Триединство. Ч3. Гл2

Глава 2. Морос, или лютая месть.

Он попал в мир, к которому был совершенно не приспособлен. Машины, компьютеры, телефоны, ИИ – все эти слова звучали для него, как тайное знание, Борис и читать не умел. А там, дальше, высокотехнологичные города, полные чудес.

Впрочем, он без труда вписался в то общество, в которое попал. Проблему отсутствия документов он решал вечным бродяжничеством, а недостаток ресурсов при таком образе жизни – кулаками. Благо, он умел драться и за этот навык был глубоко благодарен... самому себе и стечению генетических обстоятельств.

Борис долго бессмысленно блуждал из города в город, стараясь избегать Мороса, обманывать его ложными манёврами. Зная, что нужно сделать, он не представлял, как это можно осуществить.

В тот вечер он сидел на какой-то ветоши, спрятавшись под мостом, это было плохое место для ночлега, ведь с воды тянуло холодом, но ночью туда не заглядывали. Когда он спал в переулках, то его часто гоняли оттуда, не давая нормально выспаться. А к прохладе парень относился спокойно, привык уже, лишь в самые лютые зимние ночи он брал койку в хостеле на украденные деньги. Только в тот вечер было ещё и промозгло, с неба летела морось в некоем промежуточном для воды состоянии: что-то между капелькой и снежинкой. А потому, в своей истасканной куртейке, Борис слабо дрожал. Тем не менее, и от воды он не уходил, как будто наказывая себя этой лишней, ненужной влажностью, которая морозила его сильнее температуры. Прошло несколько лет, а он так ни в чём и не продвинулся. Всё также, как и в первый день, бегал от Мороса, всё также никого не убил. А убивать было необходимо. Уничтожить всех, а потом самоуничтожиться – и пусть никто и не узнает о его жертве, но Лес падёт, и он станет героем.

Вдруг Борис напрягся, он рефлексивно вскочил на ноги, и только потом попытался понять, зачем это сделал; бесконечные тренировки приучили его, что сначала вернее всего будет отреагировать, а затем разобраться в ситуации. С минуту парень просто стоял, пытаясь найти причину такой вспышки. И только потом его осенило и он понял, что ощутил энергию Леса. Где-то наверху, на мосту. Взбегая на него, Борис не знал, чего ожидал увидеть, Морос ощущался по-другому. На секунду ему даже показалось, что сейчас он увидит одинокое деревце, но пред ним предстал человек. Мужчина пересекал мост, приподняв плечи, чтобы скрыть голую шею от речного ветерка, он шустро перебирал ногами и стремился домой.

Это было странно. Борис ничего не понимал. Как от этого, незнакомого ему мужчины , может исходить такое страшное ощущение потусторонней силы? В любом случае, он начал преследование, петлявшее по улочкам и дворам спального района, пока не пришёл к одной старой пятиэтажке. Мужчина зашёл, а Борис решил остаться снаружи и понаблюдать. Он не спал, отмечая, в какой из квартир загорелся свет, во сколько он выключился, сколько силуэтов бегало в окне, как бумажки в театре теней.

Утром из подъезда выбежала женщина, ведя ребёнка, и от этого дитя, как из пресыщенной губки, тоже сочилась энергия. Тогда и Борис смог догадаться, что он нечаянно наткнулся на одного из потомков человека, из ПГТ сбежавшего. Через минут десять вышёл и мужчина, видимо направившись на работу.

Семья собралась за столом. Сын, выделывая своим телом какие-то акробатический элементы, крутился рядом и гиперактивно рассказывал о своём дне, путаясь в словах и получая из разрозненных, несвязанных рассказов жутко хаотичную абстракцию. Но усадили за стол и его, тиранически принудив поужинать. В дверь позвонили. Женщина встрепенулась, но мужчина подумал, что некто ошибся, и не подошёл. Но звонок прожимали настойчиво и его трезвон уже начинал щекотать мозги и тыкать в барабанную перепонку иголочкой, что в конец надоело, и отец семейства пошёл к глазку.

