Часть вторая. Хлыст и Пряник

1.
Пока Фонарин был без сознания, ему опять снились кошмары. Реже — тот, который повторялся и раньше. Только теперь ребенок стоял, засунув в рот палец и расширив глаза от ужаса. А у его ног, на черной оттаявшей мостовой, в судорогах бился он сам, а изо рта обильно текла белая пена. Но чаще снились другие черно-белые сны. В них, как в калейдоскопе, в различном порядке чередовались черная жилетка и белая цепь, белые стекла пенсне и почерневшее лицо, черные кресты на белом полотенце, белые больничные судна и черные деревянные гробы. Но когда медленное вращение калейдоскопа прекращалось, появлялась всегда одна и та же картинка: на белом круге с черными запятыми сидела, замерев, оранжевая бабочка. Потом она расправляла крылья, на одном из которых зловеще чернели японские иероглифы, а на втором — опасная английская надпись.
Но сегодня выздоравливающему Феликсу снился необычный и прекрасный сон. Он отродясь не знал названий созвездий, кроме Большой и Малой медведиц, да, пожалуй, W-образной Кассиопеи. Но сейчас он был прямо посреди ночного неба и знал, как называются все эти звезды и их соцветия. Он видел и холодную Полярную, и яркий Альдебаран, и красный Марс, и голубую Венеру. Наверное, это означало, что скоро наступит утро, поэтому он торопился именно к этой звезде. Фонарин летел к ней на быстром, как ветер, паровозе, а сзади хвостом кометы распластались по небу белые вагоны санитарного поезда...
От этого сна он проснулся с ощущением какой-то легкости и полного счастья. Раньше такое бывало только в детстве: просыпаешься ранним летним утром от щекочущего веки ласкового солнышка, зная, что сегодня тебя ждет чудесный длинный день, а впереди — целая бесконечная жизнь. Кода он сел в кровати, голова слегка кружилась, а рядом на стуле дремал Живис. Он увидел, что господин проснулся, вскочил на ноги и потер кулаками глаза, а рот его в это время расползался во обе стороны, стремясь достигнуть слегка оттопыренных ушей. Потом слуга перекрестился и закричал во весь голос: «Слава Тебе, Господи, слава Тебе!». Феликс откашлялся, но голос его все равно был скрипучим:
- Не ори, не дома…
- Так я же дома, -удивленным голосом сказал он.
- И дома не ори! - его хозяин улыбнулся и попробовал встать.
Получилось это плохо: ноги не держали, и он упал в объятия Дарюса.
- Наконец-то Вы очнулись, сеймининкас! - радостно сказал он, усаживая Фонарина обратно на кровать.
- Я тоже рад тебя видеть, драугас.
В сидячем положении голова не кружилась, и молодой врач попросил напиться.
- Где я? - спросил он, вытирая губы длинным рукавом белой рубашки.
- В изоляторе нашего поезда.
В белую крашеную дверь вошел доктор Мишин, и его пушистые усы тоже тронула радостная улыбка:
- Слава Богу, пришел в себя! Не чаяли, что это будет так быстро. Вот что значит — молодой организм! Чего-нибудь хотите?
- Хочу есть. Очень!
- Дживис, вот с этим поосторожней. Он, конечно, готов и тебя сейчас съесть, но диэту расширять следует постепенно.
- Слушаюсь, господин старший врач!
Феликс Эрнестович забросал начальника вопросами том, что случилось за время его болезни, а в ответ он получил исчерпывающие сведения. Сейчас они находятся в Ростове-на-Дону, а в госпиталь его не перевели потому, что старший врач был уверен - вылечит его сам. Сиротин телеграфировал, что эпидемиологическая ситуация относительно спокойная: есть только один очаг холеры в какой-то сектантской общине на полпути между Екатеринодаром и Новороссийском, куда он отправятся, как только Фонарин окрепнет. Городскому голове была дана телеграмма, чтобы он ожидал письмоводителя Сиротина с распоряжением из Ростова насчет колодцев: старые расчистить и углубить, а если есть возможность — вырыть новые.
Разговор продолжился в купе-столовой, где Феликсу подали некрепкий чай без сахара, зато с сухарем.
- А Вы случайно не знаете, что выросло в чашке Петри, которая была в лаборатории Покровской больницы? – спросил молодой врач.
- Знаю, потому что там она была единственной, - ответил доктор Мишин. - А вырос там холерный вибрион!
- Я так и знал…
- И откуда Вы взяли эту культуру?
- Из пакетов, которые я обнаружил в комнате Порфирьева. А сам он нашелся?
- Об этом Вам расскажет господин Подходов. А вот и он, легок на помине!
Коренастый русый мужчина средних лет с пышными усами подал ему руку:
- Александр Петрович, пристав Воронежской сыскной полиции! – рукопожатие гостя было твердым. Голубые глаза его, слегка навыкате, смотрели внимательно, но в углах таились веселые искорки.
- Феликс Эрнестович!
