Незнакомка и Избух. ИИ

Незнакомка и Избух
Есть вещи к которым ты готов, но начинаются они всегда неожиданно. Обычный день, привычные дела , и вдруг приходит почтальон, приносит бандероль Избуху. Обратный адрес незнаком и имя не встречалось вроде. Вскрывает он пакет, рвёт упаковку в нетерпеньи, а там букет лесных цветов и голубой конверт Что в нём и от кого? Поклонницы таинственной признанье...

Избух замер, прижимая к груди букет — лесные цветы пахли дождём и мхом, будто их только что сорвали на опушке, где туман ещё не успел рассеяться. Голубой конверт дрожал в пальцах: бумага была плотной, старинной, будто из другой эпохи, а на уголке — маленький оттиск: силуэт совы с расправленными крыльями.

Он осторожно поддел клапан, боясь порвать, и вытащил сложенный вчетверо лист. Почерк — витиеватый, с завитками, будто писали пером:
«Ты думаешь, что знаешь лес, но он знает тебя лучше. Приходи к старой ели у Чёрного ручья, когда луна коснётся верхушек сосен. Не говори никому. Это только для тебя».
Подпись отсутствовала. Зато внизу, едва заметным тиснением, проступал тот же силуэт совы.

Избух оглянулся, будто кто-то мог подсмотреть из-за занавески, потом снова посмотрел на букет. Среди ромашек и колокольчиков прятался один странный цветок — незнакомый, с лепестками цвета индиго и крошечными серебряными точками, словно на них осела звёздная пыль.
«Да уж, — пробормотал он, чувствуя, как привычное течение дня даёт трещину, — обычные дни так не заканчиваются».

И, не успев толком подумать, спрятал письмо под соломой на крыше, букет поставил в жестяную банку вместо вазы,  и тронулся в путь — туда, где тропинка уводила в сторону леса, а солнце уже клонилось к закату, окрашивая стволы в медно-рыжий цвет.
Избух ещё шагал по тропинке, а в голове всё крутилось: «Кто мог знать про Чёрный ручей? Кто вообще помнит эту тропу?» Он машинально  коснулся письма— оно будто грело. А букет в жестяной банке словно кивал ему вслед, и тот странный цветок с серебряными точками как бы подмигивал.

И только когда он свернул за старую берёзу, где тропинка ныряла в полумрак, до него дошло. Не то чтобы озарение — скорее тихий, упрямый шёпот памяти: сова. Силуэт совы.
Он остановился, поднял голову и вдруг увидел её — не настоящую, конечно, а резную, потемневшую от дождей, прибитую к корявому суку. Сова смотрела строго, будто знала больше, чем хотела сказать. И тут же в воздухе мелькнуло что-то голубое — клочок ленты, зацепившийся за ветку. Точно такой же оттенок, как у конверта.

«Ну конечно, — пробормотал Избух, и уголки губ сами поползли вверх. — Ну кто ещё станет писать витиеватым почерком и подкидывать загадочные цветы…»
Он не стал вслух произносить имя. Пусть пока останется секретом — тем самым, что щекочет нервы и делает обычный день совсем не обычным. Но в груди уже шевелилось предвкушение: сейчас за следующим поворотом покажется просека, а на ней — та самая поляна. И там, среди папоротника и старых пней, будет стоять она. Немного кособокая, будто обиделась на весь свет, с куриными ногами, упрятанными в мох, и с хитрым окошком, из которого наверняка выглянет лукавая мордашка.
Избух прибавил шаг. Тропинка петляла, корни цеплялись за ноги, но он уже не замечал. В голове крутилась одна мысль: «Сейчас. Сейчас всё станет ясно».

Избух и правда шёл так, будто прокладывал не тропинку, а самую настоящую автостраду: корни перешагивал, ветки отпихивал, мох приминал — всё у него выходило с размахом, по-хозяйски. Он и не глядел по сторонам: в голове только письмо, силуэт совы да предвкушение встречи.

А Сучковатый тем временем крался по краю просеки, шуршал прошлогодней листвой и хитро потирал корявые ладони. Он давно подмечал, как Избушка к Избуху неровно дышит, и решил: «Вот сейчас я всё перехвачу! Прибегу первым, начну болтать, рассмешу, покажу, какой я незаменимый!» И уже почти выскочил на поляну, как вдруг — бах! Избух, не глядя, махнул ногой, чтобы переступить через здоровенный корень, да и задел Сучковатого аккурат под коленку.

