Золотой берег

Золотой берег
Судовая жизнь шла своим путём, полным неожиданностей.
Кораблёв случайно сбив кусочек ржавчины в шахте прибора, обнаружил течь в корпусе судна.
Что его туда занесло? Боцман, заговорив в салоне о Кораблёве, заметил:
- На СРТ раньше ходил, видно, чертежам не верит, любознательный, весь пароход, как бабу, прощупывает. А тут стоило чуть ковырнуть подозрительный прыщ коррозии, как забил тонкий напористый фонтанчик. Струйка воды Гвинейского залива описала ширинку стармеха. 
Всё это было бы смешно, когда бы не понадобилось забить в эту дырочку чоп. Кораблёв высвистал Арутчева, повелев ему найти срочно деревяшку, заострив её под конус. Арам пересуетился, принёс стармеху остроконечный чоп из деревяшки диаметром сантиметров двадцать.
- Ты поменьше бревна найти не мог, - возмутился стармех.
- Конец воткнём, а лишку обрежем, - достал из большого кармана комбинезона ножовку Арам.
Однако обрезать деревяшку не понадобилось. После удара по ней кувалдой, она улетела за борт, открыв здоровую пробоину. Вода со страшной силой ворвалась внутрь шахты, и пошла борьба за живучесть, не такая как на тренировке перед выходом в рейс, а настоящая, грозящая самыми дурными последствиями. На судне немедленно сыграли аврал. Первая аварийная команда стала заводить пластырь.
Кораблёв и Арутчев, промокшие до нитки, еле успели выбраться на сухую палубу. Пока заводили пластырь, вода уже стала и её заливать, подбираясь к каютам. Тонем! – закричал отсыпавшийся после вахты электрик, открыв дверь и увидев залитую водой палубу. Он явно запаниковал спросонья. Пластырь завели удачно. А дальше работа пошла как не надо, выявляя все упущения в подготовке к рейсу…
Когда Борисов с аварийной командой занялся откачкой воды, шланги оказались дырявыми. После того как их заменили, забарахлили насосы. Всё это из хозяйства Кораблёва. Но не мог же он всё проверить перед выходом в свой первый рейс на этом судне. Спрос должен быть со второго механика, да не время было выяснять, кто за что в ответе.
Когда, преодолев все трудности, осушили шахту и стали делать коробку на пробоине, цемент не схватывался, оказался не той марки. Пришлось побираться. Хорошо, отозвались свои – калининградцы.
Раненый, но боеспособный траулер продолжил промысел, нагоняя потерянные сутки… Сардина радовала глаз, серебря палубу блестящей под солнцем чешуёй.
- Сливать надо, - забеспокоился Шматков, ответственный за обработку улова. «Сливать» он говорил по привычке от работы с салакой в далёкой отсюда Балтике. В рыбцехе спешно обрабатывали сардину, забивая скороморозилки полными противнями. Шматков, спустившись туда, обратил внимание на недостаточную заморозку в камере левого борта. Сообщил рефмеханикуМетереву и тот пошёл искать Борисова. Пошёл… к несчастью.
Пришла беда - открывай ворота! Время майнать неприятности. Спустились они на борт парохода одна за другой, с виду случайности, да как бы не стали закономерностью…
Ещё недавно африканский берег маячил и манил, когда попадал в зону видимости. Только заход в порт не планировался рейсовым заданием. А очень хотелось посмотреть: действительно ли там Золотой берег, как называлась до недавней поры республика Гана. Борис мечтал сойти на этот берег, но совсем не так, как это случилось.
После вахты он загорал, раскачиваясь в гамаке рядом с новой буфетчицей. Но приятный разговор прервал рефмеханик Боря Метерев: «Не морозит правый борт. Наверное, ПРВ засорился. Поможешь прочистить».
Бориса насторожил иней на корпусе ПРВ. Принцип работы этого поплавкового регулирующего вентиля напоминает механизм сливного бачка. Но не вода там, а сжиженный аммиак. Видно, не всё Метерев правильно сделал по схеме. Пройти бы проверить. Так обидится же.
