Ирма 1 часть

Глава 1. Ирма



Вчера я беседовал со своим знакомым Давидом из города Сигнахи. Мы стояли прямо перед нашими домами, где я устроил большой вернисаж по продаже картин. После хорошей торговли у меня прибавилось азарта и весёлого настроения. И вот, после его пошлого анекдота и демонстрации порнофотографии, я весело сказал: — Таких «дубинок» не бывает! Длиной с кукурузу — женщина не выдержит! И оба, как два дурака, заржали. Потом я добавил: — Что ты мне фото показываешь? Тут мужики девушек в причинное место целуют, а ты обещал показать просто красивую девушку.

Давид не женат, ему, наверное, под тридцать шесть. И, похоже, он не захочет смотреть на женщин ближе, чем с экрана телефона. Но я сказал ему: — Лучше слушай рассказ! Случилось в Тбилиси, прямо на проспекте Руставели (кто не знает, где это — я не виноват).

Он улыбнулся: — Ладно, знаем. — Иду я по улице, а там молодая девушка — видимо, балуется. Подкрадывается к мальчикам с девушками, хватает за задницы и как поддаст обоим сразу! Прищипнув их за мягкое место, говорит испуганной публике: «Ну что, испугались? Ха-ха-ха! Давайте я вас обоих расцелую!»

Толпа расступалась и отхлынивала волной, словно стая птиц, спасающаяся от хищника. А она — опять и ещё! Втихаря подкрадывается издалека к уединённо стоящей паре... Мужик с девушкой (то есть пара) убегает, а она кричит вслед: «Кто не любит Ирму — того вдует мой осёл Ширма!»

А эта моя соседка — та самая Ирма, которая поселилась по соседству. Её семья из семи дочерей купила дом на соседней улице. Потом соседи распустили сплетни, что её изнасиловали тринадцать парней и бросили без сознания. После этого она сдвинулась и теперь ищет парней на улице. История про то, что её изнасиловали — вот это да...

А я тогда спешил на свидание, был студентом третьего курса, шёл 1993 год. Я даже помню её отца и её саму до болезни. Я варил сварочным аппаратом лестницу, порог у дома и с тропинки на террасу в гору. Тут начал кричать рыжий огромный сосед-парниша (он, видимо, был изрядно подшофе): — Помощь нужна?! — Нет-нет, спасибо! — ответил я.

Его за руку тащила его скромная дочь — та самая Ирма: — Пап, осторожно! Осторожно, па, держись, не упади! — А он: «Точно помощь не нужна?» — Точно! — сказал я. — Я сваркой варю, осторожно, берегите глазки! — А что с моими глазами будет? — Ну, боюсь, ослепнете. — Ха-ха-ха-ха! — заржал он. — Слышишь, пацан, тебя как зовут? — Меня Рома, Романи, — поправил я. — А меня зовут Гурам! Так слушай, Рома-Романи, я всю жизнь в пизу смотрю, вот этими руками выращиваю! — хохочет и смеётся. — Что мне твоя сварка после такого сделает?! Семь **** выращиваю людям на благо общества!

Достал водку, плачет и смеётся одновременно. — Отстань, п***а! — размахнулся он рукой, чтобы Ирма отстала, и упал.

Я бросил сварочный аппарат и поднялся к ним. Он не мог встать. Я протянул руку. Он ухватился за мою руку, а руку дочери оттолкнул. Она: — Пап, ну что ты меня перед молодым парнем в неудобное положение ставишь? — Уйди, п***а! Дай хоть руку нормальному человеку пожму, вот он — настоящий мужчина, правда имеет честь меня приподнять!

Так я и шёл с ним домой и с Ирмой. Ирма несла мой шлем от сварочного аппарата — почему-то он оказался со мной.

Ирма быстро открыла дверь. Мы положили её отца на чисто убранную кровать. В комнате было почти пусто, хотя одна кровать была усыпана разными платьями разной величины и поглажена — будто в спешке убрать не успели. Я положил рыжего голиафа, который матерился на мне непонятным грузинским горным диалектом, и поспешил домой.

Ирма догнала меня: — Слушайте, Рома, вот ваша маска. — Она... — Я остановился.

Она поймала мою руку двумя руками и сказала, плача в платок: — Умоляю вас, Христом Богом заклинаю вас! Мы новые соседи... Такого с ним никогда не было! Он очень добродушный человек, просто не знаю, что с ним. Я просто сегодня рассказала, что хочу замуж, и показала своего суженого. Он занервничал, начал причитать, напился и чуть не побил моего возлюбленного. Мы, наверное, сбежим из дома... Только вы ничего не рассказывайте, что он из-за меня на мою маму руку поднял!

Я спросил: — Где она? — Во второй комнате. — С ней всё в порядке? — Да. — Ну, слава Богу. Если понадоблюсь — хотя маловероятно при семи дочерях, но всё-таки... — Спасибо, — она ответила, отвела глаза и ушла.

