Шапка с характером

В городе, где булыжники на мостовых стерлись до лунных бликов, а флюгеры на крышах давно забыли, в какую сторону дует ветер, жил юноша по имени Марк. Его времена были не просто трудными — они были цвета мокрого пепла.
Его отец, старый часовщик, оставил после себя лишь долги и дом, который больше напоминал пустую ореховую скорлупу. В нем не было ни крошки хлеба, ни полена для очага. Марк продал всё: латунные гири, маятники, пузатые часы с кукушками и даже серебряную ложку, на которой когда-то выводили его имя. В один особенно лютый вечер, когда северный ветер выл в дымоходе голосом голодного зверя, Марк вышел из дома, чтобы просто идти. Идти, пока не закончатся силы, и замерзнуть где-нибудь в сугробе, чтобы больше не чувствовать сосущего холода в животе.
Он брел по окраинным улочкам, где кончался камень и начиналась чавкающая грязь. Снег, падавший с низкого неба, был серым. Марк кутался в свое единственное пальто, тонкое, как осенняя паутина. Пальто принадлежало еще его деду, и ветер продувал его насквозь.
У старого вяза, чьи корни взломали мостовую, Марк увидел ее. Это была шапка. Она лежала в талой луже, бесформенная, свалявшаяся, цвета прелой листвы. Кто-то потерял ее, а может, выбросил за ненадобностью. Марк брезгливо, двумя пальцами, поднял ее. Шерсть была насквозь мокрой, но под пальцами, когда он отжал ледяную воду, она оказалась невероятно плотной и теплой.
— Что ж, — пробормотал Марк, глядя на свои посиневшие руки. — Хоть что-то.
Он нахлобучил шапку на голову. И в ту же секунду мир перестал быть серым.
Шапка была не просто теплой. Она пульсировала. Марк почувствовал, как к его макушке прижалось что-то мягкое и тяжелое. Он в ужасе схватился за голову, ожидая нащупать мокрую шерсть, но его пальцы уткнулись в два бархатных уха.
— Мяу, — басовито и очень рассудительно сказала шапка.
Марк отшатнулся и сел прямо в грязь. Шапка на его голове зашевелилась, потянулась, и вот уже на плечи юноши спрыгнул огромный, размером с хорошего зайца, кот. Шерсть у него была того же цвета, что и мокрая шапка — рыже-коричневая, с серебряными подпалинами на груди. Глаза же горели двумя чистыми изумрудами.
— Не кричи, — строго сказал кот, усаживаясь на перевернутую телегу и обвивая лапы хвостом. — Ты мне шею намнешь. И вообще, мог бы сказать спасибо. Я, между прочим, три дня лежал в луже, притворяясь головным убором, пока мимо не прошел человек с достаточно голодными глазами.
— Ты... говоришь? — прошептал Марк, ощупывая свою голову. Она была непривычно холодной.
— Я не просто говорю, — кот зевнул, показав набор мелких, но острых зубов. — Я даю советы. Меня зовут Барс. А твое пальто, Марк, сын часовщика, — это насмешка над здравым смыслом. В нем ты не замерзнешь только в печи.
— Откуда ты знаешь мое имя? — Марк все еще не мог поверить своим глазам.
— Я три дня лежал на твоей голове, — терпеливо объяснил Барс. — Я слышал твои мысли. Они, кстати, очень громко кричат о еде.
Так началась их странная дружба. Барс оказался не волшебным джинном, который сыплет золотом. Он был прагматиком, философом и наглецом.
Первым делом он заставил Марка вернуться домой.
— Твое отчаяние пахнет плесенью, — заявил кот, обнюхивая углы. — Мы не будем здесь умирать. Мы будем торговать.
— Чем?! — взорвался Марк. — Пустыми стенами? Тенью моего отца?
— Своими руками, — отрезал Барс. — Ты сын часовщика, но руки у тебя не часовщика, а плотника. Ты починил крыльцо, хотя должен был чинить шестеренки. Снимай это постыдное пальто.
Барс заставил Марка продать остатки медной проволоки, купить на вырученные деньги льняного масла, пемзы и плотницкого клея. А затем они отправились к старой купеческой гильдии, где в подвале от сырости рассохлись и перекосились все дубовые лари.
— Ты предлагаешь мне чинить мебель? — Марк недоверчиво смотрел на огромные сундуки.
— Ты предлагаешь им не потерять товар, — поправил Барс, сидя на плече юноши. — Говори уверенно. Смотри купцам в переносицу. И ради всего святого, поправь шапку, я с плеча свалюсь.