В ту минуту молодой Борисов не подумал об опасности. Что это было? Легкомыслие, халатность? Они спустились в рыбцех к скороморозилке в плавках, расслабленные африканской жарой. Рефмеханик, ответственный за безопасность машиниста должен был подумать о спецодежде и противогазе, но ни ему, ни Борису почему-то это в голову не пришло. 
Метерев бряцал ключами, подбирая нужный под размер гаек. Чёрная работа – откручивать их – дело Бориса.
Гайки поддавались туго, а когда их освободили, механик попытался отбить крышку и перекосил её. Борис ему сказал: «Перекури, я сам».
Механик отошёл к иллюминатору.
Двумя отвёртками Борис подцепил торцевую крышку, и жидкая обмораживающая струя вылетела с клубом аммиачного пара, ударила ему в лицо и растеклась по телу. Он непроизвольно прекратил дышать. Это спасло лёгкие. «Все отравятся…» – мелькнуло у него в голове. Он стал прижимать крышку, затягивая гайки на направляющих, не думая о коварстве разъедающего тело аммиака.
Нужна вода – как можно скорее промыть глаза. Ближе всего – гальюн. Бросая себе в лицо пригоршни воды, он увидел в зеркале некое подобие перекорёженного лица. Страшное это дело - ожог обморожением. Жуткое жжение вынесло его к басейну на палубу. Когда он  вынырнул из него, добытчики в ужасе отпрянули: никто не мог себе представить, как выглядит человек после химического ожога.
В лазарете судовой врач Маргарита не могла найти у него места для укола. Шприц выпал у неё из рук.
На помощь пришли Арам и токарь Женька. Арам справился с уколом, а Женька вентилятором стал обдувать тело Бориса.
– Больно? – спросил он.
– Как на сковородке в аду…
Женька продержался с вентилятором недолго, минут через двадцать потерял сознание. Маргарита привела его в чувство нашатырём.
Вскоре пришёл Григорий Арсентьевич, молча постоял и, уходя, сказал:
- Прибудет врач из французского военного госпиталя в Дакаре. Держись моряк, мы ещё вместе походим.
Капитан назвал его моряком, верит, что он выживет! От этих слов у Бориса боль как будто притихла.
Через короткое время к борту «Чернышевского» пришвартовался портовый катер. Молодой бодрый врач сунул ему в рот сигарету и сказал Маргарите: «Через трое суток всё станет ясно».
И трое суток дрейфовал «Чернышевский» на траверзе Дакара, ожидая труп Борисова.
Наверное, это было время длительного наркоза во избежание болевого шока.
«Семьдесят процентов кожи – ожог, не совместимый с жизнью», – говорили ему наши медики по возвращении на Родину. 
Борису повезло, в Дакаре работала французская противоожоговая экспедиция. Но основные проблемы, как выяснилось, были с глазами.
Ночь опустилась над его вожделенной экзотической Африкой. Он понял, что ослеп. Что же будет дальше? Уйдёт жизнь со всей её красой, погаснет небесная яркая лампочка – солнце. Господь выключил её, не уберёг его от роковой ошибки. Так жестоко наказал за легкомыслие.
Тогда ему, двадцатилетнему, конец света представлялся именно таким. Живы ли глаза – доктор проверял сильным лучом фонарика. И суждено было Борису снова увидеть красную землю. Хотя и частично, но зрение в Дакаре ему вернули. Там же залечили повреждённую кожу.
В госпитале его навестил эмигрант Пётр Бураков.  Борис в тот день, с ног до головы обмотанный бинтами, напоминал жертву пожара.
- Ты, как обгоревший танкист, - сказал Бураков, знавший о войне не понаслышке.
Сын белоэмигранта, покинувшего Россию в двадцатом году, он восемнадцатилетним пришёл во французское Сопротивление. Воевал в составе партизанского отряда, в секретной армии де Голля. Но в лагерь Руалье попал не как военнопленный. Он вернулся в Париж, выполняя специальное задание, и попал под общую гребёнку арестов подозрительных русских эмигрантов  вместе с отцом - заметной фигурой в белоэмигрантской среде. В начале войны таких активных эмигрантов – общественных деятелей, немцы старались изолировать на время проверки их лояльности и отношения к большевизму.
