Птицы, прощаясь, летели мимо

Рассказ первый. Маменькин сыночек

 — Маманя, кто мой отец?

— Ты давно не спрашивал, я молчала

— У всех ребят и у всех девчонок в мире есть отцы. Сегодня наша классная говорила о мужестве, о Родине, о воинском долге. Что мы — наследники Великой победы.

Это было оживлённое занятие, посвящённое дню Советской Армии и Военно-морского флота. Девчонки дарили мальчишкам праздничные открытки.

— Маринка, моя бывшая соседка по парте, рассказала, что её папаша в отставке. Он — майор сухопутных войск. Имеет две медали.

Шалопаи, их в классе было больше, галдели наперебой.

— Я защищаю родное небо, — кривлялся Мишаня Клыков.

Исподтишка он запустил бумажного голубя к меловой доске. Вика его подбила и отправила в мусорную корзину.

— Я, — сказала она, — зенитчица.

— А у меня братан играет за ЦСКА, — похвастался Пеньковский.

— ЦСКА — это самая сильная команда в России. Серёжа, он — хоккеист? — спросила учительница.

— Он в дубле.

Отличаясь от шалопаев, послушные дети терпеливо тянули руки.

— Что скажешь, Лена? Ты — умница.

— Моя мамочка — главный врач, — важно отчеканила Смирнова. — Мамочка состоит на учёте в военкомате. Дома она хранит орден, выданный ей за победу в Афганистане. В больнице под белым халатом моя мамочка носит настоящий офицерский костюм.

— Это, конечно, важный военный госпиталь?

— Да, — заверила Лена.

Валерка молчал.

— Руденко, а твой отец? Он был солдатом?

— Мы с мамкой живём вдвоём.

— Его отец — украинский полицейский, — брякнул Пеньковский. — Он обезврежен и сидит за решёткой, глотая слёзы.

— Ты врёшь, — вскочил Валера, готовый к драке.

Не ведая правды, мальчишка был бессилен против сварливости баламутов. Марина шарахнулась от Валерки, как от бубонной чумы, и пересела в другое место. Другие дети дружно хохотали.

— Сын за отца не в ответе, — строго сказала учительница, пресекая посмешище. — Валера уймись, а ты, Марина, вернись обратно.

— Я не хочу, — отрезала девочка. — Мне стыдно сидеть рядом с сыном полицейского оккупанта. Я — офицерская дочка. Он — маменькин сыночек.

Дома оскорблённый мальчишка признался, как стал изгоем в коллективе.

— Где мой отец? Ты же знаешь об этом, мама. Почему он меня не любит, не заступается перед более сильными? Он — предатель?

Женщина утешила сына:

— Не плачь, Валерик, твой папка сегодня служит в ракетных войсках. Он — честный советский командир.

Это было неправдой, однако назавтра в одёжном шкафу появился отутюженный парадный мундир с погонами сержанта. На бортах сияли отличия, среди которых находился неуместный значок «Старший погранотряда СССР». К чему он ракетчику? Но у ребёнка полегчало на сердце. Утром он ответил Пеньковскому:

— Мой папка не предатель.

— А кто же твой папка?

— Он — советский командир. Ты должен извиниться.

Встретив агрессию, Сережка захлюздил:

— Что же ты сразу про это мне ничего не рассказал?

— А кто ты такой, чтобы я тебе об этом докладывал? Ты хочешь в морду?

— Ну, если так, то я беру свои слова обратно. Прости, Руденко.

После этого разговора Марина вернулась на своё старое место в классе для продолжения детской дружбы с Валерой.

— Мне с тобою уже не стыдно, — сказала она. — Ты — не предатель, ты — смелый и честный русский патриот.

Весною умер ветеран Великой Отечественной войны Василий Петрович Неугомонный. Проститься с покойным явилось много людей. Во время похорон, перебирая награды старого воина, вдова отделила от них юбилейную медаль, выпущенную к тридцатилетию Победы, и протянула маленькому соседу: «Возьми её, Валерик, на память о дедушке Васе. Он был хорошим артиллеристом. Наш дедушка умер от старых ран».

Дома малой прицепил дарение на отцовский мундир и окончательно забыл об унижении смехом. В то время он учился в начальной школе.

 

Рассказ второй. Циркач

 Прошло восемь с половиной лет.

— Валера, что тебе подарить в день рождения? — спросила мама. — Ты скоро получишь паспорт. Может быть, закажем костюм?

Сын вышел богатырём. Мускулистый. Ни грамма жира. Косая сажень в плечах. Размеров его одежды в продаже не имелось.

— Не надо, мамочка… Не траться.

Уже обесценились и почти исчезли из оборота советские рубли, опустели прилавки, зарплату выдавали продуктами да вещами. Грянули «гайдаровские» реформы. Жить стало нехорошо.

— Как же мне тебе угодить? — расстроилась женщина.

В одиночку растившая сына, всегда утомлённая Вера Ивановна Руденко работала ведущим специалистом на механическом заводе по производству сельскохозяйственных машин. Толстые учётные книги, расчёты, бумажные договоры. После работы — кухня да магазины.

— Подари мне гири. Те самые разборные двухпудовки, которые я тебе показал однажды в спортивном отделе. Вот закончу среднюю школу и вместе с ними поеду учиться в цирковое училище на гимнаста.

— Когда же ты станешь взрослым? — вздохнула мама.

Гири из магазина принесли выпивохи. Чертыхаясь, они поднимались с ними на третий этаж обшарпанной хрущёбы. Таких печальных домов немало даже в парадных городах. В них доживают ничтожные люди — безропотные трудяги да мелкие инженеры, не стяжавшие успеха при смене экономик. Одна из гирек коснулась вздутой стены. После удара старая отслоившаяся штукатурка посыпалась на свежевымытые ступеньки лестничного марша, обнажая полувековые ветхие кирпичи, пережжённые более чем полвека назад в плодовитых печах социализма.

— Вот и насорили, — буркнул разиня.

— Я уберу, подштукатурю, подкрашу, меня простят. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь.

Хозяйка виновато семенила впереди невесёлых ломовых, показывая дорогу. В квартире она попросила поставить гири в кладовку. В дальний угол.

— К чему, мамаша?

Вера Ивановна ответила:

— Гири — это сюрприз, — и покраснела по-детски. — У сына — праздник. Послезавтра ему исполнится шестнадцать лет.

— Будет большая пьянка? — сострил баламут.

— Нет, пьянки не будет никакой. Он у меня не пьёт.

— Женить его надо… В его то годы я был непослушным: и бухал, и курил, и даже зрелые девки меня любили по-всякому и так вот, и эдак. Слабак ещё твой сыночек.

— Под кепкой — метр девяносто два. Ты мелок. Тебя заборет, — отрезала женщина.

Валерка не слышал этого разговора. Он бы тоже ответил.

— Не дело это, чтобы будущий жиган держался за мамашку в шестнадцать лет, — не унимался трепач. — Гони-ка, тётка, монеты за доставку товара, как мы договорились.

По уходу рабочих Вера Ивановна прикрыла гири ветошью, и в день рождения её могучий дитёнок ликовал, воображая себя артистом на манеже. Сынуля разбирал и собирал новые чугунные игрушки. Пудовками он жонглировал, почти не задыхаясь; двухпудоки толкал под потолок, слегка поджимая ноги в коленках. Освоил яростные рывки.

Назавтра одна из гирек упала на пол. На втором этаже от удара посыпалась извёстка, подвесная люстра сбросила бусины. Тут же пришла соседка.

— Валера, — мирно попросила она, — помоги мне, пожалуйста, подвесить на место уцелевшие стекляшки.

Это была пожилая интеллигентная женщина. Никто никогда не слышал от неё скандальных или грубых слов.

— Я вас понял, Анна Петровна, я помогу.

Мальчишка наладил люстру. В награду Анна Петровна вручила Валерке две старые сумки из плотной кожи, и с того момента самодеятельный атлет занимался с гирями на заброшенных спортивных площадках. Над ним смеялись шишкари. Впрочем, как истинный силач, парнишка давно не чувствовал злорадства, исходящего от курящей шпаны, живущей по уличным законам. И более… Однажды на автобусной остановке, он отошёл от поклажи, чтобы купить в киоске бутылку минералки. Во время тренировок хотелось пить. К одиноко стоявшим сумкам, где были прикрыты гири, подошёл дежурный постовой и громко задал вопрос, имитируя добросовестную службу:

— Чьё хозяйство?

— Моё, — ответно крикнул Валерка, стоявший около прилавка.

— А если утащат?

— А вы попробуйте, товарищ сержант.

Инспектор было нагнулся, желая приподнять одну из сумок. Да вышел конфуз. Почувствовав ношу, милиционер отступился и с уважением поглядел на мальчишку.

— Ты сам то это поднимешь?

— Запросто, товарищ начальник… Я же — будущий циркач.

— Ох, и прижучил ты солдафона, — застрекотали окрест. — Он — арлекин, а ты — герой.

Люди судачили, смеялись, кланялись силачу, хватаясь то за его неподъёмности, то за него самого, как за святого.

По телеку ежедневно обличали коммунистов, ругали историю их управления страной и восхваляли царя, понапрасну убитого в восемнадцатом году. Приучали новое поколение набивать мошну любою ценой. «Умри ты сегодня, а я — завтра», — стало новой возвышенной программой для обучения молодёжи капитализму. Но что-то неизжитое, вчерашнее, доброе ещё теплилось по весям инертно от лучших совковых лет. Школьники бескорыстно помогали дошкольникам улыбаться.