Сквозь маленькое стёклышко он увидел молодого парня в форме курьера известной сети, и, решив сказать ему, что они ничего не заказывали, распахнул дверь. В эту же секунду в груди мужчины оказался нож, он умер, не успев заметить этого. Заслышав звук падения, женщина выглянула в коридор и обомлела. Она снова скрылась на кухне и, схватив самый большой нож, взяла сына за руку, зажав его в углу между столешницей, стеной и собой. Её глаза были выпучены, дыхание бешено, а нож в руке не дрожал, она держала его странно твёрдо, будто всю жизнь попадала в подобные ситуации. Ребёнок перепугался, не понимая, что происходит, зарыдал в голос. Когда Борис вошёл в кухню, женщина слабо замотала головой в разные стороны, сжав челюсть чуть не до скрипа в зубах, а губы – в линию. Острия двух ножей, направленных друг на друга, отражали жёлтый свет кухонных лампочек. Разум, чтобы скрыть от ребёнка весь ужас происходящего, воображением наколдовал ему такую картину: мама в латах на моноколесе с мечом наголо летит в сторону курьера на электросамокате и тоже с мечом – эдакое подобие рыцарского турнира. Лязг – схлестнулись. И даже сознание не смогло уберечь мальчика от вида матери, распростёртой по полу с дырой в груди.

– Мама! Мамочка! – он кинулся к ней на шею в страшном плаче, выпачкавшись в крови.

Борис посмотрел, а потом расколол ему череп. Парню следовало торопиться, не тратить время попусту и бежать, но он задержался, поймав взглядом холодильник. На нём, магнитами-буковками был прикреплён корявый рисунок семьи, были и ещё магниты, сувенирные. Вся жизнь вокруг холодильника! Внутри – материальное, еда, а снаружи – духовное. Борис хмыкнул о чём-то себе под нос, и, переступая труп в коридоре, задержался ещё. Он распотрошил женскую сумочку и вынул из кошелька наличку. Теперь и мотив есть: кража.

Где-то во дворах переулка теперь валялась сброшенная, попранная ногами, окровавленная курта и такой же жалкий курьерский короб. А временный владелец этого добра, которое он похитил у настоящего работника, шёл прочь из города. Борис чувствовал нечто ему несвойственное.

«Мать так защищала этого мальчика», – пронеслось в его мозгу. У него же родителей не было. Вернее, они существовали, правда, в таком же качестве, в каком плодородная почва существует для растений. Борис знал, что его мать была жива до того дня, но в лицо её никогда не видел, впрочем, смерть уравняла её со всеми селянами. Это заставило его задаться вопросом, добил бы он её, чтоб та не мучилась, если б знал, кто она.

– Нет. Не стал бы, – тут же ответил он сам себе, бормоча под нос.

Для него семейные связи скорее являлись причиной цвета его волос и глаз, чем значимым аспектом жизни. А тут мать, обезумев, защищала ребёнка от более сильного врага, а этот ребёнок потом выл над её трупом... это вышло за рамки его представлений. Борис давно начал замечать несходства жизни селян и остального мира, но сегодня он прочувствовал это очень сильно. Тот кривой рисунок на холодильнике значит всё.

«А каким бы я был, если бы не та жизнь?» – всполох самосознания пронёсся как падающая звезда, но не развился. Вдалеке он заметил людей в форме, и, решив не рисковать лишний раз, шмыгнул по дворы и начал по ним петлять.

И, хотя его цель осталась прежней, хотя он продолжил выживать как ни в чём не бывало, внутри он начал неосознанно меняться. В его груди засела тоска. Борис, будучи своим поведением и мыслями, не так далёк от животных, увидел обычных людей и понял, какая между ними пропасть. Ну ничего, великое геройство окупит такое скотское житьё, и он не то, что догонит, а перегонит, оставит позади. Правда, о его подвиге не будут знать, и запомнят его только как убийцу, вора и бомжа.



