Йога на крыше, или мой аполлон. Часть1

 


    «Красивое тело могло привлечь мой взгляд, но только красивый ум был способен лишить меня рассудка»

 В Century City даже спортзал умел притворяться красивой сценой.

Он прятался на верхнем этаже мола Westfield — среди пальм, светлых террас и отражений в воде. Внизу шумел Лос-Анджелес, спешил по своим делам, а здесь, за высокими окнами, город будто отступал на шаг. Солнце скользило по стеклу, по гладким поверхностям, по людям в безупречной спортивной форме. Всё вокруг казалось продуманным до мелочей: даже случайная встреча здесь могла выглядеть как начало фильма.

Я приходила туда тренироваться. По крайней мере, так я себе говорила.

В тот день за окнами лежал привычный Лос-Анджелес — широкий, яркий, немного рассеянный. А внутри всё было собрано, отточено, почти безупречно. Люди двигались между тренажёрами, отражаясь в зеркалах; музыка растворялась в ровном гуле зала.

Это случилось в тот день, когда я особенно тщательно проверяла зал на отсутствие Антона. Я поглядывала по сторонам, делая вид, что просто выбираю удобное место, хотя на самом деле проводила разведку: вход, зеркала, дальний угол, дорожки, стойка с гантелями.

Антона не было.

Я уже почти успокоилась и решила, что сегодня смогу нормально потренироваться, когда вошёл тот самый Аполлон.

Сначала в зеркале мелькнуло движение — и я увидела кроссовки. Точно такие, как у меня: яркие, почти светящиеся, лимонно-зелёного, флюоресцентного оттенка. Потом — его самого.
Он был, пожалуй, самым красивым «движением» в этом царстве мышц и самолюбования.
Совершенный, загорелый, собранный — будто его не просто одели, а тщательно создали для этой сцены.

На нём была чёрная форма Equinox — такая, как у всех тренеров. Но на майке значилось: Advanced Coach. Я поняла это как самый высокий уровень: почти главный тренер, первый среди своих. Возможно, это тоже сыграло свою роль. Статус, как ни крути, тоже входит в уравнение первого впечатления.

А потом я заметила: мы одеты почти одинаково.
Вернее, заметила не я — моё сердце.

Чёрная форма. И зелёный «светофор» на ногах.
Одинаковый вкус? Совпадение? Моё сердце уже решило, что это знак.

Я всегда верила в знаки и цветотерапию — в то, что цвет способен менять внутреннее состояние, задавать телу направление раньше, чем это успевает сделать мысль. Чёрный собирает, защищает, очерчивает границы. А зелёный — особенно такой яркий, почти электрический — словно сигнал светофора: вперёд. Движение. Жизнь. Мотивация. Ускорение.

Мои кроссовки будто говорили за меня: «Стой. Смотри. Но не отступай».

И вот он.

Почти статуя Микеланджело.

Почти — потому что дышал.

На Антона он был совсем не похож. Разве что голени — такие же слегка кривоватые. Вот это, видимо, моя Маниту! А икроножные, скажем так, не стремились перетянуть на себя внимание.

Зато взгляд…
 
Для серьёзных отношений я никогда не выбирала мужчину по внешности. Скорее, наоборот: слишком красивые лица  меня настораживали. А чрезмерно накачанные, с идеально прорисованными мышцами, даже немного пугали — мне чудилось в этом что-то нарциссическое, почти болезненное.
Моим главным афродизиаком всегда был интеллект.
Но тогда моё сердце ничего не выбирало для будущего. Оно не строило планов и не задавало вопросов. Оно искало красоту — как короткое убежище от мыслей, от тревог, от необходимости всё просчитывать. Ему хотелось просто восхищаться, позволить себе «влюбиться и забыться» — хотя бы на одно мгновение.

Еще я не хотела, чтобы мной кто-то руководил. Когда-то я получила образование тренера и прекрасно умела командовать собой сама. Знала, как держать корпус, распределять нагрузку, заставлять мышцы работать, даже когда они уже просили пощады.