Господин Проходов выглядел так, как Фонарину хотелось бы видеть всех отечественных полицейских: со спокойным лицом, молчаливый и серьезный. Он отвел подозрения молодого врача в том, что Аполлон Григорьевич – предатель, погубивший крестьян в вотчине князя Болконского. Оказалось, что его тело было обнаружено в овраге за деревней, по дороге на железнодорожную станцию. В руке покойного, погибшего насильственной смертью, была зажата серебряная часовая цепь, в связи с чем Александр Петрович и начал свое расследование. В ходе него выяснилось, что исчезнувший вместе с доктором Порфирьевым приказчик Григорий на самом деле - беглый каторжник Григорьев по кличке «Пряник».
- Почему Пряник? – не удержался от вопроса старший врач.
- Ну, уж не знаю, что там пряного в нем каторжники нашли… - пристав изогнул в улыбке пшеничные усы.
- А Вы сюда за пятьсот верст добирались, чтобы меня этим порадовать? – похоже, мозг Феликса начинал набирать обороты.
Веселые искорки из глубины глаз полицейского блеснули снаружи:
- По агентурным сведениям, стопы свои он направил в те края, куда собирается ваш отряд. Говорят, что ряды ваши поредели. Так что, Павел Антонович, возьмете меня в штат? – обратился Проходов к старшему врачу.
- Разумеется, Александр Петрович! – и все трое, прощаясь, пожали друг другу руки.
Фонарин был еще так слаб, что ему был прописан дневной сон. А вечером продолжился их разговор с доктором Мишиным.
- Ну, Живиса я видел. А что, членов отряда стало меньше, чем на одного? Все ли здоровы?
- Да, здоровы все. Но госпожа Боголепова после всех потрясений поняла, что ей пора на покой. Она вернулась в Петербург, взяв в сопровождающие своего родственника Ивана. Так что господин Проходов будет у нас и санитар, и милосердный брат…  – улыбнулся начальник. - А Вас, милейший, поздравляю с повышением: из зауряд-врачей переводитесь в младшие!
- Старик совсем поседел, да и морщин прибавилось, - подумал Феликс про себя, поклонившись, и они пожелали друг другу спокойной ночи.
2.
Утром от Сергея Викторовича была получена телеграмма: «Задание в Новороссийске выполняется. Ждите новостей на станции Ильская». Старший врач хотел продлить стоянку до полного выздоровления своего младшего коллеги, но, видя его здоровый аппетит, дал разрешение на отправление санитарного поезда. Он набирал скорость, а Фонарину нравилось смотреть, как степные донские пейзажи сменяются предгорными кубанскими. Предгорья были покрыты курчавым лесом, с поджаренной солнцем за лето листвой  - уже не зеленой, но еще и не желтой. Впервые видел он неширокие быстрые реки, собирающие чистую воду из горных ручьев.
Когда прибыли на станцию Ильская, за окнами поезда багровел разлитый по всему небу закат. Выходя из вагона, Фонарин не увидел в этом ничего зловещего, а только радовался, что жизнь его продолжается. Их ждала телеграмма от Сиротина: «Очаг холеры — в хлыстовском хуторе между станицами Ильской и Азовской. Увидимся в Новороссийске». Ожидавший увидеть письмоводителя, а потому слегка озадаченный таким ответом, утром вместе с санитарным поездом доктор Мишин отправился туда, чтобы окончить выполнение поставленной перед их отрядом задачи, наказав телеграфировать ему о результатах эпидемиологической разведки.
Феликс Эрнестович был оставлен за старшего, поэтому отправился на поиски транспорта, и недорого нанял казака с телегой на бычьей тяге. Там прекрасно уместились санитары и дезинфицирующие средства, но осталось только одно место: или Феликсу, или Александру Петровичу. Но вдруг, на их счастье, рядом остановилась линейка с запряженным в нее гнедым жеребцом. Там сидел молодой священник в новой иссиня-черной рясе из блестящей материи, восьмиконечный крест на его шее отражал утреннее солнце. Оказалось, что отец Димитрий тоже отправляется на хлыстовский хутор для беседы с заблудшими сектантами. Пока пристав и доктор решали, в каких повозках поедут, к ним подошел маленький цыганенок в несвежей красной рубахе.
- Чего тебе, малый? - нахмурясь, спросил Подходов. - Голодный ты, что ль?
- Да не, уже завтракал… - паренек не испытывал никакого смущения. - А грошик не подадите, дяденька?
- Я подам, - Фонарин потянулся к жилетному карману.
- Да нет, господа хорошие, у меня до вас дело есть!
- Ух ты, деловой какой… - отмахнулся от него пристав, собираясь уезжать.
- Нет, давайте послушаем, Александр Петрович! - остановил его Феликс.
Торопясь и сбиваясь, маленький цыган объяснил, что знает того, кого ищет полицейский. Он сперва не поверил, что мальцу приснилась его бабушка и послала именно к ним. Но тот рассказал, что на пути их ждет ловушка: интересующее их лицо ждет их в карьере на Медведь-горе, чтобы устроить камнепад. Тогда к нему прислушались... Оказалось, что Пряник ждет тех, кто придет по его душу, потому и нанял этого паренька для наблюдения за станцией.
