Морок Салема

#вариация
(Высокий уровень 18+!)

(Утерянная хроника прихода Салема, обретенная в переплете книги счетов 1693 года)

ПРЕДИСЛОВИЕ ХРАНИТЕЛЯ

Нижеследующие страницы были обнаружены в 1921 году при реставрации переплета приходской книги расходов деревни Салем. Листы, исписанные мелким, дрожащим почерком, были сшиты грубой нитью и вложены между страницами с записями о закупке свечей и вина для причастия. Первые страницы обгорели по краям. Последние — испачканы чем-то бурым, что при лабораторном исследовании оказалось кровью, смешанной с гноем.
Лишь один раз упоминалось имя написавшего "Сэмюэль". Почерк не совпадает ни с одним из известных документов эпохи. Однако упоминания лиц, мест и событий с поразительной точностью совпадают с тем, что мы знаем о зиме и весне 1692 года. Имена почти стерты. Но то, что осталось, звучит как исповедь, которую никто не должен был прочесть.
Мы приводим текст без купюр, с сохранением орфографии и пунктуации оригинала, насколько позволило состояние бумаги.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ДОМ НА КРАЮ ДЕРЕВНИ

Я пишу это не для того, чтобы меня оправдали. Оправдание — удел живых, а я знаю, чем кончится дело. Я пишу, потому что где-то там, в темноте, которую мы называем будущим, кто-то найдет эти листы и поймет: то, что случилось в Салеме, не было ни Божьим судом, ни дьявольским наущением. Это была болезнь. И любовь. И ложь, которой хватило, чтобы сжечь деревню дотла.
Ее звали Эбигейл. Ей было четырнадцать, хотя весь приход считал ее одиннадцатилетней — она была мала ростом и худа, как зимняя птица, и голос у нее был тонкий, детский. В документах писали «одиннадцать лет», и она не поправляла. Ей нравилось, что ее считают младше. Говорила: так проще прятаться.
Я был пастырем. Мне было столько же, сколько ей, но я выглядел старше — борода росла плохо, зато глаза были старые. Люди приходили ко мне за утешением, за молитвой, за разрешением споров о межах и свиньях. А я смотрел на них и думал только о том, когда снова увижу ее.
Это началось осенью. Она приходила в приход «для дополнительного обучения» — так мы это называли. Ее отец был рад: пастырь берет на себя труд учить девочку грамоте и Писанию. Никто не спрашивал, почему уроки идут так долго и почему за закрытой дверью слышен смех.
Мы рассказывали друг другу небылицы. Это было наше главное занятие. Она придумывала фей — маленьких, с рожками, которые по ночам доят коров и оставляют в ведрах светящуюся росу. Я придумывал воронов, которые крадут огоньки из окон и уносят их в лес, чтобы заблудившиеся путники шли на свет и находили не дорогу, а болото. Мы рисовали этих тварей углем на обороте старых проповедей. Она подписывала: «Свидетельство Э. У., видевшей сие своими глазами». Я смеялся. Она говорила: «Если написать, что видел, — значит, правда».
Иногда мы целовались. Осторожно, как пробуют горячее. Ее губы пахли яблоком. Руки у нее были холодные, и она клала их мне за пазуху, чтобы согреть, и я не смел дышать. Однажды она расшнуровала ворот платья и показала плечо — белое, с родинкой у ключицы. Сказала: «Потрогай, Сэмюэль. Только один раз». Я потрогал. Потом мы долго сидели молча, и я читал ей про Иону в чреве кита, а она водила пальцем по моей ладони и рисовала невидимых зверей.
Нам было по четырнадцать. Мы были детьми, играющими... во взрослых. Но в Салеме даже дети не имеют права на игры.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПЬЯНЫЙ ОТЧИМ И ПУСТОЕ ИМЯ

