Свадьба в капкане

СВАДЬБА В КАПКАНЕ

«Миллионы людей добровольно шагают под венец под музыку, изначально написанную для бракосочетания с ослом…»

Октябрь в Потсдаме 1843 года дышал прохладой, старым воском и тем особым, чуть приторным увяданием, которое бывает только в королевских парках,
когда клёны уже отгорели, а туман с озёр ползёт к парадным крыльям дворца Сан-Суси.
В тот вечер 34-летний Феликс Мендельсон — человек с глазами глубокими
и тёмными, как лесной омут, и пальцами настолько чуткими, будто они способны прощупать пульс самого мироздания, — стоял за дирижёрским пультом.
На нём был безупречный фрак, от шёлкового шейного платка пахло дорогим мылом.
Ещё юношей в Веймаре Феликс играл на фортепиано для стареющего Иоганна Вольфганга фон Гёте. Великий патриарх немецкой литературы, многомудрый тайный советник, рассуждавший в «Фаусте» о великой «вечной женственности», которая влечёт к высшим сферам, искренне восхищался юным музыкантом.
Но Мендельсон усвоил уроки Гёте с чисто музыкальным коварством.
Он прекрасно понял: та самая неземная страсть, что возносит душу до небес,
в повседневной жизни с изумительной лёгкостью превращает рассудительного мужчину в покорное, ослеплённое животное.

Король Фридрих Вильгельм IV, сидевший в бархатной ложе, жаждал высокого искусства: он возжелал оживить шекспировскую комедию «Сон в летнюю ночь».
Но Мендельсон, человек тонкого ума и скрытого, почти ядовитого сарказма,
видел в этом заказе нечто большее, чем просто придворный каприз.
Взмах палочки. И над замершим залом взмыли эти первые, ослепительно-торжественные звуки:
«Та-та-ра-та;!..»
Зрители в ложах подались вперёд, дамы вздохнули, мужчины подтянули подбородки. Музыка звучала как триумф разума, великое празднество духа!
Но Боже мой, какая почти эротическая насмешка таилась в каждой ноте для того, кто умел слушать.
Ведь Феликс писал этот марш для вполне конкретной сцены.
На подмостках, утопая в бутафорских лилиях, очарованная колдовским соком царица эльфов Титания — существо неземной, трепетной красоты, с оголёнными плечами, мерцающими в полумраке, — постигала свой любовный экстаз.
Она сгорала от страсти, её губы шептали безумные клятвы, а тонкие пальцы сплетались с мохнатыми, грубыми ушами ткача Основы, на которого наложили ослиную голову.
Великий композитор с тонкой издёвкой зашифровал в золотом звоне духовых момент, когда мысль человеческая, отравленная ядом вожделения, готова венчаться хоть с ослом, лишь бы утолить эту сладкую, тянущую боль ниже пояса. Это была музыка победы слепого инстинкта над здравым смыслом.
Мендельсон, оглядывая пышный зал, наполненный важными министрами и их супругами, тихо ухмылялся: он создал величайшую музыкальную мистификацию, откровенный фарс.
Но человечество удивительно глухо к иронии, когда речь заходит о его собственных иллюзиях.

Прошло пятнадцать лет. Лондон, 1858 год.
Свежий морской бриз, запах дорогого табака и влажной шерсти.
Юная английская принцесса Виктория, выходя замуж за прусского кронпринца Фридриха, искала для своей церемонии нечто эдакое — не церковное пение,
а то, что заставит сжаться сердца миллионов.
Вдруг взгляд упал на партитуру уже покойного Мендельсона.
И капкан захлопнулся. Ловушка оказалась грандиозной.
С тех пор миллионы пар — в строгих фраках и пышных кринолинах, белоснежных платьях из синтетического шёлка — ступали на ковровую дорожку под мелодию, созданную для бракосочетания с ослом.
Если вслушаться в этот марш без свадебного угара, обнаружится его жутковатая суть.
Темп — ровный, чёткий, непримиримый.
Ритм, под который удобно вести под стражу.
А сама оркестровка — тяжёлые трубы, фанфары, грохот тарелок — выстроена с гениальным расчётом.
Она заглушает:
Тихий, отчаянный шёпот собственного разума, бьющегося в черепной коробке: «Беги, пока двери не заперли!..»
Сочувственные вздохи друзей жениха, которые уже видят, как их верный товарищ превращается в обитателя семейного ада.
Сухой, едва слышный шорох, с которым с банковских счетов навсегда испаряются средства на этот праздничный салют, шампанское и аренду зала.
Под эту гипнотическую музыку происходит самый сомнительный обмен в истории цивилизации.
Мужчина, оглушённый ароматом духов, видом кружевного декольте
и предвкушением первой брачной ночи, с блаженной, несколько идиотической улыбкой подписывает пожизненный акт капитуляции.
По этому документу он добровольно отдаёт право на вечернюю тишину,
личное пространство и свободное воскресное утро.
Главная же виновница торжества, упоённая собственным триумфом и шуршанием фаты, в тот же миг отдаёт свою нервную систему, право на сон на двуспальной кровати и иллюзию того, что этот сильный человек рядом никогда не будет ходить по квартире в вытянутых на коленях штанах.
Феликс Мендельсон подарил миру шедевр абсолютного коварства.
Он создал музыку к добровольному заточению, под которую жертвы сами надевают на себя кандалы и при этом искренне плачут от счастья.
И, право слово, когда в полутёмном зале смолкают последние фанфары
и замученная тётушка с высокой причёской произносит свое суровое
«Объявляю вас мужем и женой…», было бы куда честнее и точнее,
если бы из динамиков вдруг ударили первые тревожные, трагические аккорды моцартовского «Реквиема».
Это внесло бы в происходящее хотя бы каплю честности.