В лагере были представители русской элиты, именитые представители российского дворянства, писатели, музыканты, артисты.
Отец познакомил Петра с князем Романовским-Красински – сыном известной русской балерины Матильды Кшесинской.
Русские эмигранты жили в отдельном бараке, получали нормальную пищу, проводили вечера поэзии, музыки, вобщем, продолжали свою духовную жизнь.  А рядом была жизнь концлагерная, скорее не жизнь, а предсмертное существование. Из этих казарм людей отправляли в печи Освенцима .
Такую страницу войны открыл Борисову месье Бураков.
Через несколько дней его навестила дочь Буракова Мари. Невысокая, круглолицая блондинка, она обаятельно улыбалась Борису. Его вид её не смутил, напротив, видимо, вызвал сочувствие. Она принесла фрукты и завёрнутый в фольгу аппетитный кусочек мяса.
- Надо, месье, это кушать пока горячо, - сказала она с акцентом, ударяя на о.
Борис стал неторопливо есть, окуная золотистое бёдрышко в соус.
- Вкусная курочка, - сказал он, обтирая салфеткой губы, разъедаемые острой приправой, только позавчера с них отпала послеожоговая корка.
- Так это не есть курица. Это лягушка, - рассмеялась Мари.
- Всё равно вкусно, - утешил он скорее себя, чем девушку. Подумал, облизывая свои саднящие губы: будет о чём мотылям рассказать.
Богу в уши, что -ли, это попало. Нежданно-негаданно заявился в госпиталь Арам.
- Ты как снег на голову африканца, - удивился и обрадовался Борис, - как тебе это удалось, представить не могу.
- Мы со стармехом уговорили кэпа. Да ладно, детали потом, рассказывай как ты тут. Арутчев, достал бутылку вина и стаканчики, рюкзачок всякой снеди, - распотрошил Арсентьич начпрода.
- Кайфую, эмигранты лягушками подкармливают. Очень съедобно, у французов губа не дура, ответил Борис, - а кожа на мне заживает, как на собаке, остался только более глубоко прожжённый участок на бедре. Так что хоронить меня в море не придётся.
- Не понимаю гроб-юмор. Никто не сомневался, что ты выживешь, - сказал Арам.
Борисов ещё неделю пролежал в госпитале Дакара, но поскольку в Сенегале не было представительства нашей страны, его на попутном судне решили доставить в порт Такоради – той самой Ганы, о которой он мечтал.
В Дакаре забыли забрать в местной полиции его паспорт моряка, и никто никому об этом не сказал. Так не должно было быть, но случилось. Позже это аукнулось…
В портовом госпитале Такоради, принимавший Бориса врач, – поляк Закржевский, удовлетворился справкой дакарских коллег и даже не спросил о других документах. Впрочем, Борисов и в страну пришёл нелегалом – на шлюпке с траулера, не проходя никакой контроль.
Доктор Квартукоме, обнажая в улыбке ослепительно белые зубы большегубого рта, сказал:
- Случай тяжёлый, но не смертельный, после лечения останутся небольшие шрамы на коже. С глазами сложнее, что сможем - сделаем.
Узнать бы о нём побольше, подумал Борис. Доктор Закржевскийзаметил, что у Квартукоме московское образование. Скорее всего, разговорить его не получится – дел у него в госпитале по горло, да и важный он с виду, на больных европейцев смотрит свысока.
А Борисов, как только ступил на берег Ганы, решил всё сохранять в дневниковой памяти. Потом он напишет об этом. Одно ясно - название будет с прежним именем этой страны. Не их-за португальцев, пришедших сюда некогда за золотом. Он будет искать золото в душах аборигенов.
О чём он писал тогда в дневнике?
Борис открыл общую тетрадь, благодаря себя за детали, о которых уже и не вспомнил бы.