В Equinox к абонементу предлагали несколько бесплатных тренировок с инструктором . Я попробовала — и после трёх занятий  решила, что мне лучше заниматься самой. Ничего неприятного не случилось. Просто — там было «неочём».

Но в тот день мои собственные команды постоянно сбивались.

Я брала гантели, поднимала их, считала повторения — и всё равно поглядывала в его сторону. Не прямо, конечно. Из-под руки. Из-под ресниц. Так, чтобы в любой момент можно было сделать вид, будто я просто контролирую технику.

Он тренировал парня  совсем рядом.

И вдруг посмотрел на меня.

Это было как в кино — слишком точно, слишком вовремя, слишком красиво, чтобы не показаться выдумкой.

Его глаза были горячими, почти горящими. Взгляд остановился на мне, пронзил — не коснулся, а именно прошёл насквозь, как стрела Амура, выпущенная без предупреждения.

А потом он резко отвёл глаза.

Не просто отвернулся — будто заставил себя это сделать. Будто кто-то внутри него сказал: нельзя. Не выдавай себя. Не задерживай взгляд. Не показывай интерес.

Или, возможно, я всё это нарисовала сама.

Но нет.

Не может быть.

Он пролетел через меня, как стрела Амура, а потом исчез в пространстве зала, оставив после себя только вспышку зелёных кроссовок , горящих глаз и ощущение, что воздух стал плотнее.

Спокойно заниматься я больше не могла.

Я пыталась вернуться к своим упражнениям, к своим командам, к своей дисциплине. Поднимала гантели, опускала, снова поднимала. Но тело уже жило в другом ритме.

Он больше не смотрел.

И я, как всегда, начала расследование — иногда оно разрасталось до целой диссертации. Просто мне хотелось сначала понять, что происходит, и только потом решаться на шаг в неизвестность.

Очевидно, тренерам запрещено кокетничать с клиентками.

А вдруг он вообще не по женщинам? — мелькнуло у меня. Улика была железная: он тренировал какого-то парня. Да, следователь из меня так себе. Просто он был такой красивый — аж сладкий, — что мой мозг лихорадочно сочинял версии, лишь бы не признать очевидное: Я,кажется,влюбилась…

Нет, не может быть. В его взгляде было что-то… гетеросексуальное.. Я почувствовала: этот мужчина смотрит на меня именно как на женщину. Вот тут меня не обманешь.

Настоящую причину я узнаю гораздо позже. И она окажется совсем не такой, какую я сейчас себе представляла.

Когда я буду уходить, мы снова встретимся взглядом.

Я знала это с той же уверенностью, с какой знала, что не должна была ничего ждать.

Прошло полгода с тех пор, как я вообще не могла смотреть на мужчин. Мой взгляд либо скользил мимо них, либо задерживался только на тех, кто хоть чем-то напоминал Антона. Будто внутри меня был установлен один-единственный шаблон, и всё остальное не проходило проверку.

А этот был совершенно другим.

Противоположным.

Я почувствовала его ещё до того, как увидела. Как будто тело заранее уловило его присутствие: кожа покрылась мурашками, по спине прошёл холодок, а внутри вдруг вспыхнуло что-то горячее и живое.

Мы встретились глазами.

На этот раз ближе, когда я уже возвращалась в раздевалку.

Мир вокруг не исчез — это было бы слишком банально. Он просто отодвинулся. Звуки стали глуше, люди — размытее, а я вдруг почувствовала каждую клетку собственного тела.

Мурашки бежали по рукам. Сердце ударило так, будто хотело напомнить мне о себе после долгого молчания.

И я поняла: я всё ещё способна загореться.

Не вспомнить.
Не сравнить.
Не попытаться вернуть прошлое.

Загореться заново.

Его взгляд снова задержался на мне — всего на секунду, может быть, даже меньше. Но этой секунды хватило, чтобы внутри меня открылась дверь, которую я полгода держала запертой.

