Сколиоз. 2

2.День №-1(продолжение)

Мама сразу начала обживать палату и первым делом распотрошила свой баул. Застелила обе кровати одинаковыми, специально купленными для этого случая комплектами постельного белья, даже попыталась взбить куцые больничные подушки. На прикроватную тумбочку накинула «весёленькую», по её выражению, скатерть с мишками, играющими в мяч, — как будто эта палата была для десятилетнего Мики, а не для шестнадцатилетней Жени. Мама тщательно проверила все ящики на наличие грязи и пыли. Кажется, она осталась довольна, но на всякий случай всё равно протёрла их влажными салфетками. Сложила туда принесённую из дома посуду.

Когда очередь дошла до холодильника, за Женей пришли. Девчонка примерно её возраста. Очень словоохотливая. Пока шли к процедурной, Женя узнала о ней всё: и что зовут её Мери, и что работает недавно, сразу после училища, и что, хотя работа ей нравится, задерживаться в медсёстрах не собирается — уже начала готовиться к поступлению в институт, и что замуж не хочет, хотя есть парень. Не замолкая ни на минуту, она профессионально, с одного укола, взяла у Жени кровь из вены и ловко расставила пробирки в специальную подставку с отверстиями.

— А вы… — начала Женя.

— Давай на «ты», ладно, — сказала ей Мери.

Женя кивнула и, прижимая ватный тампон к месту укола, осторожно поинтересовалась:

— Ты не знаешь, двухэтапная операция — это как?

— А у тебя двухэтапная? — спросила в свою очередь Мери.

— Не знаю, — Женя пожала плечом. — Нам не говорили.

— Раз не говорили, значит и не забивай голову ерундой. Вот ещё в баночку пописай, — Мери вручила Жене стерильный контейнер. — После сюда занесёшь, — она закрыла за ними дверь процедурной и, не давая Жене опомниться, поинтересовалась: — А тебя кто будет оперировать?

— КГ, — на автомате ответила Женя, ошалевшая от потока информации и резкой смены тем своей новой знакомой.

— Кто-о? — удивилась та.

— Ну Константин Георгиевич, — смутилась Женя.

— Значит, точно всё будет хорошо, — сказала Мери таким тоном, будто Женя уверяла её в обратном. — Он самый лучший! Таких, как он, просто нет! Ты про олимпийскую чемпионку, — Мери назвала имя, — слышала?

— Ну, — Женю сейчас больше волновало, куда запихнуть эту ужасную банку для анализов.

— Вот тебе и ну! Он её после аварии просто по кусочкам собрал. Да так, что она даже в спорт вернулась. Тебе о-очень повезло.

Ну да, повезло. Об этом все твердили.

«Это счастье, что оперировать будет именно Константин Георгиевич».

«У него всё расписано на месяцы вперёд»
.
«Он работает только с самыми современными материалами и использует самую передовую методику».

Всё это Женя не раз слышала в очереди перед кабинетом КГ, где всегда толпились люди. Иногда приходили целыми семьями, а может, даже кланами. Вваливались в небольшой кабинет врача с дядями, тётями, бабушками и младенцами, галдели, кричали, как будто это могло удлинить ногу, выпрямить неправильно сросшийся перелом, заставить ходить колясочника, вдавить на место выпирающий горб. Вскоре они все выходили по одному, оставляя с доктором только пациента.
Картина повторялась изо дня в день, просто с разными действующими лицами. Но всегда женщины усаживались на скамейки и тихо вздыхали. А мужчины, начав вполголоса обсуждение диагноза и методов лечения, спускались в больничный двор покурить.

Женя почти всегда приходила на приём с обоими родителями. Папа в своем не менее забитом, чем у Константина Георгиевича, графике умудрялся найти время для Женьки. И ей было от этого спокойно. Папа был надёжным. Он всё понимал без слов. И он сделал всё, чтобы всё получилось.

Когда две недели назад они зашли в кабинет врача со свежими снимками и хорошей новостью о том, что нужная сумма готова, тот полистал свой ежедневник и сказал:

— Двадцать девятое ноября устраивает? — он подмигнул Жене.