На первой странице крупными буквами выведен заголовок: «ЗОЛОТОЙ БЕРЕГ».
Одноэтажный госпиталь уютен и прохладен. Насколько я понял, палаты здесь называют комнатами. В нашей - четыре кровати, где по-нашенски поставили бы шесть, если не восемь.
Мой сосед Ан-Ан принёс охапку журналов и несколько книг. Это были рекламные издания, американский «Синема», детектив с кровавой обложкой и морской роман, украшенный парусником. Журналы, конечно, пёстрый, многоцветный рекламный мусор, но мы копаемся в нём, чтобы как-то убить время, которое тянется одинаково долго в госпиталях, независимо от места нахождения.
Я подхожу к стеклянной стенке жалюзи. Долго смотрю на сказочно большие цветы вокруг стройных пальмовых стволов.
Ан-Ан – машинист портового крана - спрашивает:
- Африка хорошо? - и в глазах его загораются все цвета джунглей.
Отвечаю:
- Хорошо! Но Россия для меня лучше!
- Россия холодно, - он приподнимает воротничок халата: мимическая сценка «Сибирь». Потом распахивает полы халата, обнажая мощную грудь:
- Африка, бананы, ананасы, манго, пальмовое вино! Что ты в мире видел лучше Африки?
В комнату входит Самуил Атен. Кладёт на стол большую стоклеточную доску.
- Играй, показывай, - говорит он мне, сопровождая весёлым взглядом рассыпавшиеся шашки. Объясняю условия игры, насколько могу, подробно.
- Стоп, финиш, - прерывает он меня, - играем!
Первую партию я выиграл легко. Всё было просто и понятно игравшему впервые Самуилу. Начали вторую. В конце её у меня оставалась дамка, у него три шашки. Ход был его, но, как бы он не пошёл, шашки съедались дамкой. Только ходить он не собирался, а ждал моего поздравления с первой победой.
- Твой ход, - напомнил ему я, недоуменно глядя на его протянутую руку. Он тоже вопросительно смотрел на меня: чего, мол, русский товарищ не понимает. Такая простая игра, сам меня учил. Он погрозил мне пальцем, как шаловливому ребёнку:
- Ноу, мистер, ноу! Финиш! У тебя одна, у меня три! Сдавайся, - поднял он вверх руки. Чем дольше я объяснял ему, что игра в таком положении не завершается, что моя шашка – дамка, тем громче он смеялся, показывая, что моя и его шашка одинаковые. Будь у нас шахматные фигуры, можно было бы показать, как пешка становится королевой, ферзём. Самуила поддержал Ан-Ан, смеялись они в унисон.
- Матч – реванш, - предложил я, чтоб доказать, кто смеётся последним, будучи уверенным, что и без выхода пешек в дамки, выиграю. А не тут-то было! Самуил находчиво развивал комбинации, когда, отдавая одну шашку, получал две, или за две – три. Выиграв все партии, он дружелюбно постучал меня по голове, заключив, что для бизнеса она не годится.
Ан-Ан принёс новую охапку журналов.
- Для Мигеля - маленького испанца, - ответил он на мой удивлённый взгляд: ведь ещё предыдущие не кончились. Низкорослый, узковатый в плечах испанский моряк, знал десяток английских слов, которые выговаривал с трудом. Это создавало определённые трудности и всё же мы понимали друг друга. Язык мимики и жестов доступен всем. А мимика у него была богатейшая. Так мы узнали, что живёт он в Мадриде, в моря ходит из Амстердама на пароходе под голландским флагом, имеет одну жену и много детей. Сказал «много», может, забыв, как звучит цифра. Нашу комнату он назвал интернациональ-рум, развёл по сторонам руки и свёл пальцы вместе, показав язык. Я догадался: так он показал - тут всё общее, нужен только один для всех язык. Он отвёл душу с появлением у нас итальянского моряка Лучано. Они проговорили полдня на родственных языках.