И вот тут я растерялась. На секунду — совсем. А потом вдруг поняла: если сейчас опять пройду мимо, ничего не случится. А вода, как известно, под лежачий камень не течёт.

— Вы тренер? — спросила я.
— Да, я веду тренировки Advanced.

— Вижу, — кивнула я на надпись у него на майке. — А что это значит?

— Что тренировка станет для вас настоящим челленджем.

Ну конечно. Именно это я и хотела услышать.

Моё желание заниматься самостоятельно к тому моменту куда-то незаметно испарилось. Мы обменялись телефонами — и назначили тренировку  на следующий же день.

Разошлись по раздевалкам: он ушёл в мужскую, я — в женскую. Между нами осталась стена — в паре её цвет становился мягким, будто сквозь него просвечивались наши желания.

В дУше было жарко и влажно. Пар поднимался к потолку, оседал на плитке и смягчал очертания всего вокруг. Горячая вода стекала по плечам, шумела, заглушая мысли. В воздухе смешивались запах чистого мыла и свежий, прохладный аромат эвкалипта.

Я стояла под струями и пыталась понять: настоящий ли это был взгляд или очередная постановка моего воображения.

А за стеной уже рождались его планы  о том, как провести йогу на крыше. Я тогда этого совсем не подозревала.

Но тело уже знало ответ.

Тело не умеет так убедительно лгать.

Тот самый.
Киношный.

Когда понимаешь: все твои чувства уже выстроились за ним в очередь, а ты сама почему-то даже не взяла номерок.

Я ещё могла отступить. Сделать вид, что ничего не заметила. Перейти в другой зал, выбрать другое время, снова спрятаться за своей предусмотрительностью.

Но я уже знала этот маршрут.

Сначала — страх.
Потом — сопротивление.
Потом — желание, которое становится сильнее страха.

Я прекрасно знала, что влюблённость — это прежде всего биохимия. Дофамин, окситоцин, адреналин… Целая подпольная лаборатория по производству иллюзий.

И всё-таки, согласитесь, довольно трудно обсуждать химический состав счастья, когда тебе кажется, что ты наконец встретила самого Аполлона.

Особенно если завтра у тебя с ним тренировка.

И ты уже знаешь, какие кроссовки наденешь.

Я снова стояла перед тем самым выбором: сохранить себя — или рискнуть собой ради чувства, которое ещё даже не успело стать реальностью.

И я, конечно, выбрала риск.

У меня есть правило: если мужчина увидел тебя на первом свидании в каком-то наряде, на следующую встречу нужно прийти в том же. Чтобы не выдать свою заинтересованность и не появиться в чём-нибудь специально выбранном.

Правда, тренировку свиданием назвать было нельзя. Но правило есть правило. Разумеется, форму следовало постирать, а причёску — освежить.

Единственное, что я решила изменить, — стратегию. Никаких разговоров о том что я сама себе тренер. Никакого сопротивления. На этот раз я буду слушать, что говорит advanced coach.

По крайней мере, я так решила.



ДВЕ НЕДЕЛИ Advanced-ТРЕНИРОВОК

Теперь мне кажется, будто все эти две недели он готовил меня к Бостонскому марафону.  Тренировки были такими насыщенными, что домой я возвращалась совершенно выжатой. Но уже после первых занятий почувствовала: тело меняется. Просыпались мышцы, о существовании которых я раньше даже не подозревала. Менялась осанка, движения становились увереннее. Казалось, каждая клеточка получила новую команду: проснуться, включиться, жить.

И тут конечно я вспомнила, что у мышц тоже есть память. Моё тело ничего не забыло: ни старых нагрузок, ни привычки работать на пределе. Стоило ему задать темп, как мышцы будто узнавали знакомую команду и включались одна за другой.

Он иногда смотрел на меня с удивлением:

— Ты что, марафонка?

— Когда-то я получила профессиональное образование тренера, — отвечала я с таким видом, будто предупреждала: если ты не перестанешь меня гонять, я сама возьмусь за себя. И тогда пощады уже точно не будет.