Я пошёл домой, выключил сварочный аппарат и передумал варить: «Вдруг помощник проснётся и снова захочет помогать», — подумал я.

— Да, — сказал Давид, — так он, получается, избил и зятя? — Видимо, да. — А она красивая была? — Ну, мегрельские девушки, колхидские девушки... — поправил я, вспомнив, что Давид мегрел по отцу, и добавил: — Ты же знаешь, мегрельские девушки почти все без изъяна — высокие, красивые, как олени! — Да-а... — улыбнулся Давид, опустил голову и тихо сказал: — А как её фамилия? — будто, как разведчик, знал всех девушек родом из горной Абхазии, Мегрелии и Сванетии.

Я сказал: — Не заморачивайся, она меня именем Христа заклинала. Слышал притчу еврея? — Нет, вот это интереснее! — ответил он. — Один еврейский мудрец сказал: «Болтайте, болтайте, и не забалтывайте лишнего про Бога! Кто-то утверждает, что Бога нет. Но если Он есть — даже из миллиона процентов хоть 0,01% — всем вам п***ец!» — Ха-ха-ха-ха! О Боже, какой умный человек! — сказал Давид.

Я сказал: да, умный, после этих слов даже холод и мурашки пробирают. — Да, представляешь... Ну, Датошка, с тобой п***ец! — Тебе — да, а мне нет! — говорит он. — Это почему же? — Так я про Него ничего и не говорю. Нафига мне эти приключения на неудобное место!

— Так всё-таки, как её фамилия? — спросил повторно Давид. — Ты же понимаешь, она меня связала клятвой от имени Иисуса. — Ну, неправда, тут, я думаю, немного привраешь, — сказал Давид. — В нашей церкви я тебя никогда не видел, и вера в Иисуса и Бога немного преувеличена тобою и притянута. Ты никакой и не верующий. — Может быть. Но помнишь слова умного еврея, я тебе рассказывал? — Это про которого? — спросил Давид. — Про Иисуса или про первого? — Про Иисуса тоже. — И напомни, — попросил напомнить Давид.
— Если хоть из миллиона процентов хоть один процент Он есть,сказал я  это чревато для зло словесной баталии. — Ах, вот оно что! Прищурился от яркого солнца и посмотрел задумчиво на меня . Ты в Него не веришь, но боишься? — Да. А что? Весь мир верит в Бога, а боится только сатану. А я сатану не боюсь, а боюсь Бога. Ты меня запутал, — задумался Давид, спустил голову вниз, будто повторял сказанное и искал, кто же из них Бог и кого надо бояться больше. Через минуту молчания он очнулся: — Значит, кого боится, он и есть Бог, Рома, не правда ли? Стало быть, у половины планеты сатана и есть Бог?

Я нечаянно открыл, что Давид, который не читал ни масонско-еврейскую каббалистику, ни азбуку в школе, вдруг задал вопрос доктора наук о смысле самого повествования религии. И опять замолчал, задумчиво помотал головой, видимо, наблюдая на неправильно переложенную брусчатку уже восемнадцатого века, снова очнулся и спросил:

— Ну и что? Ты рассказал полностью ту историю? — Какую историю? — Про мою ту девушку-мегрелку! — Ну да, а в чём фишка? Почему ты её рассказал? Любой рассказ должен иметь смысл, а тут кульминации нет! Ты сам хвалился, что у тебя восемь тысяч подписчиков, и учил меня про кульминацию, а сам ничего по итогу и не рассказал, кроме того, что она была мегрелка! — обиженно сказал Давид. — Так надо вспомнить... — Давид, напомнить? — Да. — Разве ты не увидел этого человека? Которая поймала мужика и повисла поцелуем на губах... А вторая, попутчица, стояла со слезами на глазах и, словно гвоздём вбитая, неподвижно смотрела на этот долгий, неподвижный акт? — А... Да! Точно, извини.

Весь проспект Руставели смотрел на этот непривычный акт любви! Девушка насильно прижимала мужика к себе, держа его за задницу, и другой рукой крепко притягивала к своему лицу. Народ стоял ошеломлённый. Кто-нибудь кричал: — Помогите парню! Кто-то из толпы студентов выкрикнул вслед: — Не подходите, может, хуже быть!

Люди окружили этот волшебный поцелуй, народ всё прибывал и не мог разойтись — все пережёвывали происходящее. Подруга-спутница прилюдно расплакалась: — Народ, что вы смотрите, помогите!

Прибежал огромный мужик и говорит: — Ирма, молодец, хватит! А тут женщина схватилась: — Ирма, доченька, оставь парня! Он мой сыночек, ему идти надо! Парень от страха только стонал. А Ирма плакала и ласкала его голову, из её глаз текли слёзы, она обнимала его и не отпускала. — Не отдам! — говорит. — Отпусти, Ирма, отпусти! И их развели. Она развернулась и с огромным размахом ударила рукой того мужика, который оттаскивал её от парня. И со слезливыми зелёными глазами выкрикнула во весь голос, прогнувшись и приподняв ногу вверх: — Кто не любит Ирму — того вдует мой ослик Ширма! Мужик сперва от неожиданности улыбался, но поспешно убежал, резко меняя мимику на трагикомедию.