Потом мы узнали, что Лучано поступил в госпиталь долечивать жёлтую лихорадку, ходит механиком на рыболовном траулере, любит и поёт неаполитанские песни. Четыре часа – время посещения больных, хотя здесь ограничений на посещения нет. Но по выходным наплыв большой. Госпиталь заполняет шумная многонациональная толпа. Большинство ганцы. Одежда гостей самая разнообразная. Традиционное кенте – длинный кусок материи, которым обёртываются наподобие римской тоги, модные европейские костюмы, шорты, миссионерские сутаны.
Ан-Ан знакомит меня со своей семьёй. Трудно определить кто старше тут, кто младше. 
Это его жена, и это его жена, сыновья, дочки, родня, соседи. Всех наберётся больше двадцати. Имена запомнить невозможно…
Ан-Ан, похлопывая меня по плечам, с гордостью говорит на английском:
- Мой русский друг, моряк. В ответ все приветливо разулыбались, а он стал что-то им говорить уже на своём языке того. Улавливаю только знакомые слова: Россия, спутник, Гагарин. Видимо, он рассказывает то, что знает о нашей стране. Закончив свой монолог, обращается ко мне:
- Это я о тебе и твоей стране говорил. Это все, все очень хорошие люди! В Секонди у меня большой дом, там живёт моя семья. Рядом дома поменьше – там живут друзья, которые мне как семья. Пришли они сюда, обеспокоенные здоровьем соседа.
Как жаль, что нет у меня с собой фотоаппарата. Какой мог быть красивый снимок! Гости Ан-Ана так живописны, особенно старший сын, атлетически сложенный, в дорогом кенте. Рядом дочь в европейском платье и другой сын в белых шортах… Представляю это африканское дефиле, - эти фигуры на подиуме. Никогда не думал я о красоте чёрного тела на фоне тропического разноцветья под африканским солнцем. Хотя почему на фоне природы? И в обычной обстановке можно залюбоваться, а то и возбудиться необычайно красивыми формами ганаянок.
Взять, к примеру, нашу медсестру Элизабет. Когда она первый раз принесла мне и поставила на тумбочку песочные часы с маленьким термометром, который ставится под язык, я чуть не проглотил его, засмотревшись на неё. Песочек высыпался быстро, она нежным движением высвободила термометр, погладив меня по щеке. С тех пор она заходила к нам как праздник. Все к ней были неравнодушны. Мигель всегда старался к ней «нечаянно» прикоснуться, – если Элизабет отбелить, она станет мисс Вселенная! 
- Она и такая может победить в конкурсе красоты, - заметил Самуил Атен, - но почему-то это её не интересует.
К ужину все разошлись. На меня навалилась усталость. Много было встреч. Друзья знакомили со мной своих гостей, скрашивая моё одиночество в день открытых дверей. Я пропотел до нитки, поскольку часто выходил с ними во двор госпиталя в духоту солнечного дня. Взяв сменный халат, я пошёл в душевую комнату, довольно просторную и прохладную. Дверь здесь, в мужском блоке, никто не запирает. Раздевшись, хотел было включить душ, но дверь отворилась и с полотенцем в руке вошла Элизабет в лёгком халатике. Его она надевает, уходя с работы. Смущённый, я закрыл руками своё половое хозяйство. Она, глядя на мои застенчивые руки, звонко засмеялась:
- Мистер Борис! Всё хорошо! Я совсем не испугалась. Медицина не боится, а лечит такие органы –у белых  и у чёрных…
Она повернулась, чтобы снять с вешалки использованное полотенце.
Улучив момент, я потянулся к халату, но тут же вернул руку на место и застыл в позе скульптуры Аполлона.
Элизабет, не повесив свежее полотенце, шагнула вперёд, глядя на меня искрящимися глазами. Рот её слегка приоткрылся, большие влажные губы подрагивали...
Она выпустила из рук полотенце.
Тело моё ожило, тёплый прилив крови снял с него скованность и под рукой я ощутил энергетическое наполнение того, что уже не прикрыть.
Наверное, моё лицо выражало волнение и неудержимую страсть.
Руки сами потянулись к её груди, упругую округлостькоторой я так часто ласкал глазами.