- И чего же ты такого щедрого хозяина нам предать решил? - у Подходова еще оставались разумные сомнения. - Али не все тебе равно, что с нами будет?
- Так бабушка же приснилась! - напомнил цыганенок. - Да и приставать он ко мне стал, руками щупать… Только он тебя, дяденька, на быстрой коляске ожидает.
Тогда решено было посадить Фонарина в линейку, но ехать помедленнее, чтобы было время его рассмотреть. А пристав доедет до каменного карьера в телеге, подхватив маленького провожатого в красной рубахе. На подъезде они с Живисом должны были спешиться и отправиться на поимку преступника.
- Револьвером владеете? - спросил Подходов у Живиса.
- Стрелять умею, но за меткость не ручаюсь, - ответил Дарюс, а у самого загорелись глаза.
- Вот видите, доктор, - улыбнулся Александр Петрович, - Охотничий инстинкт такой же сильный и древний, как и продолжения рода!
Ретивый конь, конечно же, обогнал телегу, запряженную двумя быками, а Феликс невольно залюбовался свежим лицом священника, обрамленного длинными каштановыми волосами и еще не густой бородой. Врач, порывшись в саквояже, передал батюшке «грамотку», полученную в Твери.
- Да ничего особенного, - ответил тот, просто молитва от болезни, из «Требника».
- Я смотрю, отец Димитрий, вы не простой сельский батюшка, а ученый! - для налаживания контакта решил слегка польстить Феликс Эрнестович. - Мы ведь с Вами практически ровесники, давайте без церемоний?
- Согласен, доктор. А ученый я оттого, что в прошлом году Тифлисскую семинарию закончил, так что еще не все позабыл.
- Скажи-ка, любезный, - обратился Фонарин к вознице. - Ты же местный житель?
- Так точно, Ваше благородие, - ответил тот, расправляя рукой черные усы.
- А что это за вышки тут у вас везде по горам разбросаны?
- Так это нефть качает хранцузское общество «Русский стандарт».
- Ух ты… А скажи, почему станция эта так называется?
- И станция, и станица наша называется в честь вот этой реки, — важно и неспешно начал отвечать казак, - что справа петляет. Увидеть изволили?
- Видеть-то вижу, - отвечал столичный гость, - А отчего называется так?
- Ну, это история давняя, - возница был явно польщен вниманием к своей персоне и со своим рассказом торопиться не собирался. - От матушки нашей императрицы Екатерины идет…
- От Первой или от Второй? - иронически спросил священник, но казак пропустил это мимо ушей.
Он рассказал, что при путешествии царицы с Дона в Крым довелось ей переезжать через эту реку, и подошла она к самой воде. А берега в этом месте были топкие, и, как выразился рассказчик, «свою черевичку они испачкать изволили». Когда императрица спросила, в чем это ее обувь, провожатые ответили: «Ил». «Иль?»- переспросила она со своим немецким акцентом. Вот с тех пор так река и называется…
Феликс слушал, развесив уши.
- Брехня, - недовольно перебил казака отец Димитрий. - В Кубанской области Екатерина Вторая вообще никогда не была.
Возница, фыркнув, отвернулся, а разговор возобновил молодой врач:
- Похоже, что экипаж у Вас собственный, а ряса муаровая. Может, у Вас и паровоз свой есть, как у отца Иоанна Кронштадтского?
- Шутить изволите?
- Ну, в каждой шутке есть доля шутки…
- Тогда и я про Ваше «похоже» пошучу. Отец мой так говорил: «Похожа, как порося на ёжа, а свинья — на коня». Ряса и линейка у меня — от благочинного, по случаю важного благословения. Ибо негоже душам крещеным от истинной веры отпадать! - лицо священника сделалось серьезным. - А я вот, Феликс Эрнестович, ни вероисповедания, ни убеждений Ваших не знаю. Может, Вам сподручнее будет меня Дмитрием Константиновичем называть?
- Ну нет, отец Димитрий, я, хоть и социалист, духовенство признаю.
- Так Вы, значит, за то, чтобы Царство Небесное на земле устроить, прямо здесь и сейчас. Но Христос нам совсем о другом говорил.
- О чем же?
- О соблазнах и тяготах нашей греховной и временной жизни.
- Вы знаете, я недавно чуть с ней не расстался, поэтому земная жизнь мне очень нравится! Посмотрите вокруг: тепло, светло, птички поют. И ветерок дует, от жары нас спасает…
- Простите, господа, но ветерок энтот, по кучам белых облаков судя, натащит к вечеру непогоду… - встрял в разговор возница.
- Вот и я от этой жизни такого блаженства не испытываю. - нахмурился священник. - Мне кажется, что настоящей жизни я поболе Вашего повидал. Мой отец — простой полтавский казак. А Вы, в столицах своих, только отраду в жизни встречали?