Внутри — то ли в желудке, то ли чуть выше — мгновенно возник комок и стал увеличиваться в размерах, мешая дышать. Удивительно: она же знала и ждала этих слов, а всё равно оказалась не готова. Вот она, новая точка отсчёта! Женя собралась и кивнула.

— Вот и прекрасно, — сказал КГ, достал из ящика стола маленький карманный календарик и что-то посмотрел в нём. Он вдруг помрачнел. — Двадцать девятого нельзя. Полнолуние.

Женька даже вытянулась от изумления. Профессор, светило, золотые руки — а верит во всякую ерунду. Он бы еще пасьянс раскинул или на кофейной гуще погадал.

Но Константин Георгиевич вовсе не смутился из-за своего «прокола». Он со всей серьёзностью стал сверять лунный календарь со своим графиком и через минуту объявил:

— Оперируем пятого декабря. И цифра такая красивая. Правильная.

Что было красивого и уж тем более правильного в цифре «пять» Женя не поняла, но дополнительная неделя жизни показалась совсем не лишней.

Женя вошла в свою палату и удивилась. Мама действительно успела её преобразить. Посуду и всякие мелочи типа салфеток-расчёсок убрала в тумбочки. А в небольшой шкаф слева от двери на две полки умудрилась разложить кучу всякого белья. Верхняя одежда, висевшая на крючках, совсем не бросалась в глаза. Мама даже застелила кровати мягкими пледами. Выглядело это довольно по-домашнему. И сама мама тоже была в домашнем. Не в таком, конечно, в котором с утра бежишь в туалет. А в таком, когда переодеваешься для гостей. Вроде: «Ой, а мы вас не ждали! Но мы всегда так ходим — причёсанные и в тапочках с непритоптанными задниками».

— Сдала? — спросила мама.

Женя в первую секунду даже не поняла, о чём речь, потом показала пустой контейнер для анализов и скривилась: «Почти».

— Ну отлично. Я потом сама отнесу, — сказала мама. И Женя обрадовалась. Одно дело тащиться по коридору с пустым контейнером — пусть даже не вызывающим сомнения в своём предназначении, и совсем другое — на глазах у всех нести банку с бултыхающейся в ней жидкостью.

— Переоденься, вымой руки и сядь поешь, пока можно.

Можно было только до шести — их предупредили. И с утра ни капли воды. Значит, надо наесться впрок.

Дверь их палаты закрывалась на замок. Но только чисто теоретически. На деле ни о каком личном пространстве в больнице не было и речи. Медсёстры и нянечки обычно врывались без предупреждения, ставили капельницы, возили шваброй и разговаривали громко, нисколько не заботясь о тишине и покое. Чтобы избежать непрошеных свидетелей, Женя сгребла в охапку свою одежду и пошла в ванную — она же туалет — переодеваться в мягкий спортивный костюм, соответствующий негласному больничному дресс-коду.

Пока она возилась с непослушными штанинами, умывалась и изучала своё бледное отражение в висящем над раковиной зеркале, мама разложила на столе принесённую из дома еду: всё на тарелках и блюдечках, а не на одноразовых пластиковых поддонах. Папа, который всегда был за практичность, купил их и ещё упаковку бумажных стаканчиков. Но мама всё равно сделала по-своему: умудрилась притащить чуть ли не половину столового сервиза. «Чтобы было, как дома», — сказала она.

«Последний завтрак приговорённого», а по времени так вообще обед, был и правда очень вкусным. Или так всегда, когда думаешь, что в последний раз?!

О последнем разе Женя задумывалась с того самого дня, как была назначена дата операции. Она ни с кем об этом не говорила, даже с родной сестрой. Анька сразу бы испугалась, решив, что Женя боится умереть, и начала бы успокаивать, убеждать, что всё будет хорошо. А она ведь вовсе так и не думала, разве чуть-чуть, особенно когда просыпалась ночью и не могла заснуть. Только тогда, и всё! А в остальные разы Женя просто знала, что после операции будет по-другому. Она заходила на всякие форумы, видела фотографии до и после. После было лучше, гораздо лучше. Смешно! Её ровесницы в интернете забивали в поисковик певцов и наряды, а Женя, как столетняя бабка, сидела на медицинских сайтах.