Она нежно пальцами обхватила отвердевшее влечение. Вторую руку переплела с моей.
Сердце моё учащённо забилось, оно готово было впрыгнуть под халат Элизабет. Неужели сейчас произойдёт то, о чём и мечтать я себе не позволял.
Рука моя, дрожа, скользила по глянцу её чёрной кожи. Мои губы, целуя шею, приближались к её большим пьянящим губам.
Она крепко прижала мою руку к возбуждённому соску своей груди, чувственно напрягла пальцы на своей опущенной руке.
Не дожидаясь пока я дойду до губ, она одарила меня своим поцелуем – жгучим, страстным, африканским. То, что мы называем «взасос», в сравнении с ним поцелуй воздушный. Ошалелый, подталкиваемый бесноватым языком Элизабет, я утопал в страстном омуте её рта.
Но у последней черты она прервала бег страсти, отстранилась, с придыханием сказала:
- Стоп, мистер Борис! Вы должны знать, сколько я стою. Это не дорого, всего пятьдесят долларов.
Во мне мгновенно включился холодный душ. Меня привезли в госпиталь с пустыми карманами. Валюту экипаж не получал, да и заход не планировался…
- Пятьдесят долларов, мистер, - повторила она, уловив растерянность в моём лице.
-О мисс! Нет у меня, ни цента нет!
Всё у меня опустилось - в душе и теле.
Элизабет сказала:
- На нет и минета нет!
Она не понимала, как это белый моряк, может быть бедным и тотчас потухла. Любовь без материального стимула ей была не интересна.
Не стал я рассказывать друзьям о происшедшем... Будь у меня валюта, конечно, не пожалел бы, чего лукавить.
Как быть с этим эпизодом, когда «Золотой берег» дойдёт до публикации? Показать себя морально устойчивым советским моряком, или представить всё как было, не включая никаких ограничителей. Ловлю себя на мысли, что самому интересно смотреть на себя и других со стороны без прикрас.
«Не надо над рукописями трястись», говорил Пастернак. А я уже стал больше доверять дневниковой памяти, чем своей. Страницы ежедневных записей будто разговаривают со мной…
За окном серо-непроглядный ливень – настоящий, тропический, с крыши льёт водопадно.
- Такоради может умыться, Секонди может умыться, - со вздохом говорит Самуил Атен, упорно пытающийся уложить свои жёсткие кучерявые волосы в некое подобие современной причёски.
Примерно через час он выходит победителем в своей борьбе с природой. Самуил по-женски придирчиво рассматривает себя в маленьком зеркале, улыбается. Сейчас ему захотелось поговорить о женщинах.
- Есть у тебя жена, дети? - спрашивает меня.
- Нет, Самуил, - отвечаю.
- Понимаю, денег нет, - произносит он сочувственно, выражая сострадание лицом.  Объясняю:
- У нас жена не покупается, выкупается только в свадебной игре.
- Очень хочу жениться, - сознаётся он, - но не хватает денег на невесту. В Гане не так, как у вас. Но я не унываю, наша Гана начинает по-новому жить.
Приходит Мигель, напоминает, что пора идти к доктору. В небольшом холле на шезлонгах больные дожидаются своей очереди к врачам. Мы занимаем свободные места. Самуил отмечает то, что нам невдомёк:
- Сейчас белые не ходят к врачам без очереди.
Это, надо понимать, штрих жизни новой Ганы. Доктор Кваркупоме моим состоянием доволен. Процесс выздоровления идёт быстрее, чем он предполагал.
- Скоро в свободное плавание, - говорит, доброжелательно улыбаясь. От врачей возвращаемся вместе.
- Идут люди двух материков, трёх наций, - говорит Самуил.
- О, падре, - восклицает испанец, первым войдя в нашу комнату.
Он увидел знакомого ему миссионера. Молодой, высокий голландец с подвижным, красивым лицом, пришёл проведать моряка, который ходит под флагом его страны. Заодно решил поинтересоваться, не нуждается ли мистер Борисов в божьей помощи.
Я гордо ответил:
- Русские моряки на Бога не надеются.
