина».
Свидетельства Завалишина и Горбачевского ставятся под сомнение в связи с тем, что первый едва ли был знаком, а второй точно не был знаком с поэтом. Но отзывы членов тайного общества, прекрасно знавших Пушкина, также подтверждают, что он не был принят в ряды заговорщиков, поскольку был «столь болтлив» (П.С. Пущин).
 В июле 1826-го секретный агент А.К. Бошняк был направлен в Псковскую губернию с заданием собрать сведения о ссыльном друге декабристов. С этой целью он посетил имение Жадрицы (расстояние от Михайловского по прямой около 25 км), где тогда проживал член тайного общества и начальник кишинёвской ложи «Овидий» отставленный от службы генерал-майор П.С. Пущин, от которого, пишет Бошняк в служебной записке, «вышли все слухи о Пушкине, сделавшиеся причиною моего отправления». Из «общих разговоров», в том числе в кругу семьи хозяина имения, выяснилось, что Пушкин – «говорун, часто взводящий на себя небылицу, что нельзя предполагать, чтобы он имел действительные противу правительства намерения, в доказательство чего и основываясь на непричастности его к заговору, которого некоторые члены состояли с ним в тесной связи; что он столь болтлив, что никакая злонамеренная шайка не решится его себе присвоить» (Курсив мой. – Н. Г.).
То же самое утверждает однокашник Пушкина и, скорее всего, член тайного общества Ф.Ф. Матюшкин, который отмечает, что препятствием к участию поэта в заговоре была «его болтливость, которой опасались».
Предполагаю, что приведённые свидетельства П.С. Пущина и Ф.Ф. Матюшкина не случайно не были включены ни в одно из трёх «канонических» изданий «Пушкин в воспоминаниях современников» и лишь недавно вышли в составе сборника «апокрифов» с говорящим названием «Пушкин в забытых воспоминаниях современников».
Главным свидетельством в пользу того, что именно «социальная репутация» стала препятствием для принятия «певца свободы» в члены тайного общества, являются воспоминания первого пушкинского друга И.И. Пущина. Он пишет о том, как его огорчало неприличное стремление однокашника льнуть к сильным мира сего: «Между тем тот же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышёва, Киселёва и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит. Говоришь, бывало: “Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдёшь сочувствия и пр.”. Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется. Потом, смотришь, – Пушкин опять с тогдашними львами!». О своих соображениях член тайного общества Пущин пишет: «[Я] уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадёжными пугали меня». У кого повернется язык утверждать, что лучшего друга Пушкина в данном случае подвела память, что он воспроизводит чью-то клевету на поэта, что после каторги переменилась его социологическая концепция?
Следует согласиться с С.В. Берёзкиной: «Свидетельства недоверчивого отношения к поэту со стороны декабристов долгое время не принимались всерьёз ни историками, ни пушкинистами, которые к тому же отказывались и печатать их в полном объёме. Между тем академическое пушкиноведение должно, как мне кажется, впитать в себя “горькую истину”: заговорщики не приняли поэта в свои ряды. Это был их, а не Пушкина выбор. Причина была Пушкину хорошо известна: это негативная репутация, тянувшаяся за ним из Петербурга и особенным образом разросшаяся на юге. Людей декабристского склада настораживало в Пушкине тяготение к представителям аристократии, оргиастический образ жизни, преданность наслаждениям, граничащая со слабостью характера, наконец, его импульсивность».
Будущие декабристы общались с Пушкиным непосредственно и подолгу. Нельзя считать, что они были сверхтребовательны при приёме новых членов. В их рядах было немало случайных людей, но Пушкин им не подходил даже по самым снисходительным критериям. Намётанным глазом офицеров с боевым и жизненным опытом они различили то, чего спустя сотню лет не смогли уразуметь многие кабинетные учёные. А именно – видели перед собой человека тщеславного, вспыльчивого, ребячливого и – что хуже всего – не способного обуздать свой язык. Декабрист Якушкин вспоминает о Пушкине: «Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминая Каверина и других своих приятелей-гусаров в Царском Селе; при этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и всё вместе выходило как-то очень пошло». С таким можно кутнуть в весёлой компании, благо сыплет остротами. Но его нельзя и близко подпускать к секретам, за которые могут полететь головы.
 Впрочем, Ю.М. Лотман всерьёз полагал, что узколобые заговорщики не сумели оценить титаническую фигуру Пушкина, так как их «ставило в тупик богатство и разнообразие его личности».

***
Напомним:

Пушкин не был масоном: в Масонских ложах любого устава способность и умение молчать были непреложным требованием  к  кандидату в братья

Пушкин не был членом ни одного Тайного общества, ибо его членам было ясно, что он не либерал, а либертин =  Либертэ это не Либер = сущности абс-но разные

Пушки  был  монархистом с сословными предрассудками,  крепостником, домостроевцем, крепким консерватором, ненавидевшим практическую  демократию и называвший либерализм бредом, и контрреволюционером  (В письме к П. А. Вяземскому в 1826 г он прямо писал: «Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда») , склонившимся в итоге в сторону «государственного патриотизма»