***



Так, оставляя за собой вереницу трупов, идя по головам ограбленных им людей, Борис продвигался из города в город. Он ездил на попутках, очень боясь идти пешком – так и на Мороса можно было наткнуться – а по городам двигался перебежками и ошивался среди люмпенов, стараясь не попадаться никому на глаза. О его убийствах не только успели узнать, но и связали в одно глобальное преступление, обозвав Бориса серийным убийцей. Он был против такого определения. Его следовало называть героем. Но эти люди были очень ограничены и не могли понять, что жертвы необходимы для спасения мира, всем было проще оскорбить его, чем понять, и его бесила их тотальная неблагодарность. Хотя, ему льстило, что его боялись и знали о нём. Борис начал возвращать себе потерянное при переходе: власть, статус и страх. Раньше все опасались его силы и безжалостности, но в остальном мире никто не знал, и, соответственно, относился как к обычному бродяге, теперь же молодой человек начал набирать популярность.

Произошло и ещё одно изменение: он старался приласкать своих жертв. Борис научился подражать людям, и практически виртуозно изображал доброжелательность, единственное что его выдавало – глаза. Сочувствуя их великому самопожертвованию, пусть и с его принуждения, он ободрял людей и убивал как бы невзначай взмахнув ножом.

Так было и сейчас.

– Здравствуйте, какая милая собака. Как зовут? – спросил Борис, найдя в хозяйке этого пса ещё одного потомка.

– Это Томми, – сказала девушка, просияв так, будто комплимент сделали ей. Она всегда гордилась собакой так, как иные не гордятся своими детьми.

– Хороший Томми.

Золотистый ретривер хоть и не проявлял к нему агрессии, но смотрел очень подозрительно. Борис не решился дотронуться до него. Вечерние сумерки хороши для выгула собак в почти неосвещённом парке, но ещё лучше это время суток подходит для убийства. Он никогда их не планировал, всё происходило спонтанно и, как ни странно, удачно.

– У меня и самого есть собака. Серая такая дворняга. Белкой зовут.

И, за разговорами о собаках, они свернули в совсем дремучие кусты. Там, пока девушка собирала собачьи экскременты в пакетик, он её и убил, быстро перерезав горло. Пришлось убить и собачку, которая всё-таки сподобилась дать отпор человеку, не понравившемуся ей. Вытерев нож на ходу, Борис бросил окровавленную тряпочку, и постарался скрыться с места убийства, что ему в очередной раз с успехом удалось.

Он пошёл и заснул рядом с помойкой в каком-то переулке, укрывшись тряпьём. Проснувшись, Борис зашёл в магазин, где купил булочку, воду и готовый салат. Затем, почистив куртку и штаны от грязи купленной водой, он вышел на главную улицу этого города. Его тянуло к людям, как раньше привлекало к огню диких кошек и волков, только Борису не суждено было одомашниться. Он навсегда останется никому не принадлежащим, вечно одиноким бродягой, наблюдающий за человечеством, как за колонией муравьев.

Неожиданно к Борису подбежал человек с камерой, и, сунув ему под нос что-то маленькое и пушистое, зачастил:

– А знаете ли вы, что вчера ночью в нашем городе объявился Кинжал и убил девушку?

Борис прикусил язык от такого неожиданного человеческого взаимодействия. Пред ним стоял так называемый блогер, который вылавливал людей и расспрашивал их на разные темы, чтобы потом нарезать это мини-интервью так, как ему нужно, чтобы стать популярнее. Убийцу прозвали Кинжалом, потому что он убивал одним и тем же ножом, собственно, именно поэтому все убийства в разных городах и объединили в один эпизод. Однажды Борис даже подумывал выбросить привычный руке нож, чтобы у полиции, в случае его задержания, не было доказательств, но... как тогда о нём узнают? А потому удобное оружие всё ещё было при нём.

– Да, в новостях видел, – солгал Борис.

– А поделитесь своим мнением на счёт убийцы?

Вероятно, блогер ожидал поддержку семье жертвы, осуждения Кинжала, страх умереть, но получил нечто более скандальное и обрадовался, что его видео взлетит вверх за счёт кучи комментариев со спорами и осуждением этого человека.

– Я считаю, что Кинжал пытается спасти мир, убивая только тех, кого надо. Герой он, короче.

Блогер посмотрел на него с удивлением, но решил продолжить тему:

– Ого... ну, это не распространённое мнение. Расскажите, почему вы так считаете?

– Потому что.