Сначала, когда КГ перенёс операцию на целую неделю, Женя вроде как расстроилась. Это как осуждённому добавить день, неделю, да пусть даже целый год жизни. Он же всё равно ни на секунду не будет забывать о том, что неизбежно случится. И отсрочка — не подарок, как многие думают, а настоящее наказание.

Но потом Женя решила извлечь из этого неожиданного бонуса пользу. Школу она отмела сразу. Во-первых, на её пропуски давно уже смотрели сквозь пальцы. А о том, что предстоит операция, мама предупредила классную ещё в начале учебного года — так какая разница, прогулять неделей раньше или неделей позже. Забивать же себе голову обсуждениями Томкиных новых сапог с высокими голенищами или поиском шутника, запершего географичку в кабинете, означало бы просто убивать время.

Женя вдруг отчётливо увидела, как оно бежит — песчинка за песчинкой. Как сначала незаметно, потом прямо на глазах увеличивается гора из упущенных возможностей, непринятых решений, отложенных на неопределённое будущее дел.

Она слышала где-то или читала — может, даже на тех самых форумах, — что, когда не знаешь, что делать, просто нужно что-то делать. Скорее всего эта фраза звучала не совсем так, но смысл был именно в этом.

Женя распахнула дверцы шкафа, выгребла всю свою одежду. С каким удовольствием она прямо тогда отнесла бы на помойку все эти бесформенные свитера и блузки. А вдруг… Закравшаяся мысль противной холодной струйкой стекла по кривой ложбинке её позвоночника. А что, если ничего не получится? Нет! Больше никаких натирающих корсетов, нарывающих мозолей на боках, никаких уродливых балахонов.

Брюки Женя сложила и вернула на полку. Подумав, положила обратно и остальное — всё-таки впереди ещё целых две недели. А потом — точно выбросит! Но вот этого — она расстелила на полу тонкую белую водолазку и клетчатую юбку в складочку — никогда в её жизни не будет! Никогда какие-то «коллективные интересы» не будут для неё важнее её самой.

В конце девятого класса, где-то в апреле, классная спохватилась, что им нужно достойно отметить окончание основной школы и выразить благодарность любимым учителям за их нелёгкий труд. Под это дело она принесла готовый сценарий «Последнего звонка». И все быстренько распределили между собой роли — вернее, слова смешных и не очень, рифмованных обращений к учителям. Потом встал самый важный вопрос: в чём выходить на школьную сцену.

— Белый верх, тёмный низ! — выкрикнул кто-то нетерпеливый, вероятно, намереваясь побыстрее закончить «модные переговоры».

— Опя-ять! — пронеслось по классу. — И «Б» и «В» будут в чёрно-белом.

Дискуссия растянулась почти на целый час. Мальчишки гоготали, отпускали дурацкие шуточки, девчонки обижались, кое-кто даже плакал, классная призывала к порядку. Женя была готова согласиться с любым вариантом. Корсет сильно давил, и единственное, что её сейчас волновало —когда же всё это закончится. Хотелось домой, чтобы хотя бы на полчаса избавиться от этого орудия пыток.

— Ну что ж, — подвела итоги классная, — по-моему, мы выбрали очень интересный вариант. Нешаблонный и весьма милый. У девочек белые водолазки и клетчатые юбки, а у мальчиков вместо юбок — клетчатые жилеты.

Класс взорвался от хохота.

— Посмотрим, как вы на экзаменах будете смеяться, — обиженно пригрозила им учительница.

Женя вместе со всеми сдала деньги на одноразовый наряд и благополучно о нём забыла… ровно до того дня, когда дома развернула свёрток с «обновкой». Нет, с размером не было никаких проблем. Женя была худенькой. Юбка даже болталась на талии. Но водолазка… Тонкая, облегающая.