В XX веке марш пережил второе рождение.
Появилась даже особая каста людей — оркестранты и пианистки, играющие эту мелодию по пятьдесят раз на дню.
Среди музыкантов давно ходит легенда о так называемом «темпе Мендельсона». Дело в том, что опытная тапёрша по выражению лиц новобрачных, по тому,
как дрожит букет в дрожащих пальцах девушки или как судорожно жених дёргает воротник, может с точностью до секунды предсказать будущее этого союза:
Если марш играют чуть быстрее обычного — музыканты торопятся, потому что жениха накрывает паническая атака, и нужно успеть довести его до подписи,
пока он не выпрыгнул в окно.
Если марш тянут медленно — пианистка откровенно сочувствует молодой супруге, видя, что её избранник уже едва держится на ногах после вчерашнего мальчишника.

Самый грандиозный скандал, связанный с этой музыкой, произошёл в 1920-х годах в Италии.
Один въедливый музыковед и по совместительству убеждённый холостяк решил открыть глаза общественности.
Он напечатал брошюру, где подробно, с цитатами из Шекспира и нотными выписками доказал, что любая пара, венчающаяся под Марш Мендельсона, символически повторяет обряд царицы эльфов и ткача с ослиной головой.
Паника среди набожных невест была такой, что несколько десятков свадеб в Риме оказались на грани срыва.
Девушки рыдали у алтаря, требуя замерить уши женихов, а те обвиняли тёщ
в заговоре с музыковедом.
Ватикану даже пришлось сделать негласное заявление, смысл которого сводился
к следующему: «Музыка, конечно, с подвохом, но раз уж деньги за венчание уплачены — считайте, что осёл — это символическое изображение кротости».
И всё же, в этой великой исторической насмешке есть одна сокровенная,
почти мистическая деталь, о которой редкий историк музыки осмеливается говорить вслух.

Представьте себе ту самую секунду, когда последние, оглушительные фанфары стихают под сводами строгого зала.
Пьянящий запах роз и растопленных надежд ещё висит в воздухе.
Затихают трубы, гаснет эхо громких аплодисментов.
И наступает та самая короткая, звенящая пауза — миг абсолютной тишины перед тем, как новобрачные повернутся к залу.
В эту самую секунду — если только прислушаться — сквозь гул поздравлений вдруг прокрадывается призрачный сквозняк.
Это лукавый дух Мендельсона тихонько проходит между гостями.
Он чуть касается пальцами обнажённых женских плеч, оставляя на них мурашки сладкого испуга, и весело, с фатальным изяществом, приподнимает цилиндр перед женихом.
Ведь гений знал главное: человеку жизненно необходим этот пышный, обманчивый обряд, оглушительный оркестр, чтобы решиться на самый отчаянный шаг в жизни. Эта царская музыка нужна, чтобы шагнуть в неизведанную темноту чужой души, рискуя всем — покойным сном, разумом, свободой.

Мендельсон победил время.
Ибо этот марш — не просто музыкальная шутка гения.
Это самое изящное зеркало нашей собственной человеческой природы.
Наступает то самое мгновение истины, ради которого всё затевалось.

За окном шелестит листва, и если бы в этот миг великий Феликс Мендельсон
— а вместе с ним и мудрец Гёте — мог заглянуть в замочную скважину истории, они не стали бы смеяться.
Лишь тихо улыбнулись самой узнаваемой и чуть грустной улыбкой людей, разгадавших главную тайну бытия.
Старый Гёте, писавший, что «лишь тот познает жизнь, кто познает любовное безумие», несомненно, одобрил бы эту великую подмену.

Ведь все мы — и сказочные царицы, и простые смертные, и учёные, и скептики
— втайне мечтаем об одном и том же: хотя бы раз в жизни отравиться этим волшебным вином.
Мы жаждем хоть ненадолго потерять контроль, забыть о холодном расчёте, распахнуть душу навстречу чужой нежности и закружиться в сладком,
пьянящем забвении.

И пусть этот громкий, ослепительный Марш останется самым гениальным обманом в истории.
Пусть его фанфары изначально звали к венчанию с ослиной головой,
а ритм напоминал конвойную дробь.
В ту самую секунду, когда две руки переплетаются на мятой простыне, а в темноте звучит искренний, едва слышный шёпот: «Как же хорошо, что ты рядом…»
— грандиозная мистификация Мендельсона окончательно превращается в абсолютную, чистейшую правду.
А значит, над миром снова и снова будет греметь это бессмертное, ликующее:
«Та-та-ра-та;!..»