Кантор Владимир Карлович о Каткове

Пожалуй, один из самых необычных героев русской мысли;— это Михаил Никифорович Катков (1818—1887). Многажды проклятый при жизни и при жизни же невероятно возвеличенный. Реальный, едва ли не единственный серьезный оппонент власти, вместе с тем этой властью в итоге принятый. Принятый и многими великими инакомыслами, думавшими по-своему. Напомню символический эпизод. 6 июня 1880 года на Страстной площади состоялось открытие памятника Пушкину. Замечу, что на Страстном бульваре помещалась газета Каткова «Московские ведомости». В связи с этой топографической точкой возникает идея Константина Леонтьева, который, выступив в защиту московского публициста, написал, что именно Катков;— единственный русский литератор, политический литератор, памятник которому достоин стоять напротив памятника Пушкину:

Если бы у нас, у русских, была бы хоть искра нравственной смелости и того, что зовут умственным творчеством, то можно было сделать и неслыханную вещь: заживо политически канонизировать Каткова. Открыть подписку на памятник ему, тут же близко от Пушкина на Страстном бульваре. Что за беда, что этого никто никогда и нигде не делал? Тем лучше! «Именно потому-то мы и сделаем!»… Пусть это будет крайность, пусть это будет неумеренная вспышка реакционного увлечения. Тем лучше! Тем лучше! Пора учиться, как делать реакцию <…> Пусть и отпор будет не только «суровый», но и еще более пламенный, чем либеральный натиск [Леонтьев 2006: 199].

Практически сразу после смерти публициста сквозь вздох радости либеральной элиты прорвалось еще два серьезных текста известных в русской культуре людей;— Е.;Блаватской и В.;Розанова. Блаватская, как и положено теософке, отчитывает современников:

Ставит эта родина, Россия-Матушка, статуи да памятники своим поэтам, музыкантам, авторам. Поставит ли Москва первопрестольная памятник тому, кто, думаю, сделал для России своим могучим словом не менее, чем Минин и Пожарский сделали мечами. Лучше бы вместо театральных эффектов погребения, с венками от Национальной Лиги республиканской Франции, доказала Россия, что не зарастет в сердцах верных сынов ее тропа к его могиле,;— пусть запомнят наши дипломаты его указания да на деле докажут, что уроки его не пропали даром, а раскрыли им глаза. Пусть не допускают, чтоб Россия была отдана на посмеяние Европы <…> А зарастет тропа в их памяти, то да будет им стыдно!.. [Блаватская 1887]

Розанов более практичен и одушевлен:

В печати заговорили о постановке памятника Каткову. В добрый час! Но не следовало ли бы от слова перейти к делу, от предположений;— к самому ходатайству о дозволении открыть подписку на памятник? В разрешении не может быть сомнения; еще менее может быть сомнения в щедрости пожертвований, которые польются со всех сторон [Розанов 2009a: 605].

Памятник не был поставлен, а могила Каткова на Алексеевском кладбище вместе с могилами других знаменитостей дореволюционного времени по приказу большевиков была разрушена. Полагают, что кладбище сильно раздражало количеством могил «царских сатрапов» и прочих приспешников монархии. По воспоминаниям очевидцев, особенно надругались над прахом Каткова, вставив в челюсти папиросу.

Русские литераторы и публицисты, в основном либеральные, ненавидели Каткова, что доказывало одну простую вещь: чувство благодарности, к сожалению, не входило в список добродетелей русских радикалов и либералов. Какие же претензии к Каткову были у его противников? Если вкратце, то они таковы. Начинавший как воспитанник немецкой философии, англоман, он стал сторонником и защитником самодержавия, служил ему не за страх, а за совесть. Как писал Р.;Сементковский,

одни называли его «создателем русской публицистики», «борцом за русскую правду», «носителем русской государственной идеи», «установителем русского просвещения», «столпом русского и славянского самопознания», «златоустом-апостолом величия и славы России», «русским палладиумом», «грозою Германии и Англии», «русскими Фермопилами». Другие давали ему насмешливые и презрительные клички: «громовержец Страстного бульвара», «будочник русской прессы», «жрец мракобесия», «проповедник сикофанства», «московский Менцель» и даже «герцог Альба» (граф А. Толстой в известном рукописном стихотворении «Единство») [Сементковский 2014: 534].

Это и есть его ментальное преступление;— преступление против так называемой свободомыслящей клаки.

Мой ответный тезис прост: Катков ни разу не изменил тем взглядам, с которыми он впервые вступил в общественно-литературную жизнь. Он был, если позволительно так сказать, имперский европеец, как и Пушкин, последователь Петра Великого. И образован как мало кто тогда. Его чтение и переводы лекций Гегеля по эстетике формировали взгляды Белинского, потом пару лет Катков слушал лекции позднего Шеллинга, германской мыслью в высших ее проявлениях он был напитан как следует. Кстати, в это же время лекции Шеллинга слушали молодой Фридрих Энгельс и Серен Кьеркегор. Но данных об их контактах нет. Лекции Шеллинга по мифологии сказались в работе Каткова. Он обращается к досократикам и издает «Очерки древнейшего периода греческой философии» (1851, 1853). Империя для Каткова есть носитель свободы. Ему в упрек ставили, что был-де англоманом, а стал сторонником империи. При этом как-то в простоте забывалось, что Великобритания;— это империя.

Издатель журнала «Русский вестник» с конца 1850-х, Катков стал фигурой весьма влиятельной. Правда, после его смерти его бранили многие, в том числе и те, что были обязаны ему своей известностью. Но напомню строки одного из самых благородных умов, великого философа Владимира Соловьева, в отличие от многих имевшего чувство благодарности. Именно Владимир Соловьев, в зрелые годы ставший сотрудником «Вестника Европы» и противником московского публициста, написал о Каткове как фигуре весьма достойной и важной для русского самосознания:

Я решился написать и напечатать эти воспоминания потому, что хочу избегнуть упрека в неблагодарности, сказав об этом человеке;— имевшем ко мне некогда доброе расположение;— все то хорошее, что по совести могу сказать о нем <…> Именно этот принципиальный характер моего разрыва с ним составляет для меня и право, и обязанность не скрывать своих личных впечатлений и решительно сказать, что, какова бы ни была внешняя деятельность Каткова, он не исчерпывался ею: в нем было другое и лучшее. И на основании этого другого лучшего, что я видел и испытал, я должен еще заявить, что никогда не поверю, чтобы Катков был способен в важных вопросах кривить душой, сознательно изменять свои взгляды и свои указания ради каких-нибудь низменных своекорыстных соображений. Этот человек доказал, что в решительную минуту он способен все поставить на карту, готов рисковать всем своим личным положением и благополучием ради того, что он считал пользой своего отечества [Соловьев 1989: 626, 633].