И Борис ушёл с таким видом, будто дал исчерпывающий ответ, а не подчинительный союз вместо нормального объяснения.

У него было мало времени, нужно было, помимо наблюдения за людьми, ещё и выйти из города, чтобы поймать машину и уехать в другой, попытать счастья найти потомка уехавшего из ПГТ и там. Вообще, он ездил наугад по всем городам страны, обходил их, ища хоть отголосок энергии. А после убийства пытался понять, ощутить, насколько ослаб Лес, и когда энергии в этом божке останется только на одного верующего, на Бориса, то он сам отправиться в мир иной.

Но попутки не ловились. Борис замечал, что с каждым убийством люди всё неохотнее тормозят, но в этот день его не взяли совсем. Его и так подбирали реже, чем других людей, будто чувствуя, что он чужак, сейчас же это достигло апогея. Тогда парень, очень рискуя, решил пойти пешком, вдоль трассы. Морос, поддерживаемый ослабленным Лесом, мог ненадолго приглушить исходящую от него энергию и подкрасться незаметно, пока Борис, например, спит. В города Посланник не заходил, до отвращения их не любя. Цивилизация напоминала ему что-то, бередила душу, но вот что за событие вызвало такие чувства, он не знал.

Опасения Бориса сбылись. Когда он заснул от изнеможения после долгого бега трусцой, Морос догнал его, и, чтобы парень не вскочил от ощущения приближения, он сокрыл энергию. Но Посланник не убил его во сне, нет. Обычного человека он вполне смог бы так убить, но Борис был его учеником. И не поднялась на парня учительская рука, вместо этого он заговорил:

– Вставай, Борис!

Парень подорвался и тут же оказался на ногах. Ему столько лет удавалось избежать этой встречи, но после первой же ошибки он оказался в ловушке и принуждён драться насмерть.

Борис достал нож, упившийся чужой крови, он отсвечивал лунным белым светом, как лоснящийся перекормленный кот под лампой. Железный чревоугодник, помнивший жертвы и ржавеющий от них, был так пошл и поверхностен по сравнению с костяными когтями – эталоном оружия.

Посланник сбросил с себя череп, защищающий голову и в первый раз в жизни Борис увидел его лицо: бледные губы, широкий нос и эти злые, сверлящие глаза, будто обведённые красным карандашом. Морос глядел неотрывно, но парень не желал начинать первым, так что напасть пришлось учителю. Он замахнулся на Бориса правой рукой, расставив когти, но тот проскочил под ней и сделал выпад ножом. На это Посланник схватил лезвие левой рукой, не обращая внимание на маленький порез, и хотел полоснуть парня по спине свободной ладонью, на что Борис вырвал оружие, и отскочил на пару шагов.

Мерзкий скрежет когтей о железо ещё звучал в их ушах, когда Борис кинулся вперёд, и снова был отброшен. На ладони Мороса был небольшой порез, красная кровь, падая в землю, поила её, травинки, сожжённые засухой, оживились. Борис заметил, что рана не затягивается. Видимо, сила Леса стала настолько мала.

Посланник был холоден, хоть внутри него и лютовали чувства, но снаружи не проявилось ничего. Словно вихрь воды в стакане: внутри буря, а лицо обездвижено. Только глаза посверкивали неприятным огоньком. Но он привык сражаться, умел держать себя, года сделали его малочувствительным к подобным провокациям. Борис же зверел с каждым обменом ударами, ему не терпелось закончить. Ледяной, почти безжизненный, нрав и безэмоциональный садизм проявлялись в нём только перед слабыми, а перед теми, кто был равен ему, и, тем более, перед сильными, он бушевал. Тайный страх проиграть мешал мыслить здраво, драться без подстав, а потому при не-слабаках Борис постепенно входил в такой раж, что сам себе отчёта не давал. Это и напрягало Мороса. Конечно, в состоянии неистовства человека можно легко принудить совершить ошибку, но Борис в таких ситуациях напоминал волка, отгрызшего лапу в капкане: принимался резать всё подряд, кусаться, царапаться и пытаться, если и не увести за собой на тот свет, то хотя бы сильно ранить.