- Если Вы, батюшка, ближе, чем я, к народу, то Вы, конечно, правы. Потому что большинство населения империи нашей блаженство в бедности находят, как Франциск Асизсский. Но им все равно земная жизнь важнее. Они же не философы, не монахи, телом своим не тяготятся!
- А помните ли, в Евангелии от Матфея: «Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом Божиим»?
- Помню и от Луки: «сие надлежало делать, и того не оставлять».
Казак, оглядывавшийся с облучка и прислушивавшийся, в связи с мудреностью произносимых речей, делать это перестал и смотрел на дорогу.
- Ну, хорошо, - священник слегка успокоился и перевел дух. - Но как же осуществится переход от прописанного у Маркса закона хозяйственной необходимости к царству свободы? А Церковь православная уже ведет паству к свободе христианской, ибо дает познать Истину!
- А имеет ли вообще что-то общее хозяйственная свобода и свобода христианская?
Отец Димитрий задумался.
- Тогда я Вам скажу. Господь еще праотцу Адаму завещал сад, чтобы возделывать его. И с тех пор человек не чужой этой земле. Поэтому труд его есть воспитание воли, борьба с праздностью — матерью всех пороков, и даже возможность служить ближним.
- Ого, доктор, да это Вам можно с амвона проповеди произносить!
- Я еще не закончил. Получается, что христианство укрепило нравственный авторитет труда. Вот и марксизм - это не про свободу от хозяйства, а про равенство всех перед этим самым трудом.
- А я думаю, что марксисты мнят труд всесильным. Мечтают превратить эти камни — он показал на кучу камней, сложенных на краю обрыва над их головами, — в хлебы. А это есть духовное искушение, которое диавол предлагал Христу в пустыне. И потом, когда социализм осуществится и трудиться не надо будет, Вы же в петлю от безделья полезете!
Фонарин поднял вверх глаза и похолодел: он понял, про какую ловушку говорил цыганенок.
- Ну уж нет, батюшка. Это сейчас крестьянину головы поднять некогда от тяжелой своей землицы, не везде же кубанский чернозем. У нас в стране, в основном, как говорят ученые аграрии, «зона рискованного земледелия»! А я Вам про весь мир скажу: пролетарий стал рабочим скотом для капиталиста. А социализм призван вернуть ему свободу мысли, воли и личности!
- Ладно, допустим. А как насчет теории Дарвина?
- Что конкретно Вы имеете в виду?
- В ней описана борьба за существование. Так как же эта непрерывная борьба прекратит свое действие, чтобы из волчьей стаи вдруг получилось социалистическое братство? Это уже чудо какое-то получается!
- Ну, во-первых, не вдруг. А во-вторых, я как раз за социализм христианский, который Промысел Божий со счетов не сбрасывает.
- Это «базис экономический» Вы таковым почитаете? Получается, что Ваш идеал жизни — бескрылый и ограниченный! - повысил голос священник.
- А Вам бы все только крылатое и безграничное? Простой народ поверит в то, что пощупает своими руками. Вы хоть знаете, что у нас 70 процентов населения  - на грани голодания? - разгорячился и Фонарин.
- Да этот социализм Ваш — всё мечтания!
- Ну, давайте не переходить на личности и за рамки цивилизованного спора. Я же не говорю, что загробная жизнь — мечтания. А ее тоже никто в руках не держал…
- Простите меня, доктор, - выдохнул отец Димитрий. -У социализма, действительно, много общих черт с христианством…
- Гуманизм, например, - подхватил Феликс, обрадованный прекращением конфронтации.
- Но в нем необходимо не забывать о поврежденности человеческой природы и удобопреклонности ко греху!
- Но социализм и не сводится к учению об индивидууме, а говорит об общине, от какого слова и происходит.
Возница, в очередной раз обернувшийся к говорившим, покачал головой и сплюнул на дорогу. А священник продолжил:
- Я уважаю Вашу начитанность и научную основу Вашей убежденности. Но основная масса молодежи идет в социалисты и революционеры, не имея всего этого, а только под действием духа противления. Вот у нас в семинарии, на курс старше, учился мой знакомый - Иосиф. Проучился шесть лет, а потом даже на выпускные экзамены не пришел — в Робин Гуды подался, чтобы все отнять и разделить!
- Ну, батюшка, в глубине сердца видит только один Бог… - примирительно закончил разговор с ним Фонарин.
Потом опять обратился к казаку на козлах:
- Прости, любезный, я ведь имени твоего сразу не спросил. Как звать-то тебя?
- Сидором с утра был… - недоверчиво покосился он.
- А скажи, друг Сидор, что это за гора высокая, с левой стороны?
- Собер-баш прозывается, - расслабился казак. - Дядька мой Гнат на ее дальнем отроге живет, вот у них станица так и зовется: Соберашская.
- А ее кто так назвал?
- Чи турки, чи черкесы. Бис ее знает… - мешал тот украинские слова с русскими.
- Чего ты нечистую силу поминаешь? - священник по-прежнему был недоволен своим возницей.
- А то, батюшка, что с ней гора и связана, потому как по-нашему будет: Гора ведьм. Для того там колдуны черкесские каждую весну и собираются, чтобы с нечистой силой знаться.