Чтобы скрыть наши встречи, я нашел человека, который согласился говорить от моего имени и вместо меня, когда меня искали, и молчать, чтоб никто, кроме него, не видел нас вместе. Его звали... впрочем, имени не будет. Это был мой отчим, тридцати пяти лет, с лицом, изъеденным вином и злобой. Он бил мою мать, пока та не умерла, а теперь пил на деньги, которые я ему платил.
Условие было простое: когда кто-то спрашивал, где пастырь, он говорил: «Пастырь ушел к больной». Когда кто-то видел мужчину в плаще у дома Пэррисов поздним вечером, он говорил: «Это я, старый пьяница, ходил за бутылкой святой воды, открывай и дай пожертвование на храм». За это я давал ему шиллинг в неделю и прощал его отсутствие на воскресной проповеди.
Иногда он приходил пьяный и стоял в дверях, пока мы с Эбигейл читали Псалтирь, и смотрел на нас мутными глазами. Однажды сказал: «Ты думаешь, я не вижу, что ты с ней делаешь?» Я похолодел. Он засмеялся и добавил: «Плати больше, и я ничего не скажу даже черту».
Эбигейл ненавидела его. Говорила: «Когда я вырасту, я прокляну его так, что у него изо рта полезут жабы». Я отвечал: «Тише, маленькая. Если скажешь грубые такие слова, это подслушают и тебя назовут колдуньей. А... Ведьм сжигают, Эбигейл!». Она не понимала и думала, что это ещё одна наша игра, она улыбалась: «Значит, я буду гореть красиво».
Она не знала, насколько окажется права.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: "ПОДРУГА" ПО ИМЕНИ ЭЛИЗАБЕТ

У Эбигейл была подруга. Та самая, чье имя потом произносили в суде чаще других, но я не назову его полностью. Пусть будет Элизабет. Она была старше, шестнадцати, с тяжелой косой и глазами, которые слишком долго задерживались на мне, когда я читал проповедь.
Элизабет ходила с Эбигейл повсюду. Она видела больше, чем следовало. Однажды вечером — это было в конце января, когда снег лежал по колено, а окна замерзли изнутри — она пришла к дому Пэррисов и заглянула в щель в ставне. Я был там. Эбигейл сидела у меня на коленях, расшнурованная до половины, а я целовал ее в шею. Рядом на столе лежала маска.
Маска чумного доктора. Я сделал ее сам из старой кожи и вощеного холста, потому что боялся, что Эбигейл подхватила оспу (у неё все чаще стало случается странное поведение с жаром и ознобом), и хотел осматривать ее, не вдыхая заразу. Клюв я набивал тряпками, смоченными уксусом. Стекла в прорезях для глаз не было — я не нашел. Но маска была страшная. Птичья, с длинным носом, как у ворона из наших сказок.
Элизабет видела все: и маску, и то, как я держал ее подругу.
На следующий день она пришла к Эбигейл и сказала: «Я все расскажу. Всем. Что ты спишь с пастырем. Что он надевает дьявольскую личину и совокупляется с тобой в этом наряде. Что ты — шлюха демона».
Эбигейл пришла ко мне в слезах. Я сказал: «Не бойся. Она ничего не докажет». Я был глупцом. В Салеме не нужно доказательств. Нужно только слово.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ПУЗЫРИ

Через неделю после того, как Элизабет пригрозила, Эбигейл заболела всерьез.
Сначала это было похоже на истерику. Она кричала во сне, пряталась под кровать, отказывалась есть. Ее тетка — женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, — брызгала на нее святой водой и читала молитвы. Не помогало.
Потом появились пузыри. Сначала на ключице, под воротом. Потом на лице. Маленькие, с мутной жидкостью, они лопались и оставляли рубцы. Я знал, что это. Оспа. Я видел ее в Бостоне, в год, когда умерла моя мать. Я знал, что нужно делать: прохлада, чистая вода, никакого жара. Но я знал и другое: если кто-то увидит эти пузыри, ее отправят в оспенный барак. А оттуда не возвращаются.
Я приходил ночью. Надевал маску — ту самую, с клювом. Брал ланцет, который украл у цирюльника, и вскрывал самые крупные пузыри, чтобы выпустить жидкость. Делал надрезы на предплечье и спускал кровь в таз. Она кричала, кусала полотенце, которое я ей давал. Я шептал: «Терпи, моя девочка. Терпи, маленькая».
Однажды ночью она схватила меня за клюв маски и притянула к себе. Прошептала сквозь кожу: «Если я умру, ты найдешь меня в воронах?» Я сказал: «Ты не умрешь». Она сказала: «Найдешь?» Я сказал: «Найду».
Она улыбнулась — я видел это по тому, как дернулась ее щека под пузырями. И отпустила.