Марк работал три дня и три ночи. Он не просто склеивал дерево. Он придумывал хитрые медные стяжки, которые намертво держали рассохшийся дуб. Когда он пришел за расчетом, главный казначей гильдии, тучный господин с цепью на животе, долго щупал швы.
— Чудно, — пробасил купец. — Я думал, придется звать мастеров из столицы. А тут... Сколько ты хочешь за работу?
— Три серебряных, — сказал Марк и побледнел от собственной наглости.
Барс на его голове незаметно, но больно впился когтем в плечо.
— Три золотых, — прохрипел Марк, чувствуя, как по спине течет кровь. — И это только за лари. В главном зале еще шкафы гуляют.
Купец расхохотался, но золотые отсчитал.
— У мальчишки в шапке сидит демон-торговец, — сказал он помощникам. — Берите его на заметку.
С этих денег Марк купил нормальную одежду, еду и инструменты. Дела пошли в гору. Барс оказался незаменим.
Однажды к Марку пришел посыльный от городского головы. В ратуше начали бить часы — старинный механизм, гордость города. Мастер, который их чинил, умер, а новый не мог понять, почему маятник то спешит, то отстает, хотя все шестеренки блестят.
— Это не механика виновата, — фыркнул Барс, когда они остались одни в гулкой башне. — Это  всё архитектура. Башня накренилась на три пальца после прошлогоднего паводка. Маятник чувствует гравитацию иначе.
— Но как это исправить? — в отчаянии спросил Марк. — Я не могу выпрямить башню!
— Ты — нет, — кот спрыгнул на каменный пол. — А вот алхимик, который живет на Кривом холме и скупает сушеных жаб, может. Ему нужен свинец особого помола, чтобы закончить свой эликсир левитации. А у гильдии, которую ты спас, этого свинца — горы, они его в пули льют. Иди к ним. Предложи отшлифовать его в пыль в обмен на чертеж противовеса для часов.
Марк так и сделал. Часы пошли секунда в секунду. Городской голова, человек угрюмый и подозрительный, лично пожал Марку руку.
— Проси, что хочешь, — сказал голова. — Кроме моей должности.
— Мне не нужна должность, — ответил Марк, чувствуя, как Барс одобрительно трется о его макушку. — Мне нужен контракт на обслуживание всех городских часов и замков.
Так Марк стал официальным механиком города. У него появились подмастерья, своя мастерская с большим окном и сундук, в котором приятно позвякивало серебро.
Но в жизни Марка не было главного — цвета. Пока однажды в его мастерскую не вошла беда другого рода.
Ее звали Агата. Она приехала в город с бродячим театром теней, который давал представления на рыночной площади. Агата была кукловодом, но управляла она не марионетками на нитях, а плоскими фигурками из черной кожи, заставляя их танцевать на подсвеченном шелке. У нее были волосы цвета липового меда и руки, быстрые, как стрижи.
Марк увидел ее случайно, когда пошел покупать гвозди. Он застыл посреди площади, забыв про гвозди, про контракт и про то, что на голове у него сидит кот, который в такие моменты старался притвориться обычным головным убором, чтобы не привлекать внимания к хозяину.
Когда представление кончилось, Марк, сам не свой от смелости, подошел к ее повозке.
— Сударыня, — начал он, и голос его предательски дрогнул. — Ваши тени... они двигаются как живые.
Агата, сматывавшая шелковый экран, подняла на него глаза.
— Это потому, что они и есть живые. В них просто мало света.
— Я... я могу вам помочь, — выпалил Марк. — Я делаю механизмы. Я могу придумать для вас раму, которая будет сама менять декорации. И медные трубки, чтобы пускать цветной дым. У театра теней будет цвет.
Агата смотрела на него долго, а потом рассмеялась. Смех у нее был как перезвон маленьких колокольчиков.
— У тебя на голове кот, — сказала она.
Барс, поняв, что прятаться бессмысленно, тяжело вздохнул, потянулся и снова стал полноценной кошачьей головой на макушке Марка. Его изумрудные глаза смотрели на девушку с нескрываемым интересом.
— Это Барс, — смущенно сказал Марк. — Он мой... компаньон.
— Он ваш капюшон, юноша, — поправила Агата, но в ее глазах не было страха, только веселое любопытство. — Что ж, приходите вечером. Посмотрим, умеет ли ваш кот отличать сапфировое стекло от изумрудного для цветного дыма.
С тех пор Марк пропал. Он пропадал в мастерской сутками. Ради Агаты он изобрел механического соловья, который пел настоящими трелями, приводя в движение крылья из тончайшей кожи. Он сделал для ее театра ящик, который по нажатию рычага создавал иллюзию дождя из золотой пыли.