Ленка Смирнова два раза в неделю ходила в подшефный детский садик, где вживую пела для малышей мультяшные песенки, подыгрывая себе на пианино. Этот музыкальный инструмент хотели было сдать в металлолом какие-то важные продуктивные старикашки во время переезда из захолустья в элитный район к преуспевающему сынуле, да в последний момент пианино подарили малышне. Акт их доброй воли имел успех. Пришёл настройщик, отладил струны. Ленка взяла аккорды, подняла голос. Потом появились корреспонденты и сняли небольшое кино о великой щедрости новых русских предпринимателей. Как новенькое, старое пианино чернело в большой брезентовой палатке, открытой настежь, напротив окна дежурного охранника. Без дела оно закрывалось на подвесные замки, скобы для них были ввинчены в крышки инструмента. На ночь палатка подвязывалась от лишних и хищных глаз. Впрочем, украсть пианино проблематично даже без взлома.

Валерка приударил за Ленкой. Они гуляли и трепались обо всём, что им казалось интересным. Ей очень нравились стихи Анны Ахматовой, а ему, мало читавшему книжек, песни о цирке.

— Ты мне сыграй такую песню на пианино, — попросил Валерка, — я станцую, скажем, оригинально.

Он появился в детском садике на бетонном заборе и продолжительно кривлялся под музыку, гуляя по верхотуре безо всякой страховки, жонглируя тяжёлыми гирями. Это был опасный, рискованный номер. Валерка держал равновесие, как настоящий гимнаст. Вся ребятня рванула к месту концерта. Их воспиталка помчалась за ними туда же, где неразумные мальцы пытались дотянуться до силача: хлопали ему в ладошки; подпрыгивали. Женщина от страха кричала, плакала, вытаскивая своих подопечных из жуткой зоны неожиданного концерта. С окрестных деревьев падали яркие осенние листья, дул ветерок — стояли последние солнечные деньки. Валерке приказали закончить своё выступление и спуститься на землю.

— Ты откуда взялся? — спросила заведующая детским садиком. — Ты понимаешь какая возникла ситуация? Твои гири могут упасть на головы ребятишек.

— Это — мой одноклассник Валера Руденко, — вступилась Ленка. — Он опытный бродячий артист.

— Хорошо, — согласилась заведующая, — пускай он артист, пускай он опытный и бродячий, я на это не возражаю, но прежде, чем выступать с тяжёлыми гирями, стоя на заборе детского сада, отведите, пожалуйста, малышей на безопасное расстояние. Организуйте, устройте барьеры, поставьте скамейки как в шапито, рассадите детишек…

Потом был снег, за ним — весна и новое лето.

 

Рассказ третий. Кроссовый мотоцикл

 

Все нерентабельные структуры были уничтожены на корню. Заводы распродавались. В отделе комплектации, где трудилась Вера Ивановна Руденко, ожидали невесёлых оптимизаций.

— Отныне наша экономика стала бесплановой. Новое руководство готовит сокращение штатов, — объявил главный экономист.

Один из завсегдатаев директорских совещаний он прошептал при встрече:

— Вера Ивановна, быстренько собирайте компромат на Петровну и Веселовского. Это слабое звено вашего отдела.

— Как это? — удивилась Руденко.

— Петровна никогда не ездит в командировки, ваш начальник за это её не любит. Надо ему поддакнуть.

— А Веселовский?

— Он вчерашний коммуняка. В нынешней работе Веселовский маломобилен, поскольку ранее заседал в парткоме завода. Тогда его боялись, но отныне этот товарищ — никто. Парткомов на свете больше нет. Отыщите его ошибки в новой работе и доложите директору. Кроме этого, вам полезно знать…

— Что? — испугалась Вера Ивановна.

— Эти люди не дремлют. Если вы не решитесь на доносы, они утопят вас.

Так и случилось. Руденко была уволена из отдела. Ей предложили работу в пансионате, где проживали и кормились учащиеся профессионального училища — будущие станочники. Раз в неделю Вера Ивановна выдавала им свежее постельное бельё, в другие дни следила за чистотой и порядком в помещениях, даже разбирала жалобы подопечных друг на друга, — многие обитатели общежития были капризны и драчливы. Но вот появились новые слухи о том, что училище тоже доживает последние деньки.

— Может быть это разговоры? — обнадёжил Валерка.

— Такое творится по всей стране.

— А вдруг всё-таки станет лучше?

— Не станет, — ответила матушка. — Денег у нас в загашнике почти не осталось. Если завтра меня уволят, то мы пропали.

Валера открыл шифоньер, увидел китель отца. Уже не восхищаясь отличными значками, он отцепил юбилейную ветеранскую медаль, подаренную когда-то вдовою артиллериста, потёр её фетром для лучшего блеска и, как дорогой талисман, положил к себе поближе — в ящик стола. В заслуги отца парень уже не верил. Ни писем, ни денег, ни фотографий от папаши не было никогда. Ничейный парадный китель остался висеть без движения во тьме одёжного шкафа — забытый и жалкий. Детство закончилось. Назавтра Валера оставил учёбу в школе и подался на производство — в цех по ремонту металлургических печей.

Начальник отдела кадров был ошарашен его приходом.

— Иди отсюда в бурсу, учись, малявка. Не возьму я тебя работать и всё.

— Тогда зачем вы объявили вакансию в газете «Металлург»?

— Вовсе не для тебя. В этом цехе взрослые мужики надрываются и падают от бессилия, а ты ещё — пацан.

— Я — здоровяк, — обнадёжил Валера.

— Это с виду ты здоровяк. По двадцать, по сорок тонн магнезита в иные дни приходиться в руки на человека. Есть камни по тридцати килограммов каждый.

— Я и сто поднимаю, не напрягаясь.

— Не ври, никто тебе не поверит.

— А я докажу.

— Послушай, школяр, в цехе, куда ты хочешь, без ругани не общаются.

— Я объясняюсь на том же языке.

— Повсюду бывшие заключённые или иной какой сброд на воле больше нигде не годный. И никакого карьерного роста.

— Мне не надо карьерного роста.

— Под ногами — горячие, вишнёвые после плавок кирпичи да шлам. За трое суток ремонта они не успевают остынуть. Чайник с водою, поставленный на эти камни, закипает через минуту. Куда ты прёшься? Подумай и отступись.

— У меня — мамка больная. Она сегодня лежит в больнице, не поднимаясь уже неделю, а денег больше нет ни копейки. Нас только двое в семье осталось: она и я.

— Ну, как знаешь, мальчишка, я тебя насильно в пекло не толкаю. Хочешь быть чёртом, то будешь чёртом. Когда тебе исполниться восемнадцать лет?

— Уже вот-вот.

— Через год, — уточнил кадровик. — Я тоже вижу твои бумаги. Работать будешь только в первую смену на подхвате у мастеров.

Царство металлургии — неорганический мир. Повсюду огонь: окалина, сажа, тяжёлый шлам, не улетевший в небо, — нет никакой органики. Разве что черенок от лопаты да сам работяга, его одёжка. Чёрный, в суконном костюме, он выходит рано утром из раздевалки, где остаётся домашняя одежда. Вечером она пахнет плесенью старых фанерных ящиков. Во время дождя или снега в раздевалке сочатся рыхлые плиты перекрытий, звенит капель, поэтому — сыро. На холодном полу повсюду тазики, вёдра, старые тряпки, пропитанные водой. Случается — рвутся трубы. Тогда парят огромные лужи, и в душевой надолго перекрывают горячую воду. Чумазые люди моются ледяной. В правой руке у чёрного человека ведро для песка, в нём — тяжёлый молоток и кельма, она же называется мастерок. Более «ударные» инструменты получают в инструменталке, откуда «навьюченные» ими люди двигаются по пешеходной дорожке в сторону горячего цеха, где трудятся весь день. Шаркая ботинками по асфальту, они «прохлаждаются»; тянут время. — не торопятся в пекло, обусловленное трудовым договором. Мартеновский цех велик — девятьсот девяносто метров. Но ещё немало других производств, где нужны руки огнеупорщика. Порою приходится нести по всему комбинату ломы, отбойники, шланги, верёвки, доски, но это — самая лёгкая часть работы.

Время от времени пламя лизало суконные брюки, суконная куртка от огня стала пятнистой и местами рыжеватой, словно шкура леопарда. Скособочились, обгорели ботинки из толстой кожи. Рубашка хранила свежесть вчерашней стирки всего полдня, а то и меньше. Потом она пропитывалась потом и обрастала стойкой коричневой грязью отходов металлургического процесса. Её материя была ещё подвижной и мягкой, пока Валерка нагибался и разгибался, поднимая и кидая кирпичи на транспортерную ленту, или парился в горячих боровах, в руках попеременно то лопата, то лом, то кирка. Но стоило отдышаться, остынуть, рубашка каменела и рвалась, как будто не было ни стирки, ни починки.

Безропотный, безродный Руденко в отсутствие ремонтов, помогал на «подхватах» в переезде на новую квартиру полковнику-военкому, у главного сталевара на дачах выкладывал тротуарную плитку, в подшефной оранжерее собирал первые поспевшие огурцы и помидоры. Была ли она на самом деле подшефной? Случалось, копать могилы отдавшим когда-то силы на производстве старикам и старухам. В такие дни Валерку угощали. В оранжерее — овощами. После возни на кладбище — поминальными обедами. Главный сталеплавильщик кормил по-царски. Его супруга привозила в вёдрах на подворье для подневольных работяг густо наваристый борщ и жаркое да виновато глядела на приниженных людишек, никогда не смевших перечить мужу. Те жадно заглатывали пищу, стесняясь поднять на повариху глаза, обжигая при этом и рот, и глотку, икая от нетерпения, сморкаясь и кашляя. «Мужика необходимо уважать», — утверждал её муж, и это было лучшее в барстве, восставшем, как феникс из пепла, после долгого и неудачного строительства коммунизма. Однако денежки нувориши поприжимали. Вместо зарплаты под роспись выдали на руки продукты по навороченным ценам.