Аполлон нагружал меня так, словно готовил к олимпийскому финалу. Я уже задыхалась, а он совершенно спокойно добавлял ещё один подход.

А ещё менялся мозг. Стоило ему оказаться рядом, как привычные мысли куда-то исчезали. Я сосредотачивалась на его голосе, на коротких указаниях, на том, как он показывал движение. Он демонстрировал выпады, объяснял, как держать гантели и включать ягодичные мышцы. Спокойно, точно, без лишних слов.

В зале я замечала, как женщины провожают его взглядами. Кто-то задерживал взгляд чуть дольше, кто-то украдкой смотрел на него через зеркало. Он будто знал, какое впечатление производит, но никогда не пользовался этим. Со мной он держал дистанцию безупречно.

Я приходила на тренировки в закрытой одежде: олимпийка застёгнута до самого верха, никаких случайных намёков, никаких приглашений к игре. И он отвечал мне той же корректностью. Ни одного лишнего жеста, ни одного взгляда, который мог бы поставить меня в неловкое положение.

В этом и было самое странное сочетание: жгучий взгляд — и почти полное отсутствие слов; ощущение, что он видит тебя насквозь, — и безупречная профессиональная сдержанность.
Когда он показывал упражнение на ягодичные мышцы, мне иногда казалось, что он поглядывает на меня в зеркало. Хотя, если честно, вряд ли. В этом зале он повидал столько прекрасных «Gluteus» , что мой «Maximus» едва ли мог произвести на него впечатление.

И всё же Он сводил меня с ума.

Я бежала на очередную тренировку почти как на свидание — и всякий раз возвращалась домой с ощущением, будто зарядилась его энергией. Она была удивительной: сильной, спокойной, какой-то целительной. Я ещё не знала, что однажды назову его целителем. Это откроется мне позже.

Пока были только эти две недели — жёсткие тренировки через день. И настоящий челлендж.
 
               БОГ-ЦЕЛИТЕЛЬ

Аполлон.
Бог света.
Бог искусства.
Бог-целитель.
Бог желания.
И  именно он предложил провести йогу на крыше моего дома.

Я мгновенно всё поняла. Или решила, что поняла, — в моих романтических делах это часто одно и то же.

Территория моя.
Ритм мой.
Игра — почти на моих условиях.

Но за этой иллюзией контроля уже проступало другое.

Крыша — это не просто место. Это край. Высота. Пространство, где один неверный шаг превращает игру в падение.

Меня опьяняла сама идея: мы вдвоём, йога, небо, открытые сердца — и шанс…

Шанс узнать друг друга не среди чужих тел, а в тишине. Где ничто не отвлекает. Разве что мои мысли, которые в таких обстоятельствах обычно начинают работать сверхурочно.

Он предложил купить маты и гантели.

И в этот момент я поняла: всё действительно начинается.

Не в зале.
Не в кабинете психолога.
Не в моих фантазиях.

На крыше.

Там, где я согласилась  пригласить его на свою территорию — и где уже не получится спрятаться за чужими стенами.


Я возвращалась к себе.
Через него.
Через игру.
Через напряжение и трепет.

Впереди были крыша, йога, солнце — и, возможно, начало новой главы.

А может быть — новый способ разбиться. Остановить меня было уже невозможно.