Глава 2. Встреча на Руставели

Увидев издалека это безумие на проспекте, я испугался, что моя подруга станет свидетелем этой жути. Я украдкой отбежал в сторону, попытался укрыться ближе к стенам Академии наук и перехватить её там. Но Ирма всё равно заметила меня. Она замерла и долго, завораживающе и с каким-то затаённым испугом наблюдала за мной сквозь расступающуюся толпу... Наши взгляды замкнулись. Я в спешке увёл мою подружку от этого места.

Но откуда ни возьмись — вынырнула чья-то твёрдая рука. Размахнулась и ударила нас ладонью, как мощнейшими, чёткими лопатами! Оттолкнула мою знакомую, притянула меня к себе, прижалась, поцеловала прямо в губы и заплакала: — Ромка... Заплакала громко, на всю улицу.

А я тогда как раз шёл с киносъёмок — снимали фильм «Тысяча и один рецепт влюблённого кулинара» с Пьером Ришаром в главной роли. Я там играл учителя музыки: в тонком французском кафтане, с красивым бантом с узором «огурец» и со своими длинными отращёнными кудрявыми волосами.

Ирма намотала эти мои отращённые, ещё кудрявые волосы себе на пальцы. Сперва обняла, положила голову мне на грудь, а потом вцепилась за борта моего лёгкого пальто и стала трясти, стараясь приподнять: — Ромка, Ромачка... Ромка, Ромачка! За что меня жизнь так искалечила, Рома, за что?! Ромка, за что?! И долго, на весь город, кричала, срывая голос: — Ромка, Ромачка... За что меня так, а?! За что?! И снова обняла, прижалась...

И меня тут словно озарило. Я понял: она не сумасшедшая. Она просто мстит — мстит всем в этом городе, кого знает...

Подошла полиция, её аккуратно оттянули. Она плакала, и её увели. А я стоял и даже слёзы не вытирал — слишком глубоко прожгла меня эта её надломленность. Весь народ вокруг стоял и смотрел на меня, а у меня самого по щекам текли слёзы.

Моя подруга, растерянная и испуганная, спрашивает: — Рома... Откуда она тебя знает, а? Ром, ответь, весь народ на тебя смотрит! Кто она?..

Я снял свой французский платок, который был повязан вместо пышного банта, вытер им слёзы, аккуратно убрал платок обратно и тихо сказал: — У девки надломленная история. Но это не про нас... Пошли в ресторан. — В ресторан? — она вытерла мне глаза пальцами. — Ты уверен? — Да. — Ну тогда пошли... И всё-таки, кто она? — Да так... Это Ирма. Кто не любит Ирму — того вдует Ширма.

Я так и не сказал своей спутнице на свидании, кто такая Ирма. Не сказал про то, что она мне шепнула на ухо, пожаловалась: папы не стало, мамы тоже, а потом был выкидыш... Жизнь её была скомкана и надломлена. Я не мог ничего объяснить: губы сжимались сами собой, подбородок самопроизвольно дрожал, а по щекам рекой лились слёзы. Я просто стоял оцепеневший.

Давид почесал сначала почти лысую голову с огромным лбом, а потом небрежную новоявленную бороду и сказал: — Я бы никогда не рассказал такую мрачную историю. Кому такое надо? И где такое печатать? — Ты думаешь, эта история мрачная? — спросил я. — Ну конечно, конечно, эта история очень мрачная. Очень, — сказал Давид. — Кто это будет читать и зачем нервы портить? Зачем кому-то девушка в начале жизни с надломленной судьбой? — сказал, размахивая руками, новоявленный философ. — И я решил: ну, тогда точно надо печатать!



Я долго думал, зачем вообще всё это рассказывал.
Не ради смеха. Не ради жалости. И не затем, чтобы объяснить, какая она была.
Сила ущерба, который когда-то нанесли этой девчонке, не умерла.
Она не осталась внутри неё.
Она вышла и пошла гулять по улицам.
Каждому, кого Ирма касалась,
каждому, кто просто видел её в тот день,
она оставляла кусок того же самого.
Кому-то маленький. Кому-то большой.
А на меня этот ущерб повис навсегда.
Точно так же, как она сама в тот день повисла на мне — руками, волосами, криком и слезами.
Я не просто видел.
Я стал одним из тех, на кого чужая беда пересела и осталась.
Поэтому я и рассказываю.
Не про Ирму.
А про то, как чужой надлом умеет переезжать с человека на человека
и жить дальше уже в тебе.






© Ромео Габашвили 27