Однажды новый директор комбината обнаружил в своём хозяйстве затоваренный склад. В поиске рынка сбыта прежний металлургический воротило удачно обменялся прокатом на разного рода технику. В схроне были легковые автомобили, мотоциклы, велосипеды и многая мелкая бытовуха, необходимая в жилищах: телевизоры, холодильники, диваны, стиральные и швейные машины. Это добро иногда выдавали в качестве лотерейных призов во время проведения футбольных матчей или дарили юбилярам, да не простым, а именитым. Будучи благородным, новый директор приказал все эти товары распродать по бросовым ценам. Раскулаченное хозяйство отправили в магазины.

Руденко занимался погрузкой заныканного товара. Недавно он с подачи военкома окончил скорые курсы армейских шоферов и, когда увидел новёхонький кроссовый мотоцикл, глаза загорелись.

— Может быть, это — самая последняя машина завода имени Дегтярёва, — улыбнулся товаровед и влез умело под шкуру нестойкому пацану. — Капут, Валерка, нашему совковому автопрому.

Люди уже давились в очередях за дешевизной.

— Ты, дружок, не мешкай, а возьми-ка его себе.

— Мотоцикл? — удивился Руденко. — А как?

— В счёт задержанной зарплаты. Я тебе помогу. Ты — хороший парнишка.

— Я бы купил, да мамка не разрешит. Она — хозяйка.

Несмотря на свою огромную силу, Валерка слушался мамку, пытался её беречь: винился после всякой своей неаккуратности, неуклюжести, да не от страха. Не ведом страх богатырям. Сильные люди пекутся о добре.

— Ты сначала купи, — смутил его завхоз, — а потом уладишь и с мамкой, и с оставшимися деньгами. Такой удачи завтра уже не будет, решайся.

Руденко уехал на мотоцикле и спрятал его в подвале, открытом для любого бродяги, и те, пожалуй, в холодные ночи выживали около горячих отопительных труб: тут же ели, мочились и спали. Осень уже плескалась слякотными дождями — ни гаража, ни мастерской… Парень хотел покаяться мамке в том, что поддался на искушение завхоза. Попросить у неё совета назавтра, где лучше хранить свой новенький байк. Да мамка была печальна.

— Что случилось, мамуля?

У молодого банкира Владимира Ильича Мазухина была любимая поговорка: «Кто на что учился, на то и пригодился». Он её повторял день изо дня разным убогим людям: курьерам банка, уборщикам, даже охранникам. Ухоженный хлыщ Мазухин носил в кармане английских брюк китайские музыкальные шары. Время от времени он доставал их на свет и, улыбаясь, перекатывал в ладонях. Тренировался для лучшего счёта денег. Иногда по-простецки в курилке его величали: «Ильич». В такие минуты Мазухин тактично напоминал: «Не называйте меня, как Ленина. Я просто — Вовчик». И умильно пояснял, что Ленин был немецким шпионом: «Он жил на фрицевские рубли, а я — образцово воспитанный честный русский банкир. Я — сам себе повсюду инвестор». Собеседники умилялись.

Когда Мазухин поднялся до Вована, появилась публикация о том, что он прикарманил девять миллиардов рублей и более миллиона долларов, которые перенаправил на личный счёт в коммерческий банк островного государства Сент-Люсия. В Европе Вован попался в лапы Интерпола. Его счета заморозили, и вскоре все украденные деньги вернулись в Россию. На суде Вована оскорбительно называли по имени и отчеству — Владимир Ильич. Но прежде тысячи вкладчиков построились около банка, требуя вернуть свои накопления.

Целый день Вера Ивановна Руденко простояла на крыльце сберкассы. Там хранились её последние копейки. Да не на старость, а на чёрный день жизни, который уже настал. Больные ноги отекли, чулки промокли. Дома женщина плакала. «Деньги пропали», — сказала она Валере.

В покупке байка сын не признался. Вечерами, когда темнело, он осторожно выкатывал свой мотоцикл из подвала и тайно катался на заброшенном стадионе, боясь огласки. Ему было стыдно перед мамкой за растранжиренную зарплату. И вот — приказали явиться в военкомат.

 

Рассказ четвёртый. Извозчик

 Переодели, переобули, переобучили. Руденко присягнул на верность Отчизне и добрался к месту прохождения службы. Гарнизон располагался на территории заброшенной геологической базы. Многочисленные склады, где раньше хранились колонковые пробы грунта, утеплили, прорубили в них окна и перестроили в казармы.

— Это ты — водитель? — спросил комбат.

— Так точно, товарищ майор.

— Машины для тебя ещё нет, но скоро будет. Чтобы помыться, напиться и сварить харчи, мне, Валера, нужна вода. Вот, когда появится своя водовозка, то ты, Руденко, сядешь за руль и будешь ежедневно мотаться к нам в тыл на дню по нескольку раз, а пока работай в хозбанде.

Основные солдаты батальона посменно досматривали автотранспорт на участке дороги, ведущей из Ростова в Баку. Искали оружие, взрывчатку. Изучали накладные бумаги у перевозчиков нефти. Брали на лапу за недосмотры…

Несмотря на мирное соглашение в Хасавюрте, вылазки лиходеев не прекращались. Время от времени в управе говорили о неприятельских рейдах по Дагестану, о перестрелках. Были погибшие. Эту важную информацию доводили под роспись всякому командиру. Недавно около трассы обнаружили отрезанные головы четырёх похищенных иностранцев.

Пришла зима… Небольшой водоём, откуда понемногу летом черпали воду для кухни, без протоки закис. Озерцо обросло осокой и стало мелким, как лужа. В гарнизоне возникли кухонные проблемы. Сухой паёк вместо горячей пищи выдавали всё чаще и чаще.

Чистый источник находился в горной ложбине около деревни, в которой проживали вайнахи. Соваться к чужой воде без спроса было опасно. Выручил случай. Однажды в расположении батальона появились бородатые старики.

— Мир тебе, комбат, — сказал по виду главный.

— И вам того же, отцы… Вы что-то хотите?

— В деревне очень много больных, товарищ майор. Мы просим у вас уколы и бинты. Я — фельдшер. В нашей санчасти не осталось специалистов. Нужна подмога.

Продолжительная война порушила старые хозяйственные связи страны. Медицина пришла в упадок.

— Вот список необходимого нам лекарства, — подал деревенский врач.

— Я помогу, — обнадёжил майор, — но мне до боли нужна чистая вода из вашего ручья.

— Приезжайте. Только без оружия. Не пугайте народ. Берите воду.

На этом договорились.

Вот уже более месяца по грунтовой дорожке до обеда и после него из расположения части к ручью моталась гужевая повозка. Её тащил ишачок по кличке Яша. В телеге гремели бидоны. Рядовой солдат Равиль Ахметшин — погонщик осла и старший лейтенант медицинской службы Алим Мухамедзянов, оба тюркского вида хлопцы и мусульмане, шли по обочине, не утруждая животное. Тележка катилась к заветной лощине. Ручей был мелок. Он начинался где-то в горах, и, спускаясь к людям, иногда исчезал под камнями, обильно разбросанными по склонам. В таких местах вода отдалённо журчала. Случайные прохожие настороженно улыбались. Порою они, наклонялись до камней в надежде получше расслушать музыку подземелья. Кто-то угадывал ноты, иные — напевные суры и аяты Корана. Опалённые горем люди искали в горах душевный покой. Они мечтали о лучшей доле, желали мира.

В месте сбора воды низвергался худенький водопадец. За долгие годы он выбил под собою глубокий приямок. Вода в нём не замерзала даже тогда, когда на камнях висели сосульки. Тропинка в ущелье была крутая, для повозки непроходимая, местами скользкая. Там, на днище оврага, в тени природы подолгу не таял снег. Поэтому ослик всегда оставался у бровки — наверху. Таскать воду по склону было непросто. Солдатик брал вёдра и отправлялся за нею вниз. Бидоны в повозке наполнялись почти полдня. Во время подъёма вода из вёдер расплёскивалась. Брюки у водоноса намокали и леденели. Лейтенант, напарник солдата, был ему не в помощь — белая офицерская кость. Он привозил к ручью лекарства для обмена. В первое время за ними приезжал фельдшер-бородач. Звали его Булат. Потом появился моторист, попутно ставший курьером.

— Он — русский, — представил старик нового человека. — Любит немного выпить.

Чертоватый по виду мужичонка ловко настроил старый насос. Его механика находилась в закрытом железном ящике чуть поодаль от ручья.

— Когда у меня появится лишний спирт, то я его не обижу, — обнадёжил старший лейтенант. — Но только одну бутылку на раз. Сегодня спирта не будет.

— Ты слышал, Петька? — спросил Булат у работяги. — Не напивайся до икоты, а ты, командир, его не балуй. Свой спирт разбавь наполовину, чтобы его хватило на две попойки. Петруха у нас в деревне один, он — нарасхват, нужен в каждом доме немного трезвый. Полгода назад залётные абреки хотели его убить, но я не дал Петруху в обиду.