ГЛАВА ПЯТАЯ: ХЛЕБ, КОТОРЫЙ СЪЕЛИ НЕ ТЕ

Тем временем в деревне началось странное. Люди ели хлеб, привезенный из центра колонии, и потом видели вещи, которых не было. Один фермер утверждал, что его корова заговорила человеческим голосом и сказала: «Скоро будет кровь». Другой видел в поле огни, которые двигались сами собой. Третий нашел в колодце дохлую ворону с крысиным хвостом вместо лапы.
Тогда я не знал, что это. Теперь знаю: спорынья. Грибок на ржи. В тот год лето было влажным, а хлеб — дешевым. Люди ели его много. У кого-то начинались судороги, у кого-то — видения. У кого-то — и то и другое.
Но в Салеме не ищут грибок. В Салеме ищут виновного.
Когда Элизабет начала говорить — сначала шепотом, потом громче, потом с визгом, вместе с тезкой себя 9 лет — что Эбигейл ведьма, что она «шлюха демона». И им начинали судорожно-быстро верить. Не потому, что любили Элизабет. А потому, что боялись. Боялись неурожая. Боялись индейцев, которые жгли фермы на границе. Боялись, что если не найдут виновного в своих бедах, то беды не прекратятся.
Эбигейл была удобной. Маленькая, странная, дочь пьяницы, внучка женщины, которую когда-то подозревали в колдовстве. И пастырь, который слишком часто бывал у нее дома.
Бедняжке как-то привели подруг при свидетелях-старостах нашего села. "Заклятая подружка" начала привычно кричать, что видит призраков. Что ее колют иглами. И это наслала Эбигейл. Это подхватили, по знаку сплетницы, девочки и разошлись в клевете, что Эбигейл приходит к ним по ночам и душит, что она навела на них морок, что это она отравила урожай. Суд собрали за три дня. Пытки были простыми: связывали руки и ноги, бросали в воду. Если тонет — невиновна. Если держится на воде — ведьма.
Эбигейл не топилась. Она держалась. Она всегда держалась.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Я не знаю их имен. Не потому, что забыл. Потому, что не хочу помнить. Но я помню лица. Элизабет потом подставила всех и каждую выставила темной чародейкой, заразившейся проклятыми дарами и болезнями от моей несчастной возлюбленной.
Девятнадцать девушек. Некоторые были замужем, некоторые — нет. Одна была беременна. Одна — совсем девочка, младше девочки Элизабет! Их обвинили в том, что они «связаны с Эбигейл»: видели ее на собраниях ведьм, получали от нее «черные знаки», летали с ней на шабаш.
Ни одна из них не была такой. Ни одна не знала, что происходит. Они просто оказались в неправильное время в неправильном месте. Одна отказалась дать Элизабет молока. Другая поссорилась с её бабкой из-за курицы. Третья была слишком красивой. Четвертая — слишком уродливой.
Их вешали на Лысом холме. Я приходил смотреть. Не потому, что хотел. Потому, что был единственным священником деревни и... должен был совершать обряды, видеть, что натворил.
Тела висели на деревьях, потому что виселиц не хватало. Вороны слетались к ним и сидели на плечах, как будто ждали, когда веревки перетрутся.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: СЛУЖАНКА

