Глава 5. Парк

Диме было четырнадцать, когда он впервые заметил это по-настоящему — не в раздевалке, не в столовой, а здесь, в парке, на скамейке, где он прятался от всех.

Был сентябрь. Тверь пахла мокрым асфальтом и прелыми листьями. Дима сидел в парке у памятника Пушкину — тому самому, с поникшей головой и бронзовым цилиндром в руке. Он приходил сюда после школы, потому что домой идти не хотелось, а в школе было ещё хуже. Здесь, на скамейке, можно было просто сидеть. Читать. Не быть никем.

Он читал «Мёртвые души» — задали на лето, а он всё тянул. Книга была старая, с пожелтевшими страницами и надписью «Библиотека школы №14» на форзаце. Он как раз дошёл до описания бала у губернатора, когда рядом присела компания.

Парни и девчонки, все примерно его возраста, но из другой школы — он их не знал. Они шумели, смеялись, один достал колонку, и из неё захрипел какой-то рэп. Дима поморщился и попытался сосредоточиться на Гоголе. Но музыка лезла в уши, как ржавая проволока.

Он не хотел ничего делать. Он просто подумал. Внутри, где-то глубоко, что-то шевельнулось — то самое, тёмное, что жило в нём с восьми лет. «Хватит», — подумал он. «Просто хватит».

И стало тихо.

Не сразу. Сначала музыка начала убывать — медленно, как будто кто-то поворачивал ручку громкости. Рэп превратился в бормотание, потом в шёпот, потом исчез. Один из парней что-то сказал, но звук не вышел — только беззвучное движение губ. Девчонка рядом с ним засмеялась, но смех не прозвучал — вместо него в воздухе повисла какая-то пустота, как будто звук провалился в невидимую яму.

Дима поднял глаза. Компания замерла. Они сидели неподвижно, как на фотографии. Один парень прижал руку к горлу — жест, который Дима уже видел раньше, в раздевалке, в столовой, у забора. Девчонка с колонкой смотрела на неё так, будто та её предала. В их глазах был страх. Настоящий, животный страх.

А потом они начали двигаться. Медленно, неуклюже, как в замедленной съёмке. Один из парней поднялся со скамейки — его движения были вязкими, как в воде. Он схватил девчонку за руку, и они пошли прочь, оглядываясь. Колонка осталась лежать на скамейке, забытая. Музыка из неё так и не вернулась.

Дима смотрел им вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал… что? Он ждал, что почувствует вину. Или страх. Или стыд. Но не почувствовал ничего из этого. Вместо этого в груди разлилось тепло — нет, не тепло. Сытость. Та самая, которую он испытывал после плотного обеда. Только обед был не из котлет и макарон. Обед был из них. Из их смеха, их разговоров, их шума.

Он посмотрел на книгу в руках. Гоголь, «Мёртвые души». Открыл на той же странице, где остановился. И обнаружил, что не помнит ни строчки. Как будто вместе со звуком из его головы выкачали и слова.

Он закрыл книгу и сидел на скамейке до темноты. Мимо проходили люди — с собаками, с детьми, с пакетами из «Пятёрочки». Никто не садился рядом. Никто даже не смотрел в его сторону. Как будто он был невидимым. Или наоборот — слишком видимым. Как будто от него исходило что-то, что заставляло людей держаться подальше.

Когда стемнело, он встал и пошёл домой. По дороге он думал о том, что произошло. И о том, что это не первый раз. И о том, что он, кажется, только что понял, почему от него все шарахаются.

Он не знал, что с этим делать. Но впервые за много лет он почувствовал, что что-то контролирует. Не мать со своими «ты должен». Не отец со своей водкой. Не одноклассники со своими насмешками. Он.

Это было страшно. И приятно. И это было только начало.