Барс, к удивлению Марка, с Агатой вел себя образцово. Он не язвил, не требовал сметаны и даже позволял ей гладить себя по рыжей шерсти, чего удостаивался только сам Марк.
— У нее руки честные, — мурлыкал кот, когда они возвращались домой. — И она не боится говорящих шапок. Это редкое качество. Береги ее. Только не вздумай делать ей предложение, пока не починишь замок на ее повозке. Романтике романтикой, а сквозняк — вещь прозаическая.
Однажды театр собрался уезжать из города. Агата пришла в мастерскую Марка вечером. Она была бледна.
— Марк, — сказала она, теребя край шали. — Мы уезжаем на рассвете. Директор нашел контракт в столице.
Марк почувствовал, как рушится его новый, теплый мир.
— Я не могу поехать с вами, — глухо сказал он. — Мой контракт... мои обязательства...
— Я знаю, — кивнула Агата. — Поэтому я пришла попрощаться. Спасибо за соловья. Он останется со мной.
Она повернулась к двери. И тут Барс, до этого тихо сидевший на верстаке, спрыгнул на пол, превратился в огромную, пушистую шапку и с невероятной скоростью прыгнул прямо на голову девушке. Агата вскрикнула, замахала руками, пытаясь стащить с себя вцепившегося кота, но Барс лишь крепче впился когтями в ее волосы.
— Мяу! — заорал он так, что зазвенели склянки на полках. — Стоять! Вы, двое, невыносимы!
— Барс, отпусти ее! — бросился к ним Марк.
— Не отпущу! — шипел кот, болтаясь на голове Агаты, как экзотический тюрбан. — Вы что думаете, я три года превращаюсь в головной убор, терплю твой пот, Марк, и нюхаю олифу только для того, чтобы вы вот так разошлись из-за куска пергамента с печатями?! Марк! Твой контракт с городом истекает через месяц! Ты его выполнил! А у меня в левом внутреннем кармане этой шапки, который ты вечно забываешь зашить, лежит вексель на пятьсот золотых, который купец из гильдии отдал тебе за ту историю с потайным дном в ларе! Тебе хватит и на театр, и на свадьбу, и на то, чтобы выкупить у директора саму повозку!
Марк замер. Он действительно забыл про тот вексель.
Агата стояла неподвижно, чувствуя, как кот на ее голове тяжело дышит.
— Это правда? — тихо спросила она Марка.
— Я... я не смотрел, — пролепетал юноша.
Барс тяжело спрыгнул с Агаты, снова став котом, и уселся между ними, переводя взгляд изумрудных глаз с одного на другого.
— Ну? — нетерпеливо спросил он. — Чего встали? У вас от переизбытка чувств воздух в легких закончился? Марк, дай ей руку. Агата, если ты сейчас скажешь «нет», я превращусь в ночной горшок и буду стоять у твоей кровати до конца твоих дней.
Агата посмотрела на кота, потом на Марка. В ее глазах блеснули слезы, но она улыбнулась.
— У тебя очень настойчивая шапка, — сказала она.
— Она не шапка, — ответил Марк, беря ее за руку. Рука была теплой. — Она — моя удача.
Свадьбу играли осенью. Весь город собрался на площади. Марк, одетый в прекрасный суконный камзол, стоял у алтаря. На голове у него, как и положено, сидела шапка. Только теперь это был не свалявшийся ком шерсти, а изящный головной убор из рыжей лисы.
Когда священник спросил, согласна ли Агата стать его женой, из-под лисьего хвоста, кокетливо свисавшего набок, раздалось громкое, басовитое:
— Она согласна еще с прошлого вторника, давайте быстрее, у меня от ладана шерсть чешется!
Горожане сделали вид, что ничего не слышали.
А после венчания, когда Марк и Агата садились в новую, крытую лаком повозку, чтобы ехать в свой дом, Барс спрыгнул с головы хозяина, потянулся во всю свою немалую длину и вдруг начал уменьшаться. Его шерсть втянулась, лапы укоротились, уши прижались, и через мгновение на сиденье между молодыми лежала старая, свалявшаяся шапка цвета прелой листвы.
— Пожалуй, я поеду в багаже, — сонно сказала шапка голосом Барса. — Укачает. И закрой верх, Марк, начинается дождь. Не для того я три года берег твою глупую голову, чтобы ты теперь заработал менингит в первую брачную ночь.
Марк улыбнулся, накрыл шапку теплым пледом и поднял верх повозки. Дождь и в самом деле начинался, но Марку он больше не казался серым. Он казался серебряным.