Когда стало ясно, что Эбигейл не переживет зиму без шанса городского лечения — пузыри покрыли уже все ее тело, она почти ослепла, и голос у нее пропал, — я решил, что ещё не поздно ей бежать.
План был прост. Я заплатил отчиму в последний раз — три шиллинга, все, что у меня было, — и сказал: отвези ее в Бостон, к моему двоюродному брату, он имеет друга - лучшего врача тех мест. Скажи, что это служанка, которую ты продаешь за долги. Никто не будет смотреть на больную девушку в тряпье. Никто не станет проверять бумаги.
Он взял деньги. Кивнул. Ушел.
Я ждал его на дороге всю ночь. На рассвете пришли люди с факелами и веревками. Элизабет шла впереди. Она показала на меня и сказала: «Вот он. Тот, кто превращается в демона дьявольской маской. Тот, кто совратил ее. Тот, её руками привёл в наши края 19 ведьм!".
Меня взяли в доме молитвы, где я прятался за алтарем. Я не сопротивлялся. Я думал только о том, успел ли отчим довезти ее до Бостона.
Не успел. Он выдал нас обоих за награду в два фунта. Говорят, на эти деньги он пил три недели, пока не умер от удара.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: КАМНИ

Меня судили не как пастыря. Как колдуна. Мужчину, который совращал девочек, надевал маску дьявола и насылал порчу на скот и людей.
Я не признал ничего. Ни колдовства, ни блуда. Я говорил: «Я лечил ее. Она была больна. Я делал то, что делает любой лекарь». Мне не верили.
Тогда они применили то, что применяли к тем, кто молчал. Меня положили на доску. Сверху — другую доску. И начали класть камни.
Сначала было тяжело дышать. Потом — больно. Потом — перестало быть больно, и это было хуже всего.
Они спрашивали: «Признаешь ли ты, что совокуплялся с дьяволом в образе девочки?» Я молчал. Они клали еще камень. «Признаешь ли, что насылал морок на деревню?» Я молчал.
Я думал о ней. О том, как она рисовала фей с рогами. Как говорила: «Если написать, что видел, — значит, правда». Как клала холодные руки мне за пазуху. Как я целовал её и мы вместе рассказывали наши сказки, и рисовали.
На третий день я перестал видеть. На четвертый — перестал слышать. На пятый я умер.
Говорят, когда сняли камни, изо рта у меня вылетела черная птица. Я не верю. Но в Салеме верили всему.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: ТЮРЬМА

Эбигейл не повесили. Ее оставили в тюрьме — «до выяснения». Выяснение длилось три месяца.
Ей не давали лекарств. Не давали воды, кроме той, что просачивалась сквозь стены. Не давали еды, кроме заплесневелого хлеба. Она лежала на соломе, которая гнила под ней, и пузыри на ее теле лопались и превращались в язвы. Язвы чернели. Потом чернела кожа вокруг них. Потом чернели кости.
Тюремщик говорил, что она бредила. Звала кого-то по имени, которого не было ни у одного святого. Рисовала на стене углем птиц с рогами и смеялась. Иногда пела — тихо, тонким голосом, какую-то песню, которую слышала от матери. А ещё она вспоминала мои истории, которые не знал никто, кроме нас.
Она умерла в конце мая. Одна. В темноте, мучительно и долго.
Ее тело выбросили в общую яму за деревней, потому что никто не заплатил за погребение. Я не знаю, где она лежит. Иногда я думаю, что она стала одной из тех ворон, о которых мы придумывали сказки. Сидит где-нибудь на ветке и смотрит, как люди едят свой хлеб и видят то, чего нет.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ХРАНИТЕЛЯ

На этом рукопись обрывается. Последние строки написаны так неровно, что разобрать их удалось с трудом. По-видимому, автор писал их, уже лежа под камнями, или за несколько часов до этого. Почерк меняется: буквы становятся крупнее, чернила расплываются.., почему эта рукопись была спрятана в переплете приходской книги, а не уничтожена?
Возможно, автор надеялся, что кто-то прочтет. Возможно, он просто хотел, чтобы у этой истории был свидетель.
Мы — свидетели.
И мы помним.