            ЙОГА НА КРАЮ

Солнце клонилось к закату,
а я — к началу.
Мой дом находился совсем недалеко от Equinox.
Собственно, их объединяло многое: современная архитектура, стекло, бетон, строгая геометрия линий, безупречная продуманность деталей и даже крыши, предназначенные для того, чтобы время от времени подниматься над собственной повседневностью.
Только у Equinox с крыши открывался город.
А мой дом утопал в зелени.
Деревья подступали к нему так близко, словно природа когда-то согласилась уступить здесь место архитектуре, но с условием, что всё равно останется главной.
За плотными кронами угадывался Лос-Анджелес. Где-то внизу двигались автомобили, перемигивались светофоры, гудели моторы, жила своей бесконечной жизнью огромная городская машина.
Но стоило подняться на крышу — и всё это становилось далёким, почти ненастоящим.
Город продолжал существовать.
Просто впервые за долгое время я совершенно не нуждалась в его участии.
Сегодня здесь были только мы вдвоём.
Закатный свет касался парапета, скользил по стеклянным ограждениям, золотил листья деревьев. В этом тепле было что-то древнее и тревожно-прекрасное.
Коврики мы разложили рядом, лицом к заходящему солнцу.
Аполлон поднялся по лестнице с лёгкостью пумы.
На нём — тёмно-серая майка и чёрные шорты. Волосы ещё влажные после душа, несколько непослушных прядей упали на лоб.
В руках — гантели.
Ну разумеется.
Я-то наивно полагала, что мы собираемся заниматься йогой, а не готовиться к Олимпийским играм на моей собственной крыше.
— Ты готова? — спросил он.
И улыбнулся.
Не столько губами, сколько взглядом, который, кажется, и без слов знал, что я готова.
До кончиков пальцев.
До последней клетки.
И даже немного больше, чем следовало бы.
Мы начали с дыхания.
Он вёл.
Я следовала.
Вдох —
глубоко.
Выдох —
медленно.
Он говорил негромко. В его голосе была удивительная уверенность человека, который привык управлять не только собственным телом, но и пространством вокруг себя.
Сначала мы выполняли привычные асаны.
Тело помнило движения гораздо лучше, чем я ожидала. Мышцы откликались послушно, словно узнавали старую мелодию.
И всё же что-то изменилось.
Йога с ним была не про гибкость.
Про чувствование.
Про контакт.
Про доверие.
Про возможность отдаться движению без страха потерять контроль.
Он стоял за моей спиной, мягко корректируя положение рук.
Его ладони едва касались моих плеч.
Это было даже не прикосновение.
Скорее приглашение.
— Здесь напряжение. Расслабься.
Я послушно выдохнула.
— Не бойся опираться.
Как странно.
Иногда совершенно незнакомый человек произносит самые обыкновенные слова, а тебе вдруг кажется, что они имеют отношение не только к положению твоего позвоночника.
Я дрожала.
Не столько от желания.
От какого-то необъяснимого узнавания.
Он не торопил.
Не вторгался.
Не пытался приблизиться больше, чем требовало упражнение.
И именно эта сдержанность была самым невыносимо волнующим.
Над нами медленно темнело небо.
Последняя полоска солнца задержалась на верхушках деревьев, словно не желая оставлять нас наедине.
Потом исчезла.
И только где-то между кронами начали проступать первые городские огни.
После финальной шавасаны мы ещё какое-то время лежали рядом.
Молчали.
Слушали ветер.
Наше дыхание постепенно возвращалось к обычному ритму.
Я смотрела в небо и думала, что очень давно не испытывала такой странной смеси абсолютного покоя и совершенно неприличного волнения.
Мне казалось, что если он сейчас повернётся и скажет хоть слово, я упаду.
Не в постель.
В чувство.
Но он молчал.
А потом повернул голову и посмотрел на меня.
Я улыбнулась.
Не глазами.
Всем телом.
Так, наверное, и начинаются чувства.
Когда никто
не пытается их начать.

               
            ОГОНЬ ПОСЛЕ ЗАКАТА

Мы спустились вниз, когда вечер окончательно вступил в свои права.
В моём доме была одна архитектурная причуда, которую я особенно любила: открытый камин посреди патио, окружённый диванами, расставленными буквой П.
Никаких стен между огнём и небом.
Только пламя, мягкие подушки, строгие линии современной мебели и деревья, за которыми мерцал город.
Камин выглядел как приручённый костёр.
Древняя стихия, заключённая в безупречную геометрию хай-тека.
Я зажгла огонь.
Языки пламени сначала робко потянулись вверх, затем осмелели, переплетаясь друг с другом, отражаясь в стекле и полированных поверхностях.
Вечер пах тёплым деревом, чуть влажной листвой и чем-то неуловимо сладким, что оставляет после себя калифорнийский закат.