Тот взлетел, будто его катапультой швырнули, описал в воздухе нелепую дугу, хлопнулся о старую сосну — и рассыпался. Не в щепки, не в труху, а именно рассыпался: ветки, сучки, кусочки коры полетели во все стороны, а через миг из этой кучи уже бодро полезли муравьи. Сначала один, потом десяток, потом целая волна. И вот уже на месте Сучковатого стоит плотный, деловитый муравейник, а сверху из него торчит одинокий сучок — будто антенна, которая всё ещё пытается что-то услышать.

Избух наконец остановился, огляделся, почесал затылок:
— Это что сейчас было? Вроде ветка шевельнулась… А теперь — муравейник? Ну лес, ну чудеса… Ладно, потом разберусь.

И пошёл дальше, всё так же решительно, оставляя за собой широкую, чуть примятую тропу — свою фирменную «автостраду». А муравейник тихонько потрескивал, шевелился, и из него время от времени высовывался тот самый сучок, будто ворчал: «Ну ничего, я ещё соберусь! Я ещё покажу!»

Поляна открылась внезапно — будто лес просто отодвинул занавес из веток. И там, посреди высокой травы, стояла Избушка. Не такая, как обычно: куриных ног почти не было видно — она будто присела, притихла, а окошко хитро прищурилось. На крыше, будто венок, лежала гирлянда из тех самых лесных цветов, что были в букете, а из трубы лениво тянулся дымок с запахом пряников и хвои.

— А я тут посиживаю, жду, — пропела Избушка, едва завидев Избуха. — Думала, ты дольше будешь по лесу кружить. Или ты нарочно тропу топтал, чтобы я заскучать не успела?

Избух смущённо улыбнулся, будто только сейчас вспомнил, что пришёл не просто так, а по таинственному приглашению.
— Да я… ну… письмо получил. С совой. И цветы. И … в общем, пришёл.
Избушка хихикнула, распахнула дверцу и махнула:
— Заходи, не стой столбом. У меня тут варенье из шишек, да ещё кое что по секрету покажу.

И закрутила интригу. Сначала показала ему старую карту, где тропы вели не туда, куда казалось, а потом — шкатулку, которая открывалась только от шёпота, и чашку, в которой вместо чая кружились крошечные созвездия. Рассказывала про лесных почтальонов, про тайные письма, которые пишут корнями деревьев, и про то, что каждый цветок умеет шептать имя того, кто его сорвал.
— Говорят, женский пол любит загадки, — хихикнула Избушка, подливая ему ещё чаю с созвездиями. — А я люблю их придумывать!

Избух слушал, хмурился и тут же улыбался, пытаясь поймать взглядом эти крошечные созвездия в чашке — а они только кружились и подмигивали.  А Избушка всё подливала ему загадочности, будто плела невидимую паутинку, в которую он сам радостно запутывался.

Когда солнце село и поляну накрыли синие сумерки, они пошли домой. Избушка шагала рядом, словно не на курьих ногах, а как будто просто шла по траве — лёгко, вприпрыжку, время от времени тыкая пальцем в темноту: «Смотри, там светлячок! А вон там тень похожа на дракона!» Избух кивал, улыбался и чувствовал, как день, начавшийся с обычной почты, стал чем то совсем особенным.

Но дома, когда Избушка попрощалась и ушла, растаяла в сумраке у опушки, Избух присел под деревом, поставил рядом жестяную банку с букетом и вдруг замер. В голове щёлкнуло: а точно ли это была она?

Он достал письмо. Снова посмотрел на витиеватый почерк, на тиснение совы, на оттенок конверта. И вдруг подумал: а если это не Избушка? Если это кто то другой — та самая таинственная незнакомка, о которой говорилось в первых строках? Может, Избушка просто знала про письмо и ловко вписалась в игру? Или… может, она и есть та самая незнакомка, но хочет, чтобы он сам догадался?

И тут ему стало даже интереснее. Он улыбнулся, спрятал письмо обратно и прошептал в темноту:
— Ладно, пусть будет тайна. Пусть будет интрига. Я люблю разгадывать.

А где то в лесу, на краю поляны, из свежего муравейника снова высунулся одинокий сучок — будто подслушивал. И тихо проскрипел:
— Я тоже люблю тайны. Только мне никто не пишет…