И, осторожничая, Морос попался сам. Нож распорол ему живот, и Посланник, придержав кишки, опустился на землю. Он не собирался из последних сил пытаться убить Бориса, решив принять смерть достойно. Нестерпимая боль в животе окунула его в воспоминания, и он, наконец, вернул всё утраченное. Под слоями бесчисленных веков для существа, которому положено одно лишь столетие, показалось прошлое: и то, как он полз на животе, и то, как Терион его спас, и причины всех его действий.

– Так вот почему ты тосковал... Вот почему Пир был против, – пробормотал он с полубезумным блесков в глазах и умиротворённой улыбкой.

Волнами, как в бурном море, в Борисе не иссякал адреналин, не спадал раж. Он всё ожидал, как Посланник, ослабив его бдительность, нанесёт удар, способность думать у парня стала ещё ниже, чем обычно. Его рука, как змея с клыком ножа, готова была резко вскинуться из тугого клубка, но слова Мороса остановили Бориса:

– Постой.

Посланник поднял одну руку вверх, в покорной безынициативности, второй же он продолжал придерживать рвущиеся наружу органы. Открытая ладонь была красной. Борис же вспомнил как тем, кого всё же убивали во время тренировок, давали сказать последнее слово. Не из жалости: их просто не хотели добивать. Целью же было заставить страдать от сильной раны до конца, при этом принуждая быть в сознании, мыслить и что-то говорить. Парень решил поступить также и с Моросом, эта жестокая придумка была его идеей, так пусть же он от неё и пострадает.

– Я всё равно умру. Так что не рискуй получить удар, подойдя ко мне, – такими рациональными словами Морос исключил и малейший шанс не договорить, получить добивающий удар.

– Ладно.

– Спрашивай, что интересно.

– Я уже всё знаю.

Морос усмехнулся, сильнее схватившись за живот. Он медленно умирал.

– Не всё. Ты идёшь по нужному пути, если хочешь уничтожить Лес, но ты знаешь не всё.

Обтирая нож бумажной салфеткой, которая, напитавшись, порвалась, он наконец сунул нож в карман.

– И чего я не знаю?

– Того и я не знаю.

– Так зачем говоришь?..

Они помолчали мгновение, хоть каждая секунда была невыразимо ценна.

– А я знаю, кто знает.

– И кто же?

Адреналин в крови Мороса начал уменьшаться, а боль, наоборот, увеличиваться. Он, сквозь сжатую в агонии челюсть процедил имя и адрес, давно Посланник не ощущал такого страдания. После, Морос сказал Борису, чтобы к тому человеку он шёл в последнюю очередь, когда перебьёт всех.

– Знаешь, за годы я забыл ту катастрофу. Я не помнил, почему следую за Терионом, как тень, просто действовал по привычке. Но теперь я помню. Я был должен ему за своё спасение. И я долг исполнил, попытавшись отомстить. И теперь, когда я свободен и всё помню, скажу, что ненавижу его. За то, что он решил захватить другой мир и поиграть в властителя, хотя наш мир от этого и умер. Какая разница что за человек у руля, если машина та же? И ненавижу его решение стать «злом» и изобразить муку за всех нас. Необходимое зло... ну и глупый пафос, безвкусица. Я его уважаю только за его вечную тоску, хоть она тоже поверхностна, но хотя бы сдерживала его от абсолютной тирании. А вот Пир... только его я ненавижу больше, чем Териона. Он предлагает почти то же самое, только совсем уж жестокое, почти как у нас до катастрофы. Комос только хорош. Он не хотел ни такой жизни, ни спасения, а только смеялся... хоть и клоунадничал чересчур.

После, потеряв силы от исповеди, Посланник лёг на спину. Его рука больше не сжимала живот, а только покоилась на нём ровно с той силой, с какой давило на неё притяжение.

– Странно. Когда я был без памяти, то ценил Териона, недолюбливал Комоса и ненавидел Пира. Теперь я больше всего ненавижу Пира, ненавижу Териона, а вот Комоса понимаю и жалею. Но ты... ты теперь убийца хлеще всех! Шедевр нашего воспитания! Отравленное яблоко с гнилой яблони.