— Вино? — предложила я скорее по привычке.

— Я не пью алкоголь.
Это прозвучало так просто, что я даже не стала расспрашивать.

— Тогда у меня есть кое-что гораздо интереснее.

Я принесла комбучу.
И два высоких хрустальных фужера для шампанского.
Почему-то мне всегда казалось несправедливым, что красивой посуде полагается участвовать исключительно в алкогольных церемониях.
Я разлила золотистый напиток.
Тонкие струйки пузырьков побежали со дна фужеров вверх, вспыхивая крошечными искрами в отражении огня.
Они поднимались так торопливо, словно каждая пузырьковая жизнь была слишком коротка, чтобы тратить её на сомнения.
Мы чокнулись.

— За что? — спросил он.

— За равновесие.
Он улыбнулся.

— За умение его сохранять, — уточнила я.

В конце концов, нужно же было оставить себе хоть какую-то иллюзию самообладания.

Мы устроились на диванах у камина.
Не слишком близко.
Но и не так далеко, как следовало бы двум людям, которых формально связывали исключительно договорённости о физических нагрузках.
Огонь отражался в его глазах.
Они казались то тёмными, почти непроницаемыми, то вдруг вспыхивали тёплым янтарным светом.
Волосы уже высохли и слегка растрепались.
Без тренерской сосредоточенности, без команд, без необходимости постоянно демонстрировать идеальное владение собственным телом он выглядел иначе.
Моложе.
Мягче.
Живее.
Я вдруг поняла, что до этого вечера почти ничего о нём не знала.
Кроме того, что он невероятно красив, великолепно сложен и способен одним взглядом сбить мой внутренний метроном.
Сведения, конечно, существенные.
Но для полноценного знакомства несколько недостаточные.
Разговор начинался осторожно.
Мы говорили о городе, о спорте, о путешествиях.
Выяснилось, что он родом из Рио-де-Жанейро.
И тут многое встало на свои места.
В нём действительно было что-то бразильское — не столько во внешности, сколько в пластике движений, в лёгкости, с которой он существовал в собственном теле, в особенной музыкальности речи.
Он произнёс название родного города с той нежностью, с какой люди обычно произносят имя первой любви.
Рио.
Город, где океан соперничает с горами, где красота не нуждается в оправдании, а человеческое тело, кажется, с рождения знает, что такое ритм.
Я попыталась представить его мальчишкой на пляжах Ипанемы.
И тут же мысленно остановила себя…

Мы постепенно разговорились.
И незаметно добрались до территории, куда обычно не пускают посторонних.
Оказалось, что оба переживаем разрыв отношений.
Он сказал об этом первым.
Без подробностей.
Без драматических пауз.
Просто произнёс несколько слов, из которых становилось ясно: в его жизни тоже есть история, ещё не получившая окончательной точки.

Я ответила почти тем же.
Мы не называли имён.
Не выясняли, кто виноват.
Не устраивали привычной исповеди двух пострадавших, в которой один непременно должен оказаться жертвой, а другой — чудовищем.
Каждый из нас оставил своё прошлое за пределами этого вечера.
Мы лишь слегка приоткрыли две двери.
Ровно настолько, чтобы понять: за ними ещё не всё закончилось.
И, слава богу, не стали заходить внутрь.
В какой-то момент он совершенно естественно заговорил о своей бывшей жене и дочери.
И вот тут я испытала неожиданное облегчение.
«Йессс! Он—стрейт!»
Разумеется, наличие «бывших» отношений ещё ничего окончательно не доказывало.
Но моё воображение, успевшее за последние недели построить несколько весьма убедительных теорий о его недосягаемости, с готовностью ухватилось за новую версию.