- Опять ты завел эти суеверия... Или неведомо тебе: суеверие есть вера в суету!
Обратившись к Фонарину, он пояснил:
- Турки назвали эту гору Себер, потому сменили там в свое время местных жителей: племя то ли гуннов, то ли сарматов, которые и звались себерами.
- Вот спасибо вам, местные жители, просветили меня!
- Прыйихали… - мрачно ответил казак, останавливая линейку - они прибыли на хлыстовский хутор.
3.
Тут пути доктора и священника разошлись: батюшка сразу отправился к старшему брату общины, а Феликс перед знакомством с ним решил самостоятельно осмотреться. К своему удивлению, он не обнаружил здесь никаких признаков холеры: все жители трудились, о больных никто ничего не знал. Озадаченный, он вернулся к центру хутора, присел в тень на скамейку у самого большого дома и стал гладить по холке большого рыже-пегого кобеля.
- Как зовут тебя, пес? Молчишь? Ну, будешь Дружок! - и достал из саквояжа завернутый в салфетку сухарь. Фонарин любил животных, а те отвечали ему взаимностью.
В скором времени из того же дома вышел священник в сопровождении нестарого коренастого мужика с короткой бородой и плешью на затылке. Доктор поздоровался, а отец Димитрий представил его как Симеона.
- Я здесь пророк, - просто сказал он, подавая руку.
Врач пожал широкую, мозолистую ладонь.
- Феликс Эрнестович. Я доктор, возглавляю небольшой санитарный отряд, - ответил он и увидел, что священник улыбается. Заметил это и Симеон:
- Вот и зря смеетесь, честный отче. Дар пророческий мне Господь через Василия Лабкова передал, который нынче в Ростове Новый Израиль созиждет. После Данила и Перфила он в нашей церкви первый кормщик.
- А сектант-то непрост, - подумал Фонарин про себя.
Чуть поодаль, прислушиваясь к разговору, стояло пара мужчин в мещанской одежде: один с парализованной сухой рукой, а второй – немного горбатый. Симеон стал говорить громче, но конкретно ни к кому не обращаясь:
- Батюшка приехал в православную веру меня обращать, чтобы я после смерти в Царство Божие смог попасть. А зачем? Оно уже здесь имеется, в общине нашей. Эх, и все-то меня агитируют… Вон, эти двое (он указал на прислушивающихся), думаете, крестьяне-мещане? Ничего подобного: один народник, а второй – социал-демократ!
Феликс взглянул на «пророка» уважительно – его мысли начали подтверждаться.
- Социалисты – они, конечно, братцы-м;лодцы: тоже хотят небо на земле устроить. Но против мирских властей нас баламутить не надобно! Мы им подчиняться до тех пор будем, пока они против правды не идут. Да и весь этот земной мир, сатаной созданный, нам не очень-то интересен. Потому мы, в отличие от вас (Симеон опять кивнул в их сторону), мясного и хмельного в рот не берем, а скверных слов сторонимся!
Горбун и сухорукий отошли подальше, к линейке священника.
- Так что я тоже не против социализма, - обратился «пророк» к Фонарину, хотя тот еще не проронил ни слова. – А у нас в общине он уже наступил: скотина и инструмент – тут все общее.
- Развели здесь коммуну… - буркнул себе под нос священник.
- Мы общиной своей землепашествуем, - обернулся к нему Симеон. Он продолжал сохранять спокойствие: видимо, такой диспут у него был уже не первый раз. - Землю-матушку Господь Саваоф от создания мира благословил. А труд мы свой священным почитаем, ибо его Христос освятил, когда работы плотницкой чураться не стал...
- Вы бы тут о священном поменьше разглагольствовали, - южный темперамент батюшки давал о себе знать, - Крещение и причастие признавать не желаете!
- Таинства ваши православные только тело омывают, а глубже в душу проникнуть не могут. Да и Священное писание вы слишком буквально понимать изволите…
- А Вы как его понимаете? - вступил в разговор Фонарин.
- Так сказать, иносказательно, в духовном смысле.
- А церковный брак-то вам чем не угодил? - не унимался отец Димитрий.
- У нас брак заключается по взаимной склонности. Но крепость его от этого не ослабляется, ибо он от Духа происходит.
- Знаем мы ваш дух серный хлыстовский, — не выдержал священник, - и целомудрие ваше — до первого радения!
Не прощаясь, он развернулся на каблуках и стал быстро удаляться. Запрыгнув в свою линейку, он громко хлопнул ее дверцей. Горбатый и сухорукий сложили руки под благословение, заглядывая батюшке в глаза, и через минуту уже сидели с ним рядом. Он толкнул казака в спину, тот свистнул, и лошади тронулись. «Пророк» улыбнулся:
- Вы нас, господин доктор, пожалуйста, хлыстами не зовите. Правильно нас «христоверами» величать следует. А у Вас до меня дело какое?
- Доложили нам, что холера в вашей общине присутствует. Вот наш санитарный отряд и прибыл на помощь. До завтра мы здесь точно пробудем, поэтому прошу посодействовать с размещением.