Больше он не сказал ничего, только смотрел в беззвёздное от светового загрязнения небо, пока глаза стекленели всё сильнее. Наконец, последний Посланник погиб.

Борис никогда не знал, что Морос умеет говорить так долго, видимо, потеря памяти повлияла на его голову и характер. Впрочем, он решил не предаваться той жестокой тяжести воспоминаний, связанных с ПГТ и его детством. Герои переступают через трупы злодеев. Лес ослабел ещё сильнее, потеряв и Мороса. Глеб чувствовал, что не долго ему осталось скитаться.



***



Конечно, божок ещё трепыхался, как рыба в садке – бессмысленно и без шансов на спасение. Он то пытался уменьшить след, оставляемый потомками уехавших, то пытался натравить на след Кинжала полицию. Ничего не получалось, Борис двигался напролом, не обращая внимания ни на что, кроме цели. И, конечно же, в этой ситуации мнил себя рыбаком.

Наконец, осталось два последних человека: тот загадочный «он знает всё» и сам Борис. Что-то взыграло в нём, то ли желание покрасоваться напоследок, то ли романтическое начало его героя, и он, повозившись, нелегально приобрёл себе пистолет, в котором оставил лишь два патрона.

В нужную дверь по некоторому адресу раздалась серия настойчивых стуков. Борису открыл мужчина лет пятидесяти, плутовато щурящий глаза, практически полностью своей серо-зеленой радужкой спрятавшиеся под навесом косматых бровей.

– Михаил Фёдорович к вашим услугам. Проходи, не стесняйся.

Парень машинально прошёл внутрь, потому что был очень удивлён таким спокойствием жертвы, его будто бы ждали здесь, как дорогого гостя. Они прошли внутрь и Михаил налил ему чай, поставил на стол блюдечко с каким-то растрескавшимся лежалым печеньем. Побоявшись отравы, Борис не стал пить, хоть и намёрзся, бродяжничая по улицам, на много лет вперёд. Заметив это, мужчина только рассмеялся, и морщинки его тоже похихикали – глаза без эмоций. Борис в ответ изобразил учтивость, вежливость и добродушие, только до глаз не дошло.

– Так что?

– Я тебя убивать пришёл.

– Знаю, – Михаил Фёдорович сел с шельмоватой беззаботностью и начал пить чай.

Борис от такой реакции опешил ещё больше. Он привык, что люди к своей смерти относятся более озабоченно. Чтобы усилить слова, парень достал пистолет, показал его, а затем сунул в карман, но Михаил Фёдорович не изменил лица.

– Как знаешь?..

– Ну, знаю. Ты же всех уже перебил, я предпоследний, получается. А ко мне ты пришёл, чтобы ответы узнать. Так получается?

– Так.

Между ними теперь лежала книга, та самая, в бархатной обложке. Впрочем, слишком очевидное уточнение, Борис другие произведения и в руках-то не держал.

– Это что?

– Это моего авторства книга. С ней интересная история произошла! – его голос звучал воодушевлённо, всё лицо заходило в смене разных степеней энтузиазма, но ничего из этого, опять-таки, не тронуло глаза, – Я её написал на древнем языке, но... затем подумал, что язык штука непостоянная, и картинки пририсовал. Вот прям очевидные картинки! Только всё бесполезно оказалось. Я ошибся. Эта книга должна была стать макгаффином, вы должны были втроём постепенно делать шаги для поиска, а потом узнать тайну мира и спасти его! Но не вышло. Глеб решил, что жизнь – тлен, и не сделал того, что надо, и в итоге мне пришлось указать ему на эту книжонку! Потом её Андрюша в своих потных ладошках держал, хотя не он вторым героем должен был быть... да и ты не третий герой, чего уж таить. Всё не по плану пошло!

Михаил Фёдорович провёл рукой по лицу.

Мир Бориса постепенно ломался. Рассыпался на осколки он ещё в то время, как парень увидел рисунок на холодильнике, но в настоящий момент всё ощущалось так, будто по этим осколкам кто-то настойчиво ходил, толча в мелкое крошево. Он старался не подавать виду, но был в серьёзном шоке.