- Все атеисты? - удивился миссионер.
- Почти все, - сказал я.
На следующий день интернационал-рум отмечал мой день рождения.
При посещении меня в госпитале Дакара Арам набил мой рюкзак всякой снедью под завязку. Видно, выдавил из НЗ начпрода всё, что возможно: вино, баночки чёрной и красной икры, шпроты, сыр, колбасу. Было чем стол накрыть. После добавления связки бананов, манго и ананасов, он стал ломиться от яств. Соседи мои веселились, шутили, хвалили вино и закуску. Запомнилось, как смеясь, Самуил спрашивал, на каких деревьях растут шпроты, как Ан-Ан, делая серьёзным лицо, заявлял:
- Чёрную икру белым людям есть запрещено!
- Чёрная икра для чёрных, красная для белых, - подвинул баночку лососевой итальянцу Самуил.
- Чоп–Чоп, - послышалось из коридора. Это означало время ужина.
В первый день в госпитале никак не мог понять сопровождение еды этим словом. На английском чоп – означает рубить. Оказалось, некоторые африканцы употребляют его как ам-ам/ням-ням.
Горячее стало финальным блюдом нашего пиршественного стола. До отхода ко сну оставалось два с половиной часа, но на веселье их хватило.
Знатными получились мои африканские именины, они стали и моим вечером прощания с госпиталем, который я покину через несколько дней. За это время должен был решиться и мой вопрос: уйду ли на промысел, или вернусь на родину. В эти дни ко мне собирался приехать наш консул, а пришли непредвиденные гости.
В тот день мы с Самуилом прогуливались по коридору, когда в главном входе появился европеец во всём чёрном. Самуил обеспокоенно взял меня за руку и повёл в комнату. Не поняв зачем, я пошёл с ним.
Через минуту к нам вошёл этот человек, оказавшийся важным полицейским чином.
- Вы есть русский моряк? - обратился он к Мигелю, который не поняв его, побледнел, решив, что полисмен пришёл за ним. Он заговорил быстро-быстро на родном языке.
- Это испанец, - сказал Самуил.
Тогда незваный гость подошёл ко мне, поняв, что я тот, кто ему нужен: в комнате других белых не было.
Я предложил ему стул. Он извинился, что не смог заранее попросить меня о встрече, так сложилось - ситуация потребовала.
- Очень хорошо, что вы говорите на английском. Это облегчает нашу задачу решить вашу проблему, - уважительно улыбнулся он.
- Боюсь, моего английского недостаточно для серьёзного разговора. Хорошо бы позвать переводчика, - предложил я, подумав о свидетеле разговора, тему которого предвидел, зная о нелегальности своего пребывания в этой стране, - но, знаете, завтра ко мне приедет наш дипломат из Акры…
- Попробуем с этой проблемой справиться сегодня, хотя вы очень скромно оцениваете свои способности в английском, - сказал он, поднимаясь со стула, - я ненадолго оставлю вас, чтобы вызвать переводчика.
Ан-Ан был озабочен полицейским визитом. В полиции всё ещё оставались англичане, которым он не доверял.
- Надо тебе звонить послу, - сказал он с тревогой в голосе.
- Ещё не вечер, успею. Надо понять, что хотят от меня.
Ан-Ан что-то пробурчал про осторожность и ушёл. Когда он вернулся, у открытой двери замаячили соседи-ганцы. Он сел на свою кровать в поле их зрения. Двухстворчатая дверь всегда была распахнута.
- Теперь мы твоя охрана, - сказал он, наивно полагая, что если полиция вздумает меня забрать, ганцы смогут противостоять. Они же теперь хозяева страны!
Так ли он думал? Не знаю… Только мне так показалось в те минуты ожидания.
Мой важный гость вскоре вернулся с невысоким рыжим толстяком в длинных белых шортах и синей тенниске.
- Здравствуйте, - сказал он скандированно, будто только вчера выучил это слово, - мистер Бенг – начальник полиции Такоради хочет задать вам несколько вопросов.
- Слушаю мистера Бенга.