С тех пор вода поднималась по рукавам. В такие дни Равиль отдыхал. И всё же весною он простыл и ослаб.

— Давай-ка, Руденко, смени Ахметшина, — приказал комбат.

Уже почти полгода Валерка крутился на воинской службе при медпункте, скучая по дому, не наедаясь. «Вчера мы подняли в квартиру твой мотоцикл, — писала мама. — Он находился в дальнем углу подвала, закиданный старой стеклянной ватой. Про него мне рассказали чужие люди — соседи. Что же ты, Валера, молчал? Стеснялся? А зря. Я бы тебя не ругала. Вчера мне, наконец, дали вторую группу инвалидности с ногами по диабету. Высылаю тебе в конверте маленький серебряный крестик. Ты надень его, сыночек, на шею и никогда его не снимай. Не ради Бога, в которого ты не веришь, а ради меня — больной. Трудно было мотаться по врачам за всякими справками. Повсюду просили искать работу, а я уже полгода почти не поднимаюсь с кровати. Ноги мои чернеют». Деньги, прижатые банком, она вернула да всё молилась на белой бумаге за сына, чтобы не возобновилась вчерашняя жестокая война на Северном Кавказе, чтобы перемирие не кончалось. Валерка эти печали не разделял. «Я вроде ветеринара, мама, и на конюшне, и при медпункте. Нет, у нас сегодня, маманя, никакой войны, мы дружелюбны с местными стариками. Это даже не рэкетиры, они — простые крестьяне, вчерашние «совки». Все безобидные и честные люди. Крестик я, мама, надену, но только ради тебя. Ты, моя добрая, не волнуйся. Стреляют в людей не здесь, а где-то там. Особый привет моим соседям по дому за то, что сообщили про мотоцикл».

Но более парень дорожил письмом, полученным от Ленки Смирновой. «Помнишь, Валерик, как мы с тобою вместе развлекали малышей в нашем подшефном детском саду? Ты был тогда силачом, а я — певицей. Когда ты вернёшься домой, мы будем вместе». Написанное живыми чернилами, Ленкино письмо в его кармане стало пятнистым от солдатского пота. На солнце оно казалось весёлым и вечным, как сказочная любовь. Ленка по-прежнему жила стихами да песнями. Девушка обучалась в музыкальном училище, имела постоянную сцену, а недавно получила награду на фестивале за лучшее исполнение детских песен. Валерка строчил Смирновой частые письма. От неё же было только одно.

Живая зелень сверлила округу. Словно в калейдоскопе пестрели белые, жёлтые, красные и даже чёрные тюльпаны. Ишак повеселел: уши держал он поднятыми кверху; крутил хвостом и дружелюбно оскаливал жёлтые зубы навстречу солнцу. Валерка иногда выпрашивал у дежурных по кухне старый зачерствелый хлеб, дробил его в сухари и угощал ими животное. Хрустели на пару, как братья. Даже гружёным, ишак пытался игриво передвигаться, словно лошадь на ипподроме. И казалось, что война себя исчерпала навеки. Границу охраняли богатыри Валера и Яша.

В один из таких весенних дней моторист не появился. Его водокачка была закрыта. Чтобы передать медикаменты, их было много, старший лейтенант Мухамедзянов отправился в деревню пешком.

— Ты оставайся, — приказал он Валерке, — а я слетаю в больничку. Потом заверну в деревенский лабаз и возьму конфет. Когда объявится пьяница, отдай ему пойло. А, если он не объявится, то бери в руки вёдра и наполняй все бидоны самостоятельно так, как это делал Равиль Ахметшин.

— Запросто, — ответил Руденко.

— Старайся… Если промокнешь, то я найду для тебя самый надёжный в мире аспирин.

— Не надо, — отказался Валера. — Это — по блату.

Сапёрной лопатой Руденко вырыл на склоне лощины маленькие ступеньки и мотался по ним, словно челнок, но не с вёдрами, а с бидонами, имеющими надёжные крышки. Подъёмов стало немного. Солдат ни разу не намочился, не надорвался. После чёрной металлургии работа в горах оказалась нетрудной, даже спортивной. Когда воротился врач, он ему сказал:

— Петруха нам больше не нужен.

С той самой поры они приезжали за водою вдвоем и справлялись без моториста. Алим мотался в деревенскую больничку к пациентам, а Руденко по склону оврага — вверх и вниз…

 

Рассказ пятый. Чёрная кавалькада

Вдыхая майскую свежесть, нараспашку, на шее крестик, Валерка поднимался из лощины с бидонами полными воды. Бойко стучало сердце. Источая душистые запахи разнотравья, горы стали волшебными. Беспокойные бабочки, пчёлки, жучки летали, порхали, жужжали и трудились, опыляя молодые цветы.

Глядя под ноги, он не сразу заметил многих вооружённых людей. Их верховые лошади мирно жевали свежую траву. Сами всадники спешились и окружили водоноса. Алим валялся в ногах у главаря. Руки у старшего лейтенанта были опутаны, разбитое ухо висело как баклажан, во рту клубилась кровавая пена. Тут же понуро трусился старый деревенский фельдшер Булат.

— Беги, Руденко, через овраг, оттуда за камни, кричи, зови на помощь, — еле слышно сказал Алим. Что он мог приказать безоружному человеку?

Солдата догнали, пленили, избили. Ему заклеили липкой лентой рот и поставили на колени. Суровый абрек приподнял Валеркину голову и заглянул ему в душу.

— Ты слышишь, мусор? Я более года вас повсюду ищу и собираю для расправ.

Заступился Мухамедзянов.

— Руденко столько не прослужил. Он вовсе не мусор. Он — водитель.

— Молчи, — отозвался главарь. — Я, лейтенант, отрежу твою башку, только за то одно, что ты, порчак, поднял оружие против Ислама.

— Я не имею никакого оружия, кроме скальпеля и пинцета. Я прежде всего на свете — врач и хирург. В твоей деревне я лечил детей и старух.

— Это не оправдание.

— Это — соглашение двух сторон.

Мухамедзянов поднял глаза на Булата.

— Мы с Булатом договорились, как мирные соседи. Скажи, Булат?

Фельдшер поддакнул.

— Он — тоже пленник. Его ожидает суд наших горцев за потакание неверным, — важно отрезал главарь.

— Не трогай меня, Руслан, — взмолился старик. — Уколы, бинты, лекарства были необходимы для нашего народа. Суд меня оправдает, а тебя накажет. Остынь.

— Если ты, Булат, не заткнёшься, то у меня с тобою не будет никакого суда, я тебя зарежу, как мясо коровы. Ты же знаешь, кто я такой.

Телегу освободили от всякого груза. В неё затянули пленников, и чёрная кавалькада пропала в горах без вести для комбата.

Когда развязали глаза, расклеили рты, было темно. Невольники ютились в каменном сарае, где содержали рогатый скот и лошадей. Пахло помётом. Запах стоял ядовитый, аммиачный. Тут же в отдельном стойле находился их ишак. При свете луны, проникавшем через разбитое, но зарешёченное окошко, было видно его понурый силуэт. Ишак питался около коров старой соломой.

— Хоть бы один бидон с водою оставили, — произнёс Валера.

Хотелось пить.

— Вода — в поилке для скота, — подсказал Булат.

— Я опутан верёвками. До крана не доберусь.

— Руденко, прости, я был неосторожен, — отозвался Алим. — Шатался в чужой стране по всей деревне, как дома в Татарстане.

— Где мы, товарищ старший лейтенант?

— Мы, Валера, в плену.

— Нас убьют?

— Это как знать… Может быть, нас и убьют, а, может быть, потребуют выкуп.

— Я не имею денег.

— Я тоже.

Вмешался Булат:

— Кто-то донёс Тагиру о том, что вы набираете воду в лощине.

— Границы новой страны пока условны. Запретов на воду нет.

— Тагиру воды не жалко… И денег ему не надо… Это ложное поклонение дирхамам приводит к вырождению человечества, так считает Тагир. Он — правоверный мусульманин. Ваши русские люди ценят мир с надёжной работой, с высокой зарплатой. Утром они поднимаются к завтраку, потом идут на заводы или на государственную службу, далее — на обед, и когда вечером возвращаются домой, то, как эти коровы в стойле, жуют и ложатся спать. Смыслом их жизни стало получение скорого богатства и процветания. Только это всего лишь попытка застраховаться от неприятностей. Их беды никогда не окончатся. Сегодня беда на работе, завтра с женою, потом с детьми, с размещением, с оплатой жилища, и всякий раз, когда одна беда решена, появляется другая. В этой рутине проходит бездарная, безбожная жизнь. Человек умирает, а неприятности остаются.

— Чего же хочет Тагир?

— Он хочет мести. Его единственную дочку Камилу русские солдаты замучили до смерти в казарме. Акрам, её муж валялся там же, как ты сегодня валяешься здесь, — закованный, избитый. Его пытали электрическим током, подвесив на железном кресте. Потом Акрама убили. Дети Камилы видели эти смерти. На маленького Рояна русские спустили собаку. Укусы животных подолгу не заживают. Мальчишка теперь боится на свете любых собак. Внучка Тагира, сошла с ума. Зовут её Аниса, по-вашему значит Настя. Девочке — семь с половиной лет. С людьми она молчалива. Всего два слова: да или нет. Другое дело — животные. Возьмёт маленькая Аниса на ручки кошечку и что-то поёт. Потом увидит в будке собаку, нет, не ту собаку, которой травили брата, а порядочную собаку, честную, человечную, блохастую — совсем не милицейскую тварь… Встанет перед ней на колени, как на молитву, и читает ей Коран. Собака ответно вертит хвостом: и лижется, и ластиться к девчонке, стучит от радости передними лапами по земле. Тагир увидит это нелепое представление в окошко и тайно плачет, скрипя зубами. Но я-то знаю, о чём печалится этот человек.