– А потом тот, кто за нами наблюдает, отстранил меня от всего этого, понимаешь? Я должен был играть роль «глаз», только наблюдать и вести летопись, но я с этим не справился и полез, куда не просили. И вот, здесь куковал, думал, кто третьим героем станет. Всё ведь не по плану пошло! Развились, видите ли, характеры! Самосознание объявилось! Тьфу на вас.

В первый раз в глазах Бориса что-то отразилось, дрогнули в странном спазме и губы, но он быстро собрал себя в прежнее состояние.

– Тот, кто за нами наблюдает? «План»? Что ты такое несёшь.

– Истину тебе говорю, от которой один убился, которую второй не понял и проигнорировал, а третий от которой сидит и трагедию ломает.

– Не ломаю! Отвечай на вопросы.

– Я ведь к тебе милосердие проявляю. Как тогда Глеба пожалел и на книжку ему указал, так и сейчас тебя жалею. Просвещаю перед смертью, – допив свою чашку, он потянулся за чаем Бориса и начал пить, как ни в чём не бывало, – Лес не Бог, а просто божок, так, побочный продукт. Два мира наслоились друг на друга в этом месте, соединённые столпом света, а Лес получил остаток энергии и от него обрёл разум. Ну, как по плану и случилось, тот, кто за нами наблюдает, и задумывал этот Лес. Представь два листа, наложи их друг на друга и пробей карандашом насквозь. Листы – миры, карандаш – столп света, остатки грифеля на листах – энергия, ушедшая в Лес. Вот и вся история.

Борис держал руки на коленях и дышал. Принуждал себя делать долгий вдох, удерживать воздух, выдыхать и оставлять пустые лёгкие перед следующим циклом. Теперь он чувствовал эмоции, и делал это с максимальной отдачей. Будто живущего в тёмной пещере вывели на свет, и он увидел мир. Но прежде всего такой человек должен будет закрыть глаза. Он не справится с солнцем в первое время.

У подбородка Михаила Фёдоровича оказался пистолет, а за ним – Борис, как придаток к оружию.

– Отвечай на вопросы. Не клоунадничай. Я могу убить тебя и не пистолетом, пытать тебя могу, – казалось, что заговорило пистолетное дуло, а не человек. Медленно и по слогам.

Михаил Фёдорович вздохнул и сказал уже спокойнее:

– Оба этих мира, ты, я – мы все придуманы. Созданы в голове того, кто за нами наблюдает. Ты не замечал, что когда ты не действуешь, то будто бы не существуешь? Или то, что мира, за пределами твоего взгляда в настоящий момент будто не существует? Вот захочешь ты полететь... в другую страну! А её и нет. Видишь, у этой «другой» страны даже названия нет! Потому что мы там никогда не окажемся. А в какой мы стране сейчас? А? Название знаешь? А какие города посещал, пока людей убивал? А в каком ты городе сейчас? Город под названием «город». Кроме ПГТ «Лесного» не существует в полной мере ни-че-го – так, маленькие декорации на одну сцену.

Борисом снова начал управлять его разум, а не пистолет, наделяющий силой, и он стёк обратно на своё место. Его глаза были расширены, а всё тело замерло.

– А придуманы мы, чтобы понаблюдать за нами в качестве «гипотетического эксперимента». Силы и разум: чья возьмёт? Что чему рожу начистит, а? – Михаил Фёдорович разошёлся, – и вот ради такого детского, очевидного, элементарнейшего вопроса полегло столько, пусть и гипотетических, воображаемых людей! Это ужасно. Столько страдало... благо скоро перестанет страдать. А знаешь, что самое смешное? Тот, кто за нами наблюдает ответил на этот вопрос почти сразу же, как задал его себе, потому что вопрос, в сущности, слишком простой и возник спонтанно, а мы – страдаем. Случайная мысль породила шальную гипотетическую ситуацию, та, доработанная воображением, стала траекторией и структурой, и, наконец, сюжетом, к которому праздные мозги иногда обращались перед сном! А мы – мы тут страдаем.

Михаил Фёдорович без сил упал на спинку кресла и сидел без эмоций. Он все их выплеснул. Борис, как марионетка, встал. Он решил привести в действие свой план. Раздалось два выстрела.