Глава 3. Школьный двор

После той ночи отец вернулся через два дня. Трезвый, с виноватыми глазами и коробкой конфет «Коркунов», которые мать потом выбросила в мусорное ведро, когда он ушёл спать. Никто ничего не обсуждал. В их квартире вообще было не принято обсуждать. Проблемы замазывались, как трещины в стене — шпаклёвкой, обоями, тишиной.

Дима вернулся в школу. В третий «Б».

Он думал, что всё будет как раньше. Что он снова будет громким, весёлым, заметным. Но что-то изменилось. Не в нём — вокруг него. Или, может быть, и в нём тоже.

Первым это заметил Витька Смирнов, тот самый, со швейцарским ножом. Они стояли на перемене у окна на третьем этаже, и Дима рассказывал что-то смешное — про то, как кот застрял в мусоропроводе. Витька слушал, открыв рот, готовый расхохотаться. И вдруг — замолчал. Просто стоял и смотрел на Диму странным, пустым взглядом. Как будто забыл, как это делается — смеяться.

— Ты чего? — спросил Дима.

Витька моргнул. Потом тряхнул головой, как отец тогда, на кухне, и выдавил из себя короткий, неестественный смешок. Но глаза у него были испуганные. Он отошёл к другим ребятам и больше в тот день с Димой не разговаривал.

Потом было ещё несколько таких случаев. Кто-то из одноклассников замирал рядом с ним, не дослушав шутку. Кто-то просто отходил в сторону. Дима сначала обижался. Думал, что это из-за его веса — он и правда был крупным, в столовой ему говорили «эй, ты, двойная порция». Думал, что это из-за одежды — куртка с рынка, штаны с пузырями на коленях. Думал, что это из-за отца, про которого все всё знали, хотя никто не говорил вслух.

Но дело было не в этом. Он понял это позже, когда стал замечать странные вещи.

В раздевалке после физкультуры, когда все галдели, переодеваясь, он стоял в углу и слушал. И гул голосов начинал убывать. Сначала тише становились те, кто стоял ближе. Потом — дальше. Как будто кто-то невидимый поворачивал ручку громкости. Ребята открывали рты, но звук не шёл. Их движения замедлялись. Они смотрели друг на друга с недоумением, потом на него — и отходили.

В столовой было то же самое. Дима садился за стол с подносом — котлета с макаронами, компот из сухофруктов, — и за столом воцарялась тишина. Не та уютная тишина, когда все молчат, потому что устали или задумались. Другая. Холодная. Как будто из комнаты выкачали весь воздух.

Он начал есть один.

Весной, в апреле, когда во дворе школы зацвела черёмуха и пахло так, что кружилась голова, произошёл случай, который запомнился ему навсегда. Он стоял у забора, ждал мать — она обещала забрать его пораньше, сводить к врачу. Мимо шла компания из параллельного класса — три парня и две девчонки. Они громко обсуждали какой-то сериал, смеялись. Дима не обращал на них внимания. Он просто стоял и смотрел на черёмуху.

И вдруг они замолчали. Все пятеро. Разом.

Дима обернулся. Они стояли в нескольких шагах от него, и на их лицах было выражение, которое он потом видел много раз — смесь недоумения и страха. Одна из девчонок прижала руку к горлу, как будто у неё перехватило дыхание. Парень рядом с ней попытался что-то сказать, но только беззвучно открыл рот.

Они смотрели на него. И он понял — они чувствуют это. Холод под кожей. Онемение в горле. Вакуум, который окружал его, как невидимый кокон.

Компания поспешно ушла, оглядываясь. Дима остался стоять у забора. Сердце колотилось. Он не понимал, что происходит. Но где-то в глубине, в самой тёмной части себя, он чувствовал странное, непонятное удовлетворение. Как будто что-то внутри него — то, что поселилось там в ту мартовскую ночь, — наконец-то получило то, что хотело.

Он не знал, что с этим делать. Он был ребёнком. Восьмилетним мальчиком, который просто хотел, чтобы его снова услышали.

Но его уже никто не слышал.