Начальник полиции теперь выглядел сосредоточенным. Мне понятно было, о чём он говорит, а время перевода давало возможность осмыслить свой ответ.
- Мистер Бенг спрашивает, готовы ли вы к отъезду в Советский Союз?
- Разумеется, готов, - ответил я, полагая что в посольстве нужные документы уже оформлены.
- Мистер Бенг обеспокоен вашим положением. Человека без паспорта закон не защищает, говорит он и предлагает вам свою помощь в приобретении документов.
- Но мне нечем оплатить такую услугу, - постучал я выразительно по карманам.
- Вы неправильно поняли начальника полиции. Речь идёт о нормальной человеческой помощи вам, попавшему в трудное положение. Мистер Бенг имел в виду паспорт.
- Паспорт моряка? Вы сможете его получить из Сенегала? – мне понятно было, что они совсем не это имеют в виду, но включил дурака.
- Нет, - переводчик сделал паузу и повернулся к Ан-Ану. Он указал ему на дверь, - вы можете выйти туда, к друзьям.
- Я должен уйти? - спросил меня Ан-Ан, недоуменно взглянув на гостя.
Чем его раздражает мой сосед? Что в нашем разговоре не для его ушей?
- Мне ты не мешаешь.
Гости переглянулись. Бенг утвердительно кивнул головой в ответ на немой вопрос коллеги и тот спокойно продолжил разговор:
- Мы можем похлопотать о паспорте Ганы, или английском, - переводчик сказал, уже не ссылаясь на мистера Бенга, - паспорт моряка невозможно получить до вашего отъезда. Надёжнее всего английский…
Мне ещё понятней стало, какого поля ягода этот владеющий русским языком иностранец, какая служба за ним стоит. Нас, перед выходом в рейс на эту тему просвещал майор КГБ.
- Мне нужен только паспорт своей страны, - сказал я, а с языка рвались слова: «серпастый, молоткастый советский паспорт», - и потом, вам же известно, как в посольстве оформляют свидетельства о возвращении на родину в случаях утраты документов. А то, что вы предлагаете, у нас называется «склонение к измене родине».
- Вы, наверное, готовите себя к карьере политика. Поэтому вам трудно понять, как мыслят и действуют свободные люди, и простое желание вам помочь, воспринимаете как провокацию. Может, когда-нибудь вы пожалеете об отвергнутой возможности дышать воздухом свободы. И, всё же, вы подумайте, у вас есть ещё немного времени, - сказал переводчик, передавая мне визитку начальника полиции. Они извинились.
На их лицах читалась досада и сочувствие. Сочувствие не больному глазу, а больной голове. Но, куда деваться, если мы люди из разных миров. С уходом мистера Бенга тяжесть сгустившейся атмосферы в госпитальной комнате рассеялась, она снова оказалась в лучах яркого африканского солнца.
Самуил принёс корзину бананов и апельсинов. Зашли соседи-ганцы, о чём-то оживлённо переговариваясь на своём языке.
- Они беспокоятся за тебя, не хотят ли тебя забрать в полицию, - смеётся Самуил, - я им сказал: если бы хотели, забрали.
Он снова им стал что-то объяснять о российских людях. Видно, в английском они ни бум-бум. Радостно улыбаясь, они стали пожимать мне руку. Что там такое он им обо мне наговорил, непонятно. Он только знал о моём отказе от английского паспорта, но для ганцев, видно, в этом было больше удивительного, чем патриотичного. Хотя, к англичанам они относились по-разному: кто с благодарностью, кто с недоверием.
Дружески обнимаю ганских друзей при прощании.
На том и закрываю последнюю страницу африканского дневника. Гуд бай, Золотой берег!
Вкусен плод манго, особенно в жару с холодным мороженым. Можно привыкнуть к кокосовому молоку и от пальмового вина захмелеть можно. Хороши пальмы, гигантскими стрелами с изумрудным опереньем впивающиеся в синь неба.
Но месяц экзотики – это более чем достаточно, чтобы соскучиться по нехитрым солёным огурчикам и начать вспоминать клёны и каштаны.