— А кто такой Руслан? — поинтересовался Алим. — Тот самый абрек, который меня избил.

— Он брат замученного Акрама. В его отряде — все проверенные вайнахи. У каждого из них кто-нибудь погиб или пострадал от «зубов» омоновских воротил в фильтрационных лагерях. Камила с детьми хотела уехать от этой напасти к двоюродной сестре в Ростовскую область. Но даже туда её не пропустили ваши менты. Вернули в лагерь.

— Значит всё-таки Немезида?

— Месть — холодное блюдо. Она хранится в душе, не проходя до самой смерти. Со временем это чувство только растёт и ищет исхода в стране, где у власти оказались никчемные судьи.

Никто не спал. Ближе к утру подъехал старый санитарный микроавтобус — «таблетка», и в полдень невольников доставили в небольшое лесное поселение, укрытое в горах. Четыре накатанные жилые избушки, туалеты, баня, конюшня, коровник, старый пустующий гараж, при нём слесарная мастерская да пара больших палаток — вот и всё благоустройство. В лучшие годы в этом месте находился конный спортивный лагерь, откуда летом начинались туристические маршруты по историческим местам. Сегодня в этом пристанище лечили и обучали боевиков.

Когда опутанных пленных повели в штабную избушку, на улице появились дети — мальчик и девочка. Невольники догадались, что это Роян и Аниса. Роян нагнулся за камнем.

Араба звали Дамир. Он верховодил. Тагир и его угрюмые вайнахи стояли, как подчинённые люди.

— Который врач? — сурово спросил Дамир.

Руслан показал на Алима.

— Ты умеешь лечить чёрные и рваные раны?

— Мне нужны инструменты и препараты.

— Хорошо. Ты получишь и то, и это.

Араб оглядел Булата.

— Ты тоже врач?

— Я — фельдшер, мой повелитель, а не хирург. Я лечу пациентов только от простуды.

— Вы оба сегодня отмоетесь, переоденетесь и будете работать в моей больнице, — распорядился командир. — Бить вас больше не станут.

Он вопросительно посмотрел на Руденко.

— А ты?

— Я — солдат, — ответил Валера.

Араб повернулся к Тагиру.

— Это — твой личный пленник, мой брат. Ты можешь его продать или отрезать ему башку.

Дети стояли рядом с дедом.

— Аниса, ты видела этого человека, когда пытали отца?

— Нет, — ответила девочка.

— Ты кинул камень, Роян. В кого?

— Такие солдаты пинали меня ногами, когда я находился в тесной железной клетке в русской тюрьме.

— Он один из них?

— В той самой клетке я не мог повернуться даже на бок, я не сумел закрыться от ударов. Я, дедушка, валялся ниц и почти не видел их бешеные лица. В глазах у меня стояла кровь.

 

Рассказ шестой. Аниса и Роян

 В маленькой механической мастерской уже давно не проводились слесарные работы. Она пустовала. При советской власти в кузнечном углу ежедневно дышала небольшая отражательная печурка. В ней нагревали железные заготовки. Из них лепили декоративные ограды, дверцы, подсвечники, цветочные подставки и подковы для лошадей. Теперь печурка местами разрушилась. Многие кирпичи поотвалились. Наковальню сдали в металлолом. Вместе с нею навеки пропали все кузнечные инструменты: кувалды, зубила, пробойники, подсечки и клещи. Металл себя исчерпал. Такое опустошение постигло всю страну. Её приватизация, как саранча, сожрала государственное хозяйство, подтолкнула людей к жестокости, к войнам: кого за землю, кого за веру, кого за правду. Но, чтобы замучить одного ничтожного пленника, кое-какие технические возможности всё-таки остались. В лагере появился Петруха-нарасхват. Он недавно обрезался в мусульмане и отпустил небольшую бородку. Вайнахи его называли братом. Однако великой важности среди них Петруха ещё не приобрёл и жил, как прежде, на побегушках. Деляга принёс цемент и перестроил печурку в подобие сводчатого чулана, внутри которого человеку было ни приподняться, ни развернуться. В этом кирпичном сегменте Валерка вертелся на четвереньках. На шее — стальной ошейник, на ошейнике — тросик. За стенкой — лебёдка, державшая невольника «в узде». Два или три раза в неделю мучители выгоняли узника из-под камня, чтобы тот немного «попрыгал» по помещению мастерской — подразмялся. Руки у Валерки в запястьях были опутаны капроновой бечевой. Роян брал плётку-свинчатку и лупил ею огромного человека, как животное. Руденко был беззащитен. Он метался по цеху с горькими криками — плакался. Ему было больно. Когда маленький экзекутор уставал, Петруха повсюду мастер отмывал окровавленную жертву из шланга вонючей водой. Её хранили в подземном баке с незапамятных времён для тушения возгораний.

— Прими, как я, Ислам, — поучал новый российский мусульманин. — Тебя развяжут, переоденут. Ты станешь пять раз в день молиться Аллаху и питаться, как честный человек. Свинину, правда, кушать совсем нельзя, но курицу можно.

Заканчивая пытку, по жесту Рояна, Петруха, его послушный слуга, торопился к лебёдке и втаскивал тросиком измотанного пленника в конуру, придуманную Тагиром. Бывшая печь имела тягу. К полудню Валерка просыхал и, весь божий день, как собака, зализывал доступные раны. Роян торжествовал.

— Ты погляди-ка, Мухтар! — Так нарекли Петруху мудрые мусульмане. — Через полгода этот Руденко обрастёт у нас вонючей шестью и станет гавкать на всю округу, как алабай.

Днём приходила Аниса-Настя. Как в трауре, чёрная и безликая, она поила Валерку чистой водой. Девчушка наливала её в металлическое корытце из принесённых кувшинов, и пленник тянул эту воду губами так, как это делал его ишак, разве что стоя на четвереньках, захватывая корытце опутанными руками, растопырив при этом разбитые локти. Пил да косился то на Рояна, то на Мухтара, если они находились поблизости, и боялся неожиданных резких звуков извне. Настёна доставала лепёшку, и пока Валерка её уминал, держа в чуть раскрытых ладонях, по складам читала ему Коран.

Появился Алим. Он осмотрел Валеркины раны, оставил девочке дегтярную мазь, таблетки. С той поры Аниса ежедневно натирала пленному солдату разбитую ошейником шею, смазывала рубцы, кровоточившие после ударов свинчатки, с руки подавала Валерке сахар и убиралась в его печи. В туалет солдата никто никогда не отпускал. Он мочился и испражнялся в месте, котором жил. Руденко ожидал появления Насти, как солнца. Через месяц, а может быть ранее, одежда у солдата превратилась в лохмотья. Зашёл Булат и, являя великое сострадание, передал Валере старый пуховый спальный мешок. Пленнику стало теплее жить, но скоро появились вечные спутники человеческих мучений — вши, и не было возможности почесаться.

Потом прибежали две огромные крысы. Ночами они безнаказанно ошивались около чулана, мешая уснуть. Как-то, увидев их, Аниса принесла большую пегую кошку и что-то ей нашептала. В сухие безлюдные минуты животное почти не покидало замученного пленника, мурчало, грело его и посылало материнские импульсы своей могучей кошачьей любви, если сердце у подопечного замирало от слабости. Роян уже хотел привести сюда собаку и поразвлечься для смеха… Да боялся собак. Крысы ушли в конюшню, там не было кошки.

В горах уже пуржило, однако в лагере повсюду пестрело и было ещё тепло. Деревья соревновались в желтизне, роняя листья. В такое осеннее утро пришли вожди Дамир и Тагир. Стоя около Валеркиной конуры, они говорили про величие Ислама.

— Аллах удостоил Иссу и Мухаммеда чести быть лучшими среди своих посланников. — высказался Дамир.

— Мир им обоим, — поддержал араба Тагир.

Валерка от страха прижался к дальней стене чулана.

— Сегодня мы воюем за новое государство.

— Но эта война уносит лучшие жизни.

А где не лицемерят на эту тему?

Араб нагнулся и потянул Валерку за космы из тьмы на свет.

— Это тот самый могучий русский солдат, который попался в плен?

Он обратился к юному, но успешному палачу:

— Скажи, Роян, как он так быстро переменился: похудел, оборвался, ослаб? Воняет, словно дохлая рыба… Твоя работа?

— Да-а, это — моя работа, — обрадовался мальчишка, выпячивая грудь перед важными стариками. — Скоро он будет гавкать.

Дамир увидел крестик, висевший у Руденко на шее.

— Ты веришь в Иссу?

— Нет, — ответил Валера. — Я — атеист. Тому меня обучили в школе.

Главарь сорвал с солдата крестик и выкинул его в открытую форточку.

Потом спросил у Тагира:

— Разве ты не хочешь продать солдата его родным?

— У Руденки — больная мать. Мы вместе с Анисой перечитали все её письма, присланные сыну. Я нашёл их в кармане у пленника и понял, что он — безотцовщина, он — слабого рода. Его мамаша безнадёжно бедна, к тому же — больная. Хороший выкуп за пленного не найдёт…

— Тогда отруби ему голову. Он — безбожник.

— Сегодня другое время, мой брат. Чтобы стать ближе к Богу людская жертва не нужна. Я знаю иные возможности для работы с неверными.