- Это можно. Вон там домик у нас гостевой имеется, - он указал рукой на самое нижнее на хуторе строение, за речной запрудой. - Там вас Галина встретит. А чаепитие наше общее посетить желаете?
- Нет, пожалуй, мы поскорей делом займемся. А Вы тоже считаете, что никакой холеры здесь нет?
- Уже год здесь живем. Слава Христу, ничего подобного не видали…
- А нет ли среди Вашей братии такого Григория? - и Феликс описал внешность Пряника.
Подумав, он ответил:
- Пожалуй, что и есть. Только он здесь Георгием назвался, - старший брат общины, видимо, понимал, что не все здесь готовы открыть свое настоящее имя.
- Только я его на хуторе не встретил...
- Вот и я второй день уже не наблюдаю. Ну, давай Бог здоровья! - Симеон поклонился и ушел в дом.
- Да вы тут все прямо святые, - подумал про себя врач. Речи «пророка» не вязались со всем тем, что он раньше слышал о хлыстах. - Надо будет днем выспаться, а ночью, глядишь, и радение ваше увидеть получится… А цыганенок, похоже, про Пряника не наврал!
Сентябрьское солнце припекало совсем не по-осеннему, и Фонарин ушел в тень. Добрался до гостевого дома — беленой одноэтажной хаты, крытой камышом. Там передал Галине привет от «пророка» и осмотрелся: места, конечно, маловато, но в тесноте, да не в обиде. Хозяйка предложила свежего хлеба с прохладным молоком, и Феликс не отказался. Голова и шея хозяйки были замотаны белым платком, и нельзя было понять, сколько ей лет: то ли тридцать, то ли сорок. Она, как полагается, старалась смиренно потупиться, но доктор замечал ее взгляд искоса: глаза были черными и жаркими. Телега с его соратниками дотащилась, «на волах», после обеда, когда Феликс уже проснулся и пил любезно поданный Галей кислый квас. Оба санитара и кладовщик Василий разгрузили дезинфицирующие средства и зашли в дом, отведенный для санитарного отряда. Хозяин телеги под крышу заходить не стал, а отогнал ее повыше и стал отпрягать быков. Вслед за гостями притащилась большая серая туча, небо потемнело и началась гроза.
За ужином пожилые подчиненные спросили у молодого начальника разрешения выпить «за встречу». Он позволил, а Фонарин и Галя пить отказались: у него голова была занята другим, а она – по своей сектантской привычке.
- Нам этого не надобно, на нас Святой дух накатывает… - простыми словами она попыталась объяснить доктрину своей общины.
- А мы за твое здоровье водочки накатим! – весело ответил Петр.
- Ну, нам больше достанется, – не промолчал и Яков.
- Примем внутрь для дезинхвекции, - серьезно, как будто делал тяжелую работу, опрокинул чарку Василий.
4.
Несмотря на раскаты грома и шум дождя, Феликс услышал, как в сенях, куда ушла хозяйка, скрипнула дверь. Он встал, подошел поближе, а из-за двери раздался ее громкий вздох. Медленно, чтобы не скрипнула, он приоткрыл дверь: держась за притолоку и освещаемый молниями, стоял Григорьев. Но петли все равно предательски скрипнули, и поздний гость, весь в крови, глухо сказал:
- Ну, входи, господин доктор. А ты, Галька, вернись в дом, проследи, чтобы нам не помешали…
- Принесите воды и чистое полотенце! – когда Фонарин видел чужую кровь, лицо его всегда слегка бледнело, но внутренне он подбирался, как сжимаемая пружина.
Гришка-Георгий сполз вниз, прислонившись спиной к стене. Левая рука его была перевязана собственным оторванным рукавом, правая сжимала револьвер, а рана на голове продолжала кровоточить.
- Эх, барин, не бывать мне уже апостолом. А так хотелось мне собственный корабль завести…
- Что он несет, или бредит уже? – подумал Феликс про себя.
- Разрешил бы мясо есть и вино по праздникам, - как бы ко мне народец-то повалил! Я бы там себя не то что царем двадцатого века, а даже живым богом мог объявить.
- Тебе бы поменьше разговаривать, - ответил ему врач, - Силы побереги!
- Ничего, я свои дела все закончил… - улыбка его была больше похожа на оскал.
В сени зашла Галина, и в полутьме глаза ее казались большими черными плошками.
- А главное – баб к себе не брать, от них все беды, - зыркнул на нее раненый. - Помяни, доктор, мое слово! А что, «богородицу» завел бы себе мужеского пола. Радения бы учредил на манер бугров… Эх, не ходить нам друг за другом «корабликом», не прижиматься «уголышком»… - и он потерял сознание.
Фонарин уложил его на пол, перевязал рану и спросил у Гали, обмывавшей Гришке лицо:
- Есть что холодное, к голове ему приложить?
Она задумалась, и стало слышно, как за дверью гуляют младшие члены санитарного отряда.