По крайней мере, одна из гипотез благополучно отпала.
Оставалось выяснить главное.
Интересуется ли этот античный экспонат конкретно мной?
Но и этот вопрос я решила пока отложить.
Потому что дальше произошло нечто гораздо более опасное.
Он начал говорить об аяуаске.
И я обнаружила, что мой Аполлон, помимо всех своих анатомических достоинств, обладает ещё и весьма привлекательным интеллектом.
Вот здесь мне следовало насторожиться.
Красивых мужчин я всегда воспринимала с определённой долей скепсиса.
Слишком совершенная внешность нередко казалась мне своеобразной компенсацией за отсутствие чего-нибудь более существенного.
Но ум…
Моим главным афродизиаком всегда был интеллект. Красивое тело могло привлечь мой взгляд, но только красивый ум был способен лишить меня рассудка.
И, судя по всему, сегодняшний вечер начинал представлять серьёзную угрозу моему душевному здоровью.

        РАЗГОВОР О ДУШЕ

— Ты когда-нибудь слышала об аяуаске? — спросил он.
— Конечно. Но подозреваю, что знаю о ней приблизительно столько же, сколько большинство людей, никогда её не пробовавших.
Он рассмеялся.
И начал рассказывать.
О древних амазонских традициях, о растениях, из которых готовят церемониальный напиток, о шаманах, о странствиях сознания, о попытках человека встретиться с самим собой без привычных защитных механизмов.
Я слушала.
Сначала с любопытством.
Потом с удивлением.
А затем поймала себя на том, что уже совсем не рассматриваю его руки.
Что само по себе было событием.
Он рассказывал об аяуаске не как о развлечении или способе получить необычные ощущения.
Для него это была целая философия.
— Иногда человек годами носит в себе боль, — говорил он. — И настолько привыкает к ней, что перестаёт понимать, где заканчивается его личность и начинается эта боль.
Я смотрела на него поверх своего фужера.
— И что, какой-то волшебный напиток способен всё это исправить?
— Нет, — ответил он. — Не напиток. Человек сам должен проделать эту работу. Некоторые верят, что аяуаска помогает увидеть то, от чего мы обычно отворачиваемся.
Мне понравилось это «некоторые верят».
Он не пытался меня обратить в новую религию.
Не обещал чудес.
Не изображал просветлённого гуру в чёрных шортах.
Хотя, надо признаться, из него получился бы чрезвычайно убедительный гуру.
Особенно при таком освещении.
Он рассказывал о своём духовном наставнике, которого называл Местре Рафаэл.
«Местре» — мастер, учитель.
Я мысленно окрестила его бразильским папой римским. Не в смысле религиозной власти, конечно, а исключительно в силу моего таланта немедленно придумывать прозвища всему непонятному.
По словам Аполлона, Рафаэл проводил церемонии в кругу последователей этой традиции и пользовался у них большим уважением.
— Он говорит, что не нужно пытаться стать кем-то другим. Нужно понять, кто ты есть.
— И для этого обязательно ехать в Амазонию?
— Необязательно. Но иногда человеку необходимо оказаться за пределами привычного мира, чтобы наконец услышать себя.
Я усмехнулась.
— А нельзя просто выключить телефон?
Он рассмеялся.
Красиво.
Запрокинув голову, совершенно искренне, без тени той профессиональной сдержанности, с которой проводил тренировки.
Мне нравился его смех.
В нём было что-то мальчишеское, совершенно несовместимое с его олимпийской внешностью.
— Иногда можно, — согласился он.
— Вот и прекрасно. Начнём с менее радикальных методов просветления.
Он снова улыбнулся.
А я вдруг поняла, что мне необыкновенно приятно с ним разговаривать.
Не флиртовать.
Не пытаться понравиться.
Не подбирать слова, которые заставят его увидеть во мне женщину.
Просто разговаривать.
О вещах, которые действительно интересны.
Мы перескакивали с философии на путешествия, с человеческой природы на спорт, с прошлого на будущее.
Ничего друг другу не обещали.
Ни о чём не договаривались.
И всё же постепенно между нами возникало нечто, для чего я пока не хотела придумывать название.
Город за деревьями давно превратился в мерцающее созвездие.
Огонь в камине стал ниже.
На дне фужеров оставались последние золотистые капли комбучи.
И я заметила удивительную вещь.
Вечер продолжался, хотя все приличные основания для его продолжения уже закончились.