— Мама! — закричала она из своей комнаты.

— Что случилось? —  прибежала та, на ходу вытирая руки.

— Разве это можно надеть? — Женя, полуодетая, трясла в воздухе белой тканью.

Мама взяла водолазку, помяла, растянула её на ладонях.

— Стопроцентная синтетика.

— При чём тут синтетика?! — Голос у Жени звенел от обиды — Я вот в этом должна пойти на уродский «Последний звонок».
Мама хлопала глазами.

— Не понимаешь, да?! — выкрикнула Женя. — Вот, смотри! — она натянула облегающую водолазку.

Мама уже и не помнила, когда дочь последний раз носила что-то обтягивающее. Всегда оверсайз, который призван был маскировать искажённый корсетом силуэт.

— У тебя же целый шкаф удобной одежды, — неуверенно произнесла мама.

— А надо в этом! — Женя сняла ненавистную вещь и швырнула её на пол.

— Эй, вас же с улицы слышно, — в комнату — как была, в обуви и с объёмной сумкой наперевес — почти вбежала Аня. — Что случилось?

Женя рыдала от бессилия, а мама глазами указала на скомканную водолазку. Когда до Ани дошло, в чём дело, она крепко обняла безутешную сестру и сказала:

— У тебя полно удобной одежды, — почти дословно повторила она мамины слова. — Надевай что хочешь.

— Да-а?! — всхлипнула Женька. — Это же «Последний звонок». Все должны быть в одинаковом.

Аня фыркнула:
— Да про этот «Звонок» забудут прямо на следующий день, если не раньше.

Слова сестры немного успокоили Женю.

 Но её решение прийти в своём не вызвало восторга среди одноклассников — точнее, одноклассниц. Мальчишкам было совершенно фиолетово, в чём кривляться на сцене.

Особенно возмущалась Тома, с которой Женя вроде как дружила, — во всяком случае они несколько раз бывали друг у друга в гостях и сидели за одной партой. Многие считали её самой стильной девочкой в классе, и этот сценический образ предложила именно она. Слова «коллектив» и «память на всю жизнь» прозвучали не меньше десяти раз.

— И не переживай так, — вполголоса сказала Жене Тома. — Издалека всё равно не видно.

В классе о болезни Жени знали все, но спрашивали и пялились только сначала. Потом привыкли и перестали обращать внимание, как будто она всегда была такой: негнущейся и со вздёрнутыми, как у птицы марабу, плечами. Только иногда кто-то из очень заботливых — в основном это были девочки — громко заявлял, что Жене нельзя двигать столы, тянуться вверх, наклоняться и всё в таком духе, отчего вместо благодарности её охватывало чувство неловкости, и хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы на время стать невидимкой.
В день школьного торжества Женя впервые почти за два года вышла из дома без корсета. Ощущение — словно её раздели при всех. Оказывается, корсет не только поддерживал позвоночник, причиняя Жене боль и неудобства, а ещё стал для неё кожей, бронёй, черепашьим панцирем, в котором можно было затаиться, пока пройдёт опасность. Это было похоже на какой-то известный синдром, когда жертва привязывается к своему мучителю.

Их «А» выступал первым, и всё закончилось довольно быстро. Сидящие в зале сдержанно улыбались, голос классной во время ответной речи дрогнул, некоторые чувствительные девочки прослезились, — в общем, всё прошло так, как и полагалось.

Потом в классе все стали пересылать друг другу ролики с их выступлением. Велась, конечно, и профессиональная видеосъёмка. Для «памяти на всю жизнь» был приглашён настоящий оператор. Но пока он всё смонтирует, отредактирует и добавит всяких эффектов, пройдёт уйма времени. Поэтому любительские кадры из зала были очень кстати. Когда Жене бросился в глаза тощий вопросительный знак в клетчатой юбке, она не сразу поняла, кто это…

Женя молча собрала вещи и вышла из класса, где галдели о том, в какое кафе пойдут отмечать окончание основной школы.