- А ну, шабаш. Отставить сабантуй! – громким голосом скомандовал Феликс Эрнестович, входя в большую комнату. - Пять минут на уборку, и отбой!
Вместе с хозяйкой они внесли в сени широкую скамью и с трудом втащили на нее беглого каторжника: он дышал, но в сознание не приходил. Дождь все не прекращался, но гром греметь уже перестал. Галина осталась с раненым, а Фонарин пошел убедиться, что Василий и санитары угомонились. Только он успел пожалеть, что не успел поговорить с Гришкой, пока тот был в себе, как услышал его стон.
- А я от дружка твоего и пса этого легавого все равно ушел… Скажи спасибо, что тебя не пристрелил, доктор!
- А ты ангелок невинный, да? Кто все колодцы в Покровской холерой отравил?
- Ну, здесь же не потравил! Калмык мне много денег дал. А порошки, сказал, наоборот, заразу убьют…
- Какой еще калмык?
- Да ваш письмо… - и он, уже без сознания, уронил голову на лавку.
Феликс вернулся в комнату, собираясь прилечь на застеленную Галиной постель. Но тут под окном, тоскливо и громко, завыла собака.
- Чего тебе, зараза, не спится? И луны же никакой быть не может! – потерял он самообладание.
Тихонько притворив за собой дверь, вошла хозяйка и вполголоса неожиданно спросила доктора:
- На радение наше смотреть пойдешь?
- Отчего же не сходить… – он постарался не торопиться с ответом, скрывая свой интерес. – А чего это ты мне такие тайны выдаешь?
- Оттого, что добр ты к дружку моему сердешному, Жорику! Хоть и гонит он меня от себя, да душой я к нему прикипела…
Они вышли во двор, где еще накрапывал дождь. Оказалось, что выть продолжал пес, уже знакомый Фонарину.
- Ты чего, Дружок, спать никому не даешь? – спросил он уже спокойно, надевая на голову капюшон темной охотничьей куртки. Пес в ответ замолчал. Галя накинула на голову большой черный платок, и они отправились к дому «пророка», в котором светилось единственное маленькое окошко.
- Жорик твой про какой это корабль говорил?
- Так это наши общины так называются – «кораблями спасения».
Хоть было темно и скользко, дошли они быстро. Остановились под светящимся окном, в которое было видно всю большую комнату. Там собралось около двадцати человек, все босиком: женщины - в белых длинных рубашках, мужчины под них надели еще и штаны.
- Это наша сионская горница, - прошептала на ухо Феликсу его провожатая.
В комнату вошел Симеон с женщиной, чем-то похожей на него — примерно одного роста и возраста.
- А это — пророчица наша, Пелагеюшка, - продолжала комментировать Галина.
- Запевай, Парфений! - из-за стекла голос «пророка» был еле слышен. Присмотревшись, Фонарин увидел в углу самого старого из присутствующих — единственного, кто сидел на лавке. Его не было слышно, но Галя знала эту песню наизусть.
- «Тайная вечеря» начинается, - сказала она, и стала повторять за поющим:

«От престола Божьей славы
Сам изволил посылать,
Со седьмого неба
Святого Духа, Государь.

Как сокол, Батюшка, летит,
Души наши просвещает,
Плоти наши ублажает,
И корабль наш утвердит.

Тут Симеон со своей «пророчицей» обнялись и принялись кружиться в центре комнаты.
- Это радение «в схватку» называется, - тихо сказала Галя.
Вокруг кружащихся, по знаку Симеона, образовалось два круга — мужской и женский. Держась за руки, одни закружились вправо, другие — влево.
- А это радение - «круговое»…
- Кружатся, как суфийские дервиши, - ответил Галине Феликс.
Симеон остановился, снял рубаху и навязал ее себе на голову. Тогда мужчины, остановившись, тоже сняли с себя рубахи и стали макать их в стоящее в другом углу, под иконами, большое деревянное ведро.
- Эта вода — святая,- продолжила Галя.
«Пророк» отдыхал от своего верчения, пот градом катился по его лицу и плотному туловищу. Мужчины, тем временем, отжали над ведром рубахи и свили их в жгуты. Тогда Симеон дал знак Парфению, рядом с которым села Пелагея, замолчать, и громко запел сам. Фонарину было слышно:

«Святого не уроните
Золотого венца.
Вы его, други, носите
До последнего конца».

Он взмахнул рукой, и мужики стали бить себя мокрыми жгутами по спинам. Женский круг продолжал вращаться вокруг них. Песня продолжалась:

«Так дойдете, други,
До превышнего Творца.
Там, мои родные,
Повстречаете Отца!».

Женщины остановились и стали снимать через голову свои рубахи.
5.
Феликс Эрнестович отвернулся от оконца, почувствовав на себе горящий взгляд Галины: черные глаза ее, казалось, занимали половину лица. Но тут он услышал отдаленный треск, и стал нарастать какой-то странный шум. Доктор заметил, что дождь совсем перестал, и на небе показалась половина луны. Он снял с головы капюшон, прислушиваясь.
- Смотри! - вскрикнула Галя, показывая пальцем на дом, где остался Григорий и санитарный отряд.
Огромная волна бурой мутной воды, прорвав плотину запруды, неслась к нему.
- Нет! - закричал Фонарин так громко, что его услышали в «сионской горнице».
Он хотел бежать туда, но стоявшая рядом женщина вцепилась в него мертвой хваткой. За другую руку его держал вышедший из дома Симеон, но Феликс этого не чувствовал. Вода в считанные секунды добралась до домика, накрыв его вместе с крышей. Свет в нем погас, и он сложился, будто карточный. Все, кто стоял на улице, не могли оторвать глаз от жуткого вида разгулявшейся стихии, пока вода не добралась до их ног… За криками людей, высыпавших из дома «пророка», не было слышно никаких звуков оттуда, где минуту назад стоял гостевой дом. При свете луны, окончательно очистившейся от туч, на поверхности воды не было видно ничего, кроме обломков, но вдруг показалась голова человека. Вынырнув, он громко плевался и отфыркивался, а потом поплыл в сторону замолчавших людей.
- Это же Петр! - узнал его Фонарин.
«Пророк» и доктор схватили его за руки, вытягивая из воды на крыльцо. Но большая туча, закрыв собой ночное светило, опять погасила свет. Симеон отправил своих последователей по домам, наказав им с рассветом начать поиски. В большую комнату вошли Галина и Феликс, ведущие Петра под руки. Тот ничего не мог сказать — его била крупная дрожь. Его усадили на лавку, чтобы единственный выживший смог откашляться и обсохнуть. Видя, что ему ничего не угрожает, врач вышел на улицу: его мучило бешеное сердцебиение. Молодой врач вспомнил, как профессор-физиолог рассказывал им во время учебы, про прием, подсмотренный у одного итальянца. Беспощадно вдавив собственные глаза в глубину глазниц, ему удалось замедлить сердечный ритм. Присев пару раз, он встал и почувствовал, что ему стало лучше, но легкие все еще не наполнялись воздухом полностью. Он вернулся в горницу и увидел, что Галя и Петр спят, лежа на лавках у противоположных стен. Фонарин перекрестился на красный угол и тоже лег на свободную скамью.
Утро наступило ясное, и солнце светило так, как будто вчера и не было никакого ненастья. Феликс умылся водой, оставшейся в деревянном ведре, но в комнате уже никого не увидел. Он вышел на крыльцо и двинулся было на помощь христоверам, разбиравшим завалы гостевого дома, но был остановлен Симеоном:
- Вот из-за таких, как Жорка этот окаянный, нас шалопутами и зовут! - горячо заговорил он, и карие глаза сверкали из-под кустистых бровей. - Сам погиб и беду на всех навлек…
Вскоре тела Пряника, Василия и Якова были найдены и вытащены из «муляки» - так Галина назвала разлитую вокруг илистую грязь.
- Вот тебе и река Иль… - задумчиво проговорил Фонарин.
Стряхнув с себя оцепенение, он добавил, перекртестившись :
- Упокой, Господи, их души! - и тогда почувствовал, что воздух до отказа расправил его легкие, а сердце наконец-таки бьется ровно.
Ему даже стало стыдно, что он жив и здоров, а на земле перед ним лежат мертвые, накрытые с головой каким попало «рядном»… Но он отвлекся на подошедшего к нему Петра: здоровье его тоже не вызывало беспокойства. Поздоровавшись, он сказал:
- Нет худа без добра, Феликс Эрнестович, - он откашлялся и стянул с головы шапку. - Печенка моя спиртной отравы много не принимает, а то и я лежал бы здесь рядышком. И не намного-то они меня старше…
На дальнем конце хутора появились две новые фигуры.
- А вот и полиция пожаловала! - сказал «пророк», - Быстро они до нас добрались…
- Откуда Вы знаете, что он полицейский? - удивился Фонарин, узнав приближающихся Подходова и Живиса.
Тут же началось дознание, и обнаружение трех опознанных трупов было задокументировано полицейским приставом. Дарюс тем временем рассказал, как прошла их экспедиция: беглый каторжник был найден, холостыми выстрелами выгнан на Александра Петровича, а тот уже не промазал. Хотели взять живым, но Пряник ушел, раненый дважды.
- Сильный, черт: успел здоровой рукой подпилить плотину, - добавил Подходов.
Феликс рассказал, что в деле о заражении крестьян холерой Пряник был только исполнителем.
- А Вы, любезный, потрудитесь получить подписку о невыезде! - обратился пристав к Симеону, который собрался уходить. - С какой это целью вы домик ниже запруды поставили? Подождите, местная полиция с Вами еще разберется.
- Еп... панча на плеча… - услышал он в ответ.
Голубые глаза пристава сверкали недобро, а «пророк», наоборот, взор свой потупил и понуро поплелся в дом.
- А вы что, друзья мои, голову повесили? - Повернулся Александр Петрович к доктору и его слуге. В глаза его вернулись веселые искры. - У нас-то с вами еще все впереди!