Йога состоялась.
Дыхание восстановилось.
Жажда была утолена.
Даже философский разговор о смысле человеческого существования мы успели провести.
Казалось бы, чего ещё?
Но никто из нас не собирался вставать.

Он чуть подался вперёд, положив локти на колени.
Я подобрала под себя ноги и устроилась удобнее.
Между нами оставалось достаточно места, чтобы назвать происходящее дружеской беседой.
И слишком мало невысказанного, чтобы самой в это поверить.

В какой-то момент ветер пошевелил листья над нашими головами, и несколько теней скользнули по его лицу.

Я вдруг посмотрела на него так, словно увидела впервые.
Уже не тренера.
Не Аполлона.
Не того прекрасного движения, которое несколько недель назад нарушило моё душевное равновесие в царстве мышц и самолюбования.
А просто мужчину.
Со своим прошлым.
Своими сомнениями.
Со своими ещё не зажившими ранами.
И с удивительно красивой способностью размышлять.
Вот тогда-то я и почувствовала настоящую опасность.

Потому что красивым телом можно любоваться на расстоянии.
А красивый ум неизбежно хочется приблизить.
И услышать ещё.
И ещё.
Пока не обнаружишь, что расстояние между вами сократилось совершенно незаметно.

Огонь догорал.
Город шумел.
Ночь медленно вступала в свои права.
А мы всё сидели.
Два человека, каждый из которых ещё совсем недавно пытался выйти из одной истории.
И, кажется, совершенно не собирался начинать другую.

А я вдруг поняла: я поднялась на крышу ради Аполлона. А спустилась, обнаружив, что у античного бога, помимо безупречного тела, имеется ещё и мозг.
И, как выяснилось, именно он представлял для меня наибольшую опасность.


Когда Аполлон уехал, я ещё долго сидела у погасшего камина.
В воздухе оставался едва уловимый запах дыма. На столике стояли два пустых фужера, а в моей голове продолжался разговор, который мы так и не закончили.
Мне не хотелось спать.
Мне хотелось писать.
Странное чувство, почти забытое за последние годы.
Я открыла ноутбук.
Белый экран вспыхнул в темноте, словно ещё один маленький камин, только вместо огня в нём должны были разгореться слова.
Я немного подумала и записала:
«Я поднялась на крышу ради красивого мужчины. А спустилась с желанием узнать человека, который скрывался за этой красотой».
Перечитала.
Улыбнулась.
Надо же.
Всего несколько часов назад меня интересовали его плечи, руки и совершенно неприличная геометрия мышц.
А теперь я пыталась подобрать слова, чтобы описать красоту его мыслей.
Похоже, дело принимало серьёзный оборот.
Я открыла новый документ.
И впервые за долгое время почувствовала не необходимость выплеснуть боль, не желание объяснить кому-то, почему всё произошло именно так, и даже не потребность разобраться в себе.
Мне просто захотелось рассказать историю.
Без обвинений.
Без оправданий.
Без заранее придуманного финала.
Историю о женщине, которая однажды поднялась на крышу собственного дома, чтобы заняться йогой с невероятно красивым тренером.
И неожиданно встретилась там не только с ним.
Но и с той частью самой себя, которую давно считала утраченной.
Я посмотрела на мигающий курсор.

И написала название:

«Йога на крыше, или Мой Аполлон».

Так началась моя первая Хапсказка.
Не с разбитого сердца.
Не с очередного мужчины.
А с возвращения к себе — и с эпиграфа:

«Лучший способ избавиться от искушения — поддаться ему».
Оскар Уайльд