В книжке наверняка написали бы: слёзы душили её, или глаза застилала пелена слёз. Неправда, не было никаких слёз. Кроме стука собственного сердца в пустом школьном коридоре, Женя ничего не слышала. Она уже была на втором этаже, когда наверху хлопнула дверь и кто-то торопливо сбежал вниз по лестнице.

— Жень, подожди! — услышала она и машинально замерла, оглянувшись. На площадке всего в одном лестничном пролёте от неё стоял Стас Павловский — неуклюжий, долговязый и длиннорукий, с вечным девчоночьим румянцем на щеках. Мальчишки дразнили его Тазиком, кроме дней, когда класс писал контрольные. Павловский, невероятно умный и катастрофически бесхребетный, всегда решал одновременно оба варианта, за которыми выстраивалась длинная очередь из желающих списать. Только после контрольных всё возвращалось: Стасик вновь становился Тазиком. Женя относилась к Павловскому параллельно, хотя внутренне всегда удивлялась, как можно мириться с таким положением. Сама она не сильно тяготилась своими стабильными «трояками» и ни разу у Стаса ничего не просила. Но по странному совпадению он всегда сидел поблизости — то в соседнем ряду, а то сразу за ней, и уже через пять минут после начала контрольной работы Женя получала из его влажной ладони исписанный мелкими каракулями листок с готовым решением.

— Жень, подожди, — повторил он тихо.

— Чего тебе? — процедила она.

— Жень, Жень...— замямлил он.

— Что? Ну что?! — со злостью выдохнула она. — Не нужна мне твоя жалость! И ничья не нужна! Отвали, понял?!

Павловский отвалил, вернее, перевёлся. Говорили, что сменил их обычную школу на перспективную — с физическим, может с химическим уклоном, а может, и с тем, и с другим. О нём быстро забыли.
И о «Последнем звонке» забыли почти сразу — права была Аня.

— Мам, я мусор вынесу, — Женя продемонстрировала чёрный пакет, в котором лежали белая водолазка и юбка в клеточку.

— На улице скользко, — забеспокоилась мама. — Оставь, я позже сама выброшу.
— Я буду смотреть под ноги, — повторила Женя одну из любимых маминых прописных истин и с лёгким сердцем выскочила за дверь.

***
Обильная вкусная еда, тепло от включённых на полную мощность батарей и само ожидание разморили Женю так, что она плюхнулась на высокую кровать и почти мгновенно уснула. Она не слышала, как мама сначала мыла посуду, потом укрывала её мягким пледом, как заходили в палату какие-то люди, как только однажды тренькнул телефон, а потом мама перевела его на беззвучный режим.
Потом Жене снилось, что везут ее по длинному коридору на одной из тех каталок, которые она видела утром. Колёса скрипели и сворачивали не туда. Одна дверь, за ней вторая, третья. И яркий-яркий свет откуда-то из поднебесья.

— Стекло, — произнесла она и проснулась.
Было темно. Но постепенно в полумраке стали вырисовываться знакомые очертания, потому что в больничные палаты свет из коридора, пусть мягкий и приглушённый, всё равно проникает сквозь матовое дверное стекло.

— Мама, — сначала шёпотом, потом громче позвала Женя.

— Что, Женечка? — мама встрепенулась и мгновенно села на соседней кровати.

— Уже всё?

— Что всё? — не поняла мама.

— Всё закончилось?

— Завтра, родная, — мама подошла к ней и потрепала по щеке.

— Э-эх, — разочарованно вздохнула Женя и потянулась. — Приснилось.

— А тебе папа звонил. И Аня. И Мика привет передавал.

— Не забыли, значит? — к Жене вернулись ставшие почти постоянными раздражительность и язвительность.

— Я свет включу? — спросила мама, сделав вид, что не услышала последней фразы.

— Ага, — ответила ей Женя, и, потянувшись к телефону с подвеской-медвежонком, стала изучать список пропущенных звонков.