— Это какие?

Тагир показал на Петруху.

— Вот этот русский умелец живёт в чеченской деревне. Не пререкаясь, он принял учение Мухаммеда, и я тогда подумал, что мусульманское государство уже не за горами, если все люди, скажем, проголосуют за Ислам. Мы проведём референдум во всей России и предложим избирателям ответить только на два вопроса: да — Исламу в нашей большой стране или нет и в главном законе, в Конституции, пропишем волю Пророка.

— Если люди ответят: «Нет»?

— Такого не может быть. Слово: «да», — мы в бюллетенях пропечатаем выше и краше, чем слово «нет». И кроме этого… Нам нужен во власти свой молодой исламский президент, его твёрдая надёжная воля и деньги на мирную агитацию россиян.

— Такая мирная агитация, Тагир, уже ведётся второе тысячелетие. Мечети повсеместны, но есть народы, которые по-прежнему во Христе или хуже того — язычники или атеисты, как Руденко.

— Угроза кнутом в России сильнее порки. Русские люди повсюду боязливы и послушны. И атеисты, и христиане, и даже буряты. Я полагаю, что все они от Москвы и до Камчатки проголосуют за нашу мусульманскую власть.

— В твоих рассуждениях, мой брат, нет настоящей правды. Ты, Тагир, устал. Окрепни… Религия — это не то место, где люди устанавливают свои правила путем обмана. В её основе, прежде всего, лежит истинная вера. Это — чистота сердца и совести.

В тот день Валерку не били. Не глумились над ним иначе… После ухода великих мусульман пришла Аниса. Крестик она случайно увидела в свежей осенней луже, узнала его, отмыла и вернула на шею пленному человеку. Как прежде она напоила Валеру чистой водой, достала сахар, и он его давил разбитыми дёснами. Сладкий вкус был сильнее соли человеческой крови, стоявшей в полости рта. Валерке очень хотелось, чтобы сахар никогда не заканчивался. Но вот Аниса подала ему в ладони лепёшку и открыла Коран…

 

Рассказ седьмой. Птицы, прощаясь, летели мимо

 Не были тёмными или отсталыми людьми ни араб, ни старый вайнах, ни их абреки. Первый имел учёную степень богослова и повсюду проповедовал Ислам, считая, что это — лучшее нравственное учение на свете, а Тагиру было за шестьдесят. В этом возрасте лидеры становятся мудрыми без всяких учений. Иная жажда сушила их разум. Это была мирская несправедливость: вопиющая, очевидная, глубокая и страшная.

Сорок лет тому назад Тагир присягал на верность Отчизне. Вместе с другими джигитами он приехал на службу в строительный батальон и поначалу уверовал в благодатность советских «воевод»: ворочал лопатой, махал киркой, послушно таскал тяжёлые носилки с бетоном и даже убирался вместе с «пачкунами» в казарме под хохот распоясанных мелких командиров, при посвисте их крутящихся ремней. Сержанты во время уборок лупили слабаков да обзывали их не по-людски, а по-скотски. Однажды Тагир возмутился и отказался мыть полы. Назавтра его сослали в «борзую» роту. Туда собирали дебоширов со всей округи и мордовали их, не опасаясь всяких законов. Была зима. Вчерашние бузотёры проживали в палатках. Днями они на холоде мотали колючку, валили в сугробы лес и как убитые спали по ночам. Окрест располагались другие строительные части. В полку процветало воровство. Пропадали шапки, валенки, ремни.

Дневальные бдели. Один из них находился около караульного столба. Он охранял покои снаружи. Слабенькие светильники испускали недалёкий тусклый свет. Время от времени уличный сторожило передвигался вдоль палаток и осматривал зашнурованные окна. Другой занаряженный солдат топил буржуйки. Через каждые полчаса роли менялись. Дежурный по роте старший сержант Латиф Аскеров мирно спал. Он служил, не утруждаясь бессонницей.

Когда случилась кража вещей, Тагир находился около печки, колол дрова, он не услышал воров. Его напарник Иван Бутенко пребывал на морозе. Шёл беспокойный снег. Луна утонула в далёких перистых облаках. Иван увидел около палаток посторонних людей и поднял крики. Солдаты роты проснулись. Трое военных строителей схватились за топоры и кинулась вдогонку пришельцам. Но «крысы» исчезли. Их следы запорошились. В гарнизоне царила мёртвая тишина.

Пропали две шапки. Старший сержант Аскеров начал возвышенную бойню. Он мордовал, упиваясь своей злорадной властью над приниженными людьми: вначале лупил Тагира, потом Ивана. Когда Бутенко упал, его пинали ногами бывшие хозяева шапок. Поутру ротозеев оформили на «губу». Там их тоже избивали, но не за шапки, а просто так, по «долгу службы». Джигит и украинец побратались в темнице и поклялись отомстить Латифу за мордобой. Через неделю после их освобождения с гауптвахты неугомонный старший сержант повторно избил Ивана. Украинец попал в больницу с надорванной печенью и умер в ожидании хирурга. За эту погибель наказали палачей, служивших на гауптвахте, но никак не Латифа.

Весною старший сержант Аскеров уволился в запас. Тагир дослужил через год. Он отыскал мучителя в Карабахе. Отрезанную голову Латифа вайнах отослал комбату на память. За это дерзкое преступление Тагира осудили на десять лет. Он поздно женился. Недавно в процессе никчемной в мире войны Тагир потерял свою единственную дочку Камилу, поруганную в русской казарме. Внуки у Тагира осиротели. Аниса была излишне добра, а мальчонка Роян, не зная меры, лупил своих врагов. Ему хотелось убить Руденко.

Птицы, прощаясь, летели мимо… Обрывая последние листья, в лагерь примчался колючий ветер. Вихляясь, трещали оголтелые ветки, знобило, и вот посыпались противные слякотные дожди. В округе сильно похолодало. Без дела в кузнечной подсобке валялся каменный уголь. Тагир оценил его запасы, и брату Мухтару было приказано весь этот уголь перенести в жилые места.

— Есть, — ответил Петруха.

— Дрожишь? — спросил Тагир у Валерки.

Роян уже неделю лечился в тёплой избушке. Его свинчатка без дела лежала на полу.

— Не бойся, Руденко, хлестать я тебя не стану.

— Можно я принесу ему старое одеяло, Тагир? — осведомился Петруха. — Руденко сопливит, чихает кровью. У Руденки — туберкулёз.

— Ты, Мухтар, зачем вернул ему крестик?

— Это не я его вернул, это — Аниса его вернула. У женщин в Исламе намного больше прав, мой старший брат, чем у меня. Я тут совсем не при чём.

— Моя любимая внучка — ненормальная, — согласился вайнах. — С тех пор, как она воротилась из русского мира, то ежедневно напевает аяты Корана для всех своих подопечных кукол и пленного, которого я всё-таки зарежу, как Латифа. Я знаю эту неизлечимую душевную болезнь. Она называется — христианство.

Хозяин ушёл…

Валерке стало тревожно. Уже вторую неделю его никто не истязал. Напротив, была забота. Петруха принёс одеяло и местами прожжённый, прострелянный, но толстый ещё бушлат, стянутый с мертвяка. Алим и Булат попеременно кололи Валерке в тело что-то от болей. Уходя, врачи всякий раз оставляли сонники. В поилке была вода. Даже коробка с рафинадом лежала под носом. По кусочку пленный губами его таскал, и сахар не кончался. Аниса приносила ещё. Собравшись как эмбрион, праведник засыпал среди вороха подкинутой рвани и видел нелепые, но счастливые сны. Вот он в металлургической печи во время ремонта подины греется, сидя на остывающих кирпичах. Рядом с ним находится его мамка. На ней суконный чёрный костюм, на лбу у мамки защитные очки, на голове — серый пуховый платок и каска красного цвета. В руках — почерневший от копоти чайник. Поодаль вспотевшие товарищи втирают рукавицами песок в шамотную кладку перевала. Валерке хочется помочиться. Мамка его зовёт к себе, предлагает ему конфеты. Как же трудно и больно перевернуться к ней навстречу.

Аниса громко шмыгала носом. Она пришла внеурочно, без книжки и, когда Валерка проснулся, протянула ему в подарок конфеты. Такого не было никогда. В эту минуту он подумал, что ныне его убьют, что это его последняя встреча с Настей. И почти угадал…

Дамир уехал воевать. В бывшей спортивной деревне остались только больные да караульные люди…

— Руденко, Бутенко, Петруха, — бубнил Тагир, заправляя соляркой дизельный генератор электрического тока. — Бутенко давно убит и отомщён, Руденко болен туберкулёзом. Он заразен. Врачи — чужие пленные люди, лечат гангрену. Если появятся большие русские отряды, то что я буду делать? Скрываться от них, как мышка в нору, или лгать на допросах? В мои то годы. Ай –яй -яй… Второй свободы уже не будет.

Репортёры безбожно стрекотали про войну, обличая шиитов и суннитов. Повсюду мелькали портреты суровых исламских вожаков, чьи судьбы как на ладони излагались от их появления на свет до самых последних военных передвижений. Бывшая супруга Латифа узнала Тагира во время просмотра российских теленовостей. Она неосторожно сообщила об этом старшему сыну — единственному сыну Латифа, и с юга из Карабаха на Северный Кавказ просочилась третья Исламская сила. Во главе небольшого отряда мстителей стоял Аскеров Асад. Его абреков никто не ожидал. Асад напал на лагерь Тагира неожиданно, в полночь, и в течение часа расправился со всеми встреченными людьми.

Во время боя Валерка зарылся в тряпки и уцелел. Что-то с громом влетело в соседнюю комнату. Раздался взрыв, вздрогнули стены мастерской, и кичман, сооружённый Петрухой, растрескался. Руденко встал на коленки, выгнулся, словно кошка, выдавил потолок. Солдат перетёр свои капроновые путы об острые кромки сломанных кирпичей и уже свободными от верёвок руками отцепил находившийся у него за спиною собачий карабин. Тесный ошейник ослаб, легко разжался, узник освободился от тросика и впервые за время плена вышел на воздух через разбитое окно.

В штабной избушке в крови валялся обезглавленный Тагир. Зажав руками живот, с ним рядом навеки угомонился Роян. Валерка хотел увидеть Настю, боялся: «А вдруг убита?» Из штаба он отправился по домам и полночи заглядывал во все углы да чуланы, вызывая её по имени: «Аниса, Аниса, Настя. Где ты? Иди ко мне». На пути попадались мёртвые люди, но девчонка не находилась. По ходу была больница. Многие пациенты погибли, лёжа в кроватях, иные скорчились на полу. Алим сжимал, как оружие, медицинскую стойку для инфузорных влияний. Было видно, что перед смертью он сопротивлялся. Булат ещё дышал.

— Ты как? — спросил Валера.

— Пока живой, — тихо промолвил фельдшер. — Во мне две пули.

— Анису ты видел?

— Поутру она попросила конфеты и ушла. Вот её книга и кукла.

Коран, простреленный пулями, лежал среди убитых.

— Аниса снесла конфеты мне, — шёпотом признался Валерка. — Только она одна зачем-то меня жалеет и каждую минуту боится, что меня зарежут, как мясо коровы.

— Беги отсюда, Валера. Беги быстрее ветра. Когда вернуться наши арабы, то они-то тебя и зарежут…

— Я полгода живу на четвереньках. Я еле-еле подвижен. Куда мне бежать-то? Сколько туда ползти?

— В мою деревню… Бери машину, Валера, и гони на ней, не оглядываясь в горку и дальше вниз. Ключи у Тагира в правом кармане. Его «таблетку» ты видел. Она находится в твоей мастерской, там же, где лебёдка, за стенкой. Машину Тагира знают все тутошние вайнахи. В дороге её никто ни разу не остановит.

Когда Руденко собрался в путь, Булат уже умер. Еле-еле Валерка втащил тела убитых врачей в салон автомобиля и помчался в сторону федеральной трассы Ростов — Баку. Коран и любимая Настина куколка лежали как память за подкладкой его бушлата.

 

Рассказ восьмой. Возвращение из плена

 

Светало…

Новая водовозка болотного цвета остановилась около помятой серой «таблетки», нелепо стоявшей на повороте федеральной трассы Ростов — Баку. Передние окна у машины были разбиты. На обочине лежал долговязый водило в поношенном бушлате. Его седые космы волновались от ветра, словно ковыль. Брюки были измяты, рваны. Ботинки просили каши. Из обувки наружу торчали тряпочные обмотки, светились голые пальцы да ногти на них, загнутые как у хищного зверя — длинные, пожелтевшие от грибковой заразы.

— Я частенько видел эту машину раньше, — подметил начальник продовольственной службы. Сам он повсюду мотался как экспедитор

— Вся дорога нынче обледенела, — отозвался его шофёр. — Это — лихач, а не водитель, он врезался в ограждение магистрали.

Младший сержант Равиль Ахметшин очень гордился своими успехами на дорогах. Все машины были ему послушны. Недавно Равиль получил желанную водовозку вместо Руденко, без вести пропавшего весной. Собеседники спешились.

— Вроде бы жмур, — произнёс Ахметшин.

Они заглянули внутрь «таблетки».

— Жмур, — согласился напарник. — Причём не один. Тут их — полный катафалк.

В салоне лежали трупы врачей.

— Вот этот, кажется, даже наш — армейский.

Из-под халата у Алима виднелся офицерский костюм.

— Мухамедзянов, — вскрикнул Равиль. — Вот это — встреча… И деда я тоже знаю — Булат. Он из той, вон, деревни, откуда мы таскали чистую воду.

— Я вижу жареную кровь, — начпрод осторожно потрогал рану Алима. — Это — огнестрел, товарищ сержант. Его убили из пистолета. Почти в упор. И у того, у седого, который валяется снаружи, тоже есть прорехи от пуль, как у Саида, но только свежей крови на одежде я не заметил…

Равиль стремительно бросился к человеку, лежавшему на асфальте.

— Товарищ лейтенант, товарищ начпрод, это же — Руденко. Я его сразу не признал. Он и эти самые доктора пропали в мае. Вы тогда были ещё в училище и про этот случай не знаете ничего.

Ахметшин присел на корточки и приподнял Валеркину голову ладонями.

— Он — горячий…

— Такой огромный. Давай-ка вместе его затянем в нашу кабину и гони-ка, младший сержант, обратно в часть.

В медпункте Руденко раздели, осмотрели его лохмотья. В нижней одёжке кишели вши. В карманах нашли конфеты без фантиков и детскую куколку в чёрном платье, поцарапанную войной. За подкладкой в бушлате лежала прострелянная арабская книга.

— Сожгите всю эту рвань, — распорядился старший медбрат. — Проводите солдата в баню. Подстригите его, побрейте, отмойте. Смените ему бельё. Да положите на койку — высыпаться.

Будучи голым, Валерка слушал своих заботливых нянек да всё чесался, сдирая кожу с искусанного вшами тела, ломал ногтями струпья от старых плёточных ран, нанесённых Рояном.

— А книгу, а куклу, а грязные конфеты? — спросил Ахметшин. — Их тоже отправить в печку?

Руденко дёрнулся за Кораном.

— Я тебе его не отдам. Это — добрая память.

Медбрат расхохотался.

— Куклу его отмойте. Книгу посыпьте дустом для дезинфекции. Конфеты отдайте на обед ишаку.

— Яшке что ли? — удивился Руденко. — А как вы его нашли?

— Мы, Валера, его не искали. Он появился через день или два после вашей пропажи.

— Сам появился?

— А что такого? — ответил старший медбрат. — Как все на свете кошки, как птицы, как ты, Валера, ишак стремился домой.

— Это вы меня подобрали, не испугались моей заразы. Могли бы бросить.

— Нет, Валера, это не мы тебя подобрали. Тебя повсюду искал комбат.

Валерка заплакал.

— Мне стыдно. Когда я чалился в плену, после ежедневных побоев ко мне приходили девочка и кошка. Девочка была маленькая, а кошка её была большая — взрослая кошка. Она отпугивала крыс. Однажды девочка оставила мне коробку рафинада. Как собака… Я действительно жил как собака… Я лизал этот сахар языком, хватал его губами и грыз на уцелевших зубах. Я торопился, я задыхался. Кошка спокойно лежала со мною рядом и грела меня, равнодушная к наслаждению. Мне очень хотелось, чтобы она тоже хрустела сахаром на пару со мною — по-братски. Так, как наш ишак весною хрустел сухарями. Он бы не отказался от сахара.

— Не плачь, Валера. Больше не будет плена.

— Отдайте мои конфеты ишаку. Прежде помойте, протрите их от грязи. В достоинстве мы равны: и люди, доведённые до состояния животных, и животные, очеловеченные людьми.

В бане, согнувшись, словно вопросительный знак, кожа да кости, высокий обнажённый дистрофик поливал из ковшика своё полгода немытое тело тёплой водою, отогреваясь после долгой неволи.

Назавтра в палату зашёл комбат.

— Мамка твоя писала повсюду жалобы, товарищ Руденко, звонила в политотделы, ходила по всем инстанциям, просила тебя вернуть. Вначале живого, потом любого. Мы повсюду тебя искали. Поверь… В той самой деревне я лично опросил всех проживающих в ней вайнахов. Они, как и прежде, получают от нас в подмогу лекарства и бинты.

— Письма какие мне были, товарищ майор?


— Из дома что ли?.. Были, Валера, были… Конечно же было немало писем. Мы их отправили обратно.

Комбат не досказал, что мамки у парня в живых больше нет. Вера Ивановна Руденко померла. Вначале ей ампутировали ноги. В последние дни жизни женщине кололи морфин. Она общалась с любимым сыном во снах, не обивая пороги военкоматов.

Как-то за дверью палаты раздался знакомый голос. В больничке объявился Петруха-нарасхват. Валерка стремительно поднялся с кровати. В кальсонах, не наряжаясь в верхние тряпки, Руденко устремился на встречу с подлым человеком. Лекарства, обещанные майором, Петруха держал в руках и уже любезно прощался с врачами. Валерка ворвался в ординаторскую без стука. Он развернул курьера к себе лицом.

— Где Аниса, Мухтар?

Бывший палач перепугался.

— Я про это точно не знаю… Прости, Валера. Аниса куда-то ушла, наверное, в старую башню к своим далёким родным, но она живая… Тагира убили азербайджанцы.

— Я видел Тагира. Ему оторвали голову.

— Но тебе я, Валера, всё-таки помогал, не губи меня понапрасну. Я же — свой. Я же — русский.

Руденко схватил Петруху за грудки и оттолкнул его — грубо, от сердца.

— Ты — русский, Мухтар. Ты — самый русский на белом свете. Это, ведь, ты нашептал Руслану про овраг. Это из-за тебя мы оказались в плену у Дамира. Мои друзья Алим и Булат погибли по сути в рабстве, но как честные люди, а я полгода жил на коленях. Вы с Рояном на пару каждый день меня стегали до полусмерти.

— Я не стегал, неправда, я тебя отмывал от крови и прятал в нишу. Я помогал.

После встряски бушлат у Петрухи распахнулся. На шее у предателя маячил… маленький крестик. Когда Руденко его увидел, то обезумел от гнева. В гробу или саване, в ином ли полотнище завертелся мёртвый Роян. В памяти у Валеры витала его свинчатка, работал кнут. Повсюду в мире творились правые и неправые мести.

Руденко бросился на Петруху, как приведение — в белой пижаме, в тапках на босы ноги и погнал многоверца из воинской части за все шлагбаумы и кордоны честного мира. Как абразив, как аккорды духовной правды с неба со скрипом посыпался мелкий колючий снег, зачищая следы негодного человека.

Назавтра пришли первые результаты медицинских проверок. Палочка Коха имела место. На скорую руку опасного пациента собрали в иную, главную больницу, туда, где доживали чахоточные люди.

Перед отъездом Руденке показали карту Ичкерии.

— Скажи, рядовой солдат, где это было? — спросила разведка.

Он долго водил по карте пальцами, кумекал, но промолчал… Там, в горах скрывалась добрая девочка Настя. Она уже в полной мере познала фильтрацию российских лагерей, и передать её обратно в лапы военной комендатуры, Валерка не смог.

— О, да ты уже почти ваххабист, — догадался главный разведчик, увидев простреленную книгу в руках у молчуна. — Не будет тебе, Руденко, награды из нашего Кремля.

 

Рассказ девятый. Чахотка боится счастья

 Больничка находилась в усадьбе, обустроенной под русскую старину. Для пользы народа её отжали у богатеев, удравших за рубеж от пролетарской диктатуры в двадцатые годы. Главное переднее здание архитектурного комплекса имело два этажа и жилую мансарду. На первом находились лечебные кабинеты, кухня и душевые, выше — палаты для больных. Рядовые солдаты бедовали вшестером, а хворые прапора да мелкие офицеры ютились по двое или по трое. В люксе, обустроенном в мансарде, томился бесноватый полковник, наживший себе заразу лёгких ещё во времена войны в Афганистане от дыма конопли.

Возле больницы стояла маленькая часовня. Тут же — столярка. За нею имелся подземный ледник, где изучали тела умерших. Около усадьбы тянулся высокий сквозной забор из металлических прутьев. Далее, у присыпанной снегом речки, громоздился смешанный лес.

Двое рабочих, особо не напрягаясь, колотили гробы для будущих похорон. Помирали не только больные туберкулёзом, но и люди, проживавшие в округе. Избытка в «деревянных костюмах» не наблюдалось. Кладбище находилось на половине пути от больницы в посёлок. Почти ежедневно долетали до слуха плачи и причитания осиротевших людей. В столярке имелась лишняя водка. Скорбящие возле кладбища бедолаги её покупали для поминок, а имущие пациенты, живущие при больнице, выпивали от скуки по ночам. Сроки лечения лёгких были великими: по четыре, по восемь месяцев кряду, по году. Время казалось долгим.

Доктор Валерку не обнадёжил:

— Твоя болячка, Руденко, очень сложная. Я даже ума не приложу, как она могла появиться в груди у такого богатыря.

Не отрываясь, он буравил глазами нового пациента.

— Я был в плену, — признался Валера. — Меня избивали плетью и отмывали от крови из вонючего шланга. В темнице было сыро и грязно.

Он отвечал неохотно, немногословно.

— И не кормили? — подметил врач.

— Да… Меня, как следует, не кормили. Чулан это — не санаторий. Я голодал.

— Теперь ты будешь питаться в полную меру — четыре раза в день. Но зубы твои, я вижу, ни к чёрту.

— Меня излечат?

Врач осторожно ответил:

— Зубы твои излечат, но чахотку — не знаю… Надейся, Руденко, поможет Бог. Ты только не кури и не бухай. Не бери пример с оборзевших командиров.

Телевизор плевался новостями, как пулемёт. Однажды вечером, было поздно, хотелось спать, наблюдая реалии далёкой войны, Валерка узнал Руслана. Его отряд разгромил колонну боевых автомашин. Руслан глумился, как победитель, над людьми, стоявшими на коленях. Когда-то он также изгалялся над Алимом — ядовито, жестоко, пуская кровь.

— Мы помогаем разбить Россию американцам, — ухмылялся Руслан.

Эта хроника обличала жестокость врагов. Полковник, вершивший в эту минуту у телевизора, разгневался.

— Надо немедленно вывести все наши войска из Чечни и сбросить на Грозный лучшую атомную бомбу. Пускай передохнут все до последнего вайнаха. Те же, которые уцелеют, станут смиренными, как ягнята.

— Там дети, — удивился Валерка. — Рядом с чеченцами живут кабардинцы и дагестанцы. Они добры и послушны России, но пострадают ни за что.

— Тебе их жалко? — заорал пьяный полковник. — Да я таких как ты, рядовой, мочил в сортирах Афганистана. Вон отсюда…

Загулявшие прапора и мелкие офицеры, сидевшие рядом с полковником, развеселились. Сами они никогда нигде не нюхали пороху и свои болячки нажили на «северах», как бездомные бродяги — по-честному пропивая полярные денежные надбавки. Эти послушные конформисты оценили браваду святого афганца на «пять» и были согласны на ядерный удар.

Словно главный участок фронта, всю ночь кипятился в больничном фойе телеэкран. Чахлые патриоты не устояли в «священной» войне. Они покинули диваны и отступили на новые более мягкие и надёжные рубежи — в палаты стационара. То справа, то слева слышался их героический хрип и храп, не наносящий никакого урона внешним и внутренним врагам. Только один полковник, не сдаваясь, стрелял глазами в цель — по паскудной рекламе благополучий. Когда от холода Валерка поднялся и двинулся в туалет, шаркая тапочками по полу, полковник осипло кликнул:

— Солдат! Ты слышишь меня, солдат?..

— Чего тебе надобно, вешалка для наград?

— Посиди со мною, солдат, поговорим.

— Когда-нибудь я послушаю твои пустые речи, вояка, но не сейчас.

— Я был повсюду жестоким и подлым командиром. А ты, солдат, в плену не озлобился, ты — стоек.

Это покаяние было уместным. Великий воитель помер утром от безнадёжных новостей. Его призывы к атомной войне оказались напрасными. Тело героя на одеяле стащили в ледник. Сняли мерку для гроба. Руденко вошёл в столярку. В помещении благостно пахло лесом. Среди отходов древесины солдат увидел чурбак, немного похожий на человеческую фигуру. В начальной школе на уроках труда мальчишка занимался резьбой по дереву, но ресурсы для успешного творчества были малы, и времени для фантазий не хватало. Детские потуги на скорую руку оказались никчемными. В душе занятие с деревом надолго не прижилось.

Сегодня в мире малой остался один. Недавно он узнал о мамкиной смерти и долго плакал. От многих страданий душа опустела. Обиды терзали сердце, лёгкие почернели от горя. Но желание созидать нахлынуло в эту полую нишу, как панацея от злой судьбы. Так заполняется вакуум. Стремительная болячка, до этого поедавшая человеческую плоть, споткнулась. Из грязного чурбака Руденко вырубил светлую куклу. Это была Аниса. Как в жизни, она стояла, сложивши в молитве перед собою ладони, и, казалось, тихо чирикала, подглядывая в Священную книгу, лежавшую перед ней.

— Ты это брось, — приказали в палате. — Не скорби понапрасну… Будь твёрдым, как кремень. Сколько твоей девчонке сегодня лет?

— Семь или восемь, — ответил Руденко.

— До девяти её не тронут, а потом отдадут кому-то в жёны на потребление.

— Разве такое возможно? Она же ещё ребёнок?

— И даже не спросят у неё никакого согласия на брак.

Настырный говорило, соблюдая приличия, досказал:

— Я вижу, что ты, Руденко, свалился в негатив. Я, ведь, брякнул нечаянно, не подумав, ты на меня за это не сердись. Но в горах действительно такие законы.

Сопротивляясь обидам, Валерка вырезал другие игрушки: себя в кичмане — на шее трос, рядом корыто; Рояна с плёткой; Петруху-нарасхват, живущего для угождения более сильным; Святого Алима, державшего скальпель над почерневшими ранами моджахедов; Булата — честного фельдшера и книгу, простреленную пулей. Все они стали частями одной большой композиции: «Плен». Но отдельной и самой страшной стала голова Тагира с его бездушными глазами, со всклоченной бородой. Рот у скульптуры был распахнут, виднелись оскаленные мелкие зубы, язык. Нож, положенный около горла, подчёркивал жуткую смерть старого абрека. Впрочем, саму отрубленную голову наяву Валерка не видел. Её унёс с собою Асад.

Прошло полгода. Во время осмотра врач спросил у Валеры:

— В чем счастье, солдат?

И тут же продолжил, не дожидаясь ответа пациента:

— Оно в востребованности.

— В семье или как?

— Не только… Возьми бомжа. Да-а… у него ни дома, ни работы. Но есть щенок. И он приносит ему вечером кусочек мягкого хлеба. Пёс благодарен за эту заботу. Банально?.. Или творческий человек, такой, вот, как ты, создавший что-то новое, интересное. Разве не счастлив он в такую минуту?

Доктор разговаривал с собою. Валерка молчал, предчувствуя радость.

— Ты знаешь, Валера, я заметил, что чахотка боится счастья… Ты, Валера, один из тысячи человