Критика Психоанализа З. Фрейда. Поппер

УЛОВКА ПОППЕРА И ПАРАДОКС ФРЕЙДА:
ПРИРОДА КРИТИКИ ПСИХОАНАЛИЗА И ХАРАКТЕР РЕАКЦИИ НА НЕЕ
Степаненко Александр Давидович

(Фрагменты. Кратко.)

Из этого он заключает: наблюдения, в том числе клинические, которые предпринимаются для подтверждения теорий, являются их же интерпретациями, поэтому не имеют ценности...

...

Вывод Поппера следующий: «Это означает, что те «клинические наблюдения», которые, как наивно полагают психоаналитики, подтверждают их теорию, делают это не в большей степени, чем ежедневные подтверждения, обнаруживаемые астрологами в своей практике» [1, с. 246–248].

...

Последнее особенно волновало Поппера (собственно, он и сформулировал данную проблему), поэтому для установления истинности он предложил проверять теоретические построения не с целью их подтверждения, а с целью опровержения, причем опровержения не с целью опровергнуть, а с целью подтвердить наличие самой возможности опровержения, поскольку, согласно утверждению Поппера, любая научная теория должна быть в принципе опровержима, то есть хотя бы гипотетически должен существовать такой эксперимент, который может опровергнуть теорию. Если же такой возможности в принципе нет – тогда невозможно проверить и истинность; это как раз и ставит вопрос о целесообразности отнесения такой теории к разряду научных.



(Фрагменты. Более полно.)

Под градом критики
Критические высказывания в адрес Зигмунда Фрейда и его последователей по пово- ду отсутствия у психоанализа строгой методологической основы и, как следствие, его несоответствия фундаментальным критериям научности давно стали общим местом.
Крупнейшим «обвинителем» психоанализа, можно сказать, одним из пионеров в этой области стал Карл Поппер: не только, впрочем, психоанализа, но также и марксист- ской теории классовой борьбы – то есть, заметим, на острие атак влиятельного британца тогда оказались набравшие наибольшую популярность и при этом конкурирующие в том числе с его «критическим рационализмом» материалистические философские системы; но можно взглянуть на эту историю и так, что Поппер использовал слабые стороны психоанализа и марксизма для обоснования предлагаемого им самим подхода к переосмыслению метода демаркации научного знания.
Противопоставляя методу верификации метод фальсифицируемости, в основу которого им было положено обязательное наличие самой возможности опровержения (или фальсификации) любой теории (поскольку именно оно определяет также возможность проверки гипотез, а следовательно, установления их научного характера), Поппер настаивал на том, что психоанализ, в силу разрыва логических цепочек на стадии интерпретации наблюдений (в данном случае, клинических случаев так называемых «невро- зов»1) и вольности выводов, не предоставляет должного материала ни для верификации, ни для опровержения.
Сравнивая впечатления своих знакомых от идей Маркса, Фрейда и Адлера, Поппер заметил, что все они находились прежде всего под влиянием их «явной объяснительной силы» [1, с. 240]. По этому поводу он, в частности, писал следующее: «Казалось, эти теории способны были объяснить практически все, что происходило в той области, ко- торую они описывали» [1, с. 240].
По мнению Поппера, с попавшими под влияние идей указанных мыслителей слу- чалось своего рода духовное перерождение, раскрывающее глаза на новые истины, скрытые от непосвященных, в результате чего подтверждающие воспринятую теорию примеры они начинали видеть повсюду, а причины чьих-либо сомнений трактовали в рамках своей новой системы координат (несовместимость с классовыми интересами, подавленность и т.п.).
Поппер также утверждал, что упомянутые теории оказываются в итоге ориентированы сами на себя, поскольку все наблюдения «верифицируются» на основе уже сделанных утверждений; тогда как на самом деле те же самые наблюдения вполне могут служить подтверждением и совершенно иных построений. В качестве иллюстрации он приводил такой пример: и поведение человека, толкающего в воду ребенка с целью утопить его, и поведение человека, жертвующего собой ради того, чтобы спасти тонущего ребенка, можно с одинаковым успехом интерпретировать и в рамках теории Фрейда, и в рамках теории Адлера. Так, согласно Фрейду, первый человек страдает от подавле- ния, а второй достиг сублимации; согласно же Адлеру, и первый, и второй испытывают чувство неполноценности, только в первом случае человек пытается доказать себе, что способен на преступление, а во втором – что способен спасти ребенка [1, с. 241].
Теории Маркса и Фрейда Поппер сравнивал с теорией относительности Альберта Эйнштейна, где, согласно его оценке, дела обстоят иначе, поскольку предсказания вполне можно подтвердить экспериментами, а в случае неудачи эксперимента тем самым опровергнуть их; в то время как психоаналитические теории, по утверждению британского философа, являются и непроверяемыми, и неопровержимыми, поскольку «нельзя пред- ставить себе человеческого поведения, которое могло бы опровергнуть их» [1, с. 242].
Из этого он заключает: наблюдения, в том числе клинические, которые предпринимаются для подтверждения теорий, являются их же интерпретациями, поэтому не имеют ценности; настоящее подтверждение можно получить только из тех наблюдений, которые специально предприняты для опровержения теории [1, с. 247].
Вывод Поппера следующий: «Это означает, что те «клинические наблюдения», которые, как наивно полагают психоаналитики, подтверждают их теорию, делают это не в большей степени, чем ежедневные подтверждения, обнаруживаемые астрологами в своей практике» [1, с. 246–248].

...


Последнее особенно волновало Поппера (собственно, он и сформулировал данную проблему), поэтому для установления истинности он предложил проверять теоретические построения не с целью их подтверждения, а с целью опровержения, причем опровержения не с целью опровергнуть, а с целью подтвердить наличие самой возможности опровержения, поскольку, согласно утверждению Поппера, любая научная теория должна быть в принципе опровержима, то есть хотя бы гипотетически должен существовать такой эксперимент, который может опровергнуть теорию. Если же такой возможности в принципе нет – тогда невозможно проверить и истинность; это как раз и ставит вопрос о целесообразности отнесения такой теории к разряду научных.

...

Реакция психоанализа на критику
Ответная реакция психоанализа на обвинения в несоответствии критериям научно- сти, равно как и на иные нападки на него, идейно сводилась в основном к двум типам аргументации.
Для первого из них, полагает А.М. Руткевич, характерен был принцип ad hominem, а именно: «Противники психоанализа критикуют его из-за своих «комплексов», выска- зываться о психоанализе могут лишь те, кто его прошел» [5, с. 10].
Как утверждает Руткевич, часто критики психоанализа оцениваются его адептами как невротики или психотики, а иногда прямо обвиняются в антисемитизме, в чем, по его мнению, они напоминают сторонников тоталитарных идеологий или религиозных сект [5, с. 11].
Второй тип аргументации представляет собой попытки, охарактеризовав теорию Фрейда как набор интуитивных гипотез, провести параллели между психоанализом и теми великими прозрениями в области точных наук, которые предвосхитили будущие открытия и создали задел для дальнейшего прогресса.
Такой точки зрения, что важно, придерживался сам Фрейд. В частности, в «Восемнадцатой лекции» высказывается так: «...выдвижением бессознательного на первый план в душевной жизни мы вызвали самых злых духов критики психоанализа. Не удивляйтесь этому и не верьте также тому, что сопротивление против нас заключается лишь в трудности понимания бессознательного или в относительной недоступности опытных данных, которые его доказывают. Я полагаю, оно имеет более глубокие причины. В течение ве- ков наивное самолюбие человечества вынуждено было претерпеть от науки два великих оскорбления. Первое, когда оно узнало, что наша земля не центр вселенной, а крошечная частичка мировой системы, величину которой едва можно себе представить. Оно связа- но с именем Коперника, хотя подобное провозглашала уже александрийская наука. Затем второе, когда биологическое исследование уничтожило привилегию сотворения человека, указав ему на происхождение из животного мира и неискоренимость его животной природы. Эта переоценка произошла в наши дни под влиянием Ч. Дарвина, Уоллеса и их предшественников не без ожесточённейшего сопротивления современников. Но третий, самый чувствительный удар по человеческой мании величия было суждено нанести со- временному психоаналитическому исследованию, которое указало Я, что оно не является даже хозяином в собственном доме, а вынуждено довольствоваться жалкими сведениями о том, что происходит в его душевной жизни бессознательно» [6, с. 181].
Данную позицию развивали в дальнейшем и последователи Фрейда, например, австрийский психоаналитик Эльза Френкель-Брансвик, которая полагала, что, выходя за пределы сознательной деятельности, Фрейд объясняет разрозненные и непонятные действия, выстраивает между ними доказуемую связь. Так, она пишет: «С точки зре- ния логики бессознательные тенденции представляют собой частный случай латент- ных или «диспозиционных» характеристик, их можно сравнить с такими физически- ми характеристиками, как магнетизм» [7, с. 298].
Несложно заметить, что как в субъективном («диагностическом»), так и в объ- ективном («экстраполирующем») варианте реакция психоанализа на критику свиде- тельствует о весьма болезненном ее восприятии: выдвигая контраргументы, данное сообщество либо сразу «переходит на личности», либо оперирует категориями своей элитарности (недоступности для понимания не только широкому кругу лиц, но даже и интеллектуалам).

Уязвимость как следствие идентичности
При ознакомлении с вышеописанным дискурсом трудно отделаться от ощущения, что, помимо «уловки», существует еще какая-то причина того, что критиками психоанализа длительное время настойчиво выбиралось именно это направление «прило- жения усилий»: претензии к несоответствию критериям научности (вряд ли подобное можно объяснить одним лишь авторитетом Поппера). Возникает и еще ряд вопросов, например, таких: почему ни Фрейд, ни его последователи «не заметили» уловку Поппера? почему они по сей день не сумели эффективно затупить критические стрелы «демаркантов»? почему, в конце концов, они вообще посчитали нужным включаться в эту, довольно бесплодную, по фактическим результатам, дискуссию?
Ответ на эти вопросы может быть дан, если обратить пристальное внимание на специфическое «слабое место» классического психоанализа: наличие острого противоречия между содержанием концепции и мировоззренческой идентичностью ее создателя.
Что касается последнего, вспомним, что в «Будущем одной иллюзии» Фрейд без обиняков заявляет следующее: «Научная работа остается для нас... единственным путем, способным вести к познанию реальности вне нас» [8, с. 120]. Там же, недвусмыс- ленно провозглашая как примат научного знания, так и принципиальное отношение к вопросу о познаваемости, он заявляет: «Мы верим в то, что наука в труде и исканиях способна узнать многое о реальности мира, благодаря чему мы станем сильнее и смо- жем устроить свою жизнь» [8, с. 141].
Нет сомнений: существенное расширение спектра исследований структуры психического, которое подразумевает как сама гипотеза о наличии скрытых его частей, так и накопление и обобщение практического материала с целью выявить и сформу- лировать принципы функционирования бессознательного, Фрейд также понимает как научное исследование, то есть, по сути, он не делает различий между разработкой метода толкования сновидений и изучением нервных клеток спинного мозга. Более того, в «Тридцать пятой лекции» Фрейд откровенно признается в том, что всегда желал видеть психоанализ частью науки: «Думаю, что психоанализ не способен создать свое особое мировоззрение. Ему и не нужно это, он является частью науки и может примкнуть к научному мировоззрению» [9, с. 415].
Свою собственную задачу основатель психоанализа при этом формулирует как «распространение исследования на область души» [9, с. 400] или, иными словами, он признается, что рассматривает душу как материальный и, стало быть, полностью доступный познанию объект. Что неудивительно – ведь классический психоанализ вырос, с одной стороны, из естественнонаучной и медицинской, в том числе психиа- трической, практики Фрейда, с другой – из его естественнонаучного же, материалистического в своей основе, мировоззрения/
Вместе с тем, именно сформулированная Фрейдом гипотеза о наличии скрытой части психики (бессознательного), возможно, вопреки его собственному желанию, превратила психоанализ в глобальную систему (и теорию) познания личности, под- разумевающую к тому же тотальную экстраполяцию: на всех индивидов вместе и на каждого в отдельности. Восхождение на уровень структуры психики в принципе не могло уже подразумевать практическое соприкосновение только с душевными расстройствами – теперь речь шла о проблематике формирования личности: таким обра- зом, потенциальным клиентом психоаналитика или объектом изучения в психоанализе сделались и любой индивид как субъект, и индивидуальность как явление. Фактически Фрейд тем самым сделал заявку на становление «теории души», в известном смысле – и на установление дуалистичности ее, человеческой души, психофизической природы, однако на пути дальнейшего развития мысли в данном направлении – в рамках классического психоанализа – встал удивительный парадокс: свое смелое и, без- условно, эпохальное предположение Фрейд так и не сумел в полной мере примирить с собственным мировоззрением. Приблизившись сам и, вероятно, существенно при- близив все человечество к пониманию природы душевного, именно в этом Фрейд так и не решился признаться самому себе; наоборот, до конца своей жизни он фанатично стремился рационализировать бессознательное, выискивая различные возможности максимально сократить расстояние между ним и сознанием, а также так или иначе привязать содержание бессознательных процессов к конкретным материальным собы- тиям и явлениям; тем самым и весь психоанализ он фактически пытался так или иначе вернуть обратно в русло одновременно научной теории и медицинской практики.

Заключение
Приверженность Зигмунда Фрейда и его последователей сугубо научной картине мире (вернее, современным ему представлениям о природе научного знания – общеизвестно, например, его скептическое отношение к релятивизму, к философии в целом, а также не слишком высокая оценка творчества), неготовность уступить хоть какое-то место прочим формам познания («иллюзии») и, соответственно, граничащее с фанатизмом нежелание рассматривать собственные теоретические и практические изыскания вне области «научных исследований» стали основными факторами, сделавшим классический психоанализ весьма удобной мишенью для поборников соответствия критериям научности. С одной стороны, в силу особенности своего положения на стыке естественных и гуманитарных наук (а желание Фрейда считать его частью науки и медицинские корни психоанализа такому вовлечению весьма способствовали) психоанализ и оказался вовлечен в дискуссию о методологии демаркации научного знания в качестве «удачного примера» – вне всякой связи с его культурной ценностью и динамикой результатов соответствующей практики. С другой – психоанализ сам себя поставил себя в неравные условия, лишившись аргументов: не имея возможности ни подтвердить – в силу умозрительности – большинство построений, ни обеспечить их верификацию (и, соответственно, возможность опровержения) практическими ре- зультатами в силу характерного для гуманитарных областей знания отсутствия четких критериев результативности, он заведомо отмел саму возможность формулировать контраргументы вне позитивистской установки (поставив себя в один ряд не с физи- кой и химией, а допустим, с философией – ведь философию Фрейд тоже не приемлет, считая ее метод спекулятивным).


Источник:
"УЛОВКА ПОППЕРА И ПАРАДОКС ФРЕЙДА: ПРИРОДА КРИТИКИ ПСИХОАНАЛИЗА И ХАРАКТЕР РЕАКЦИИ НА НЕЕ"
Степаненко Александр Давидович
Источник: http://proza.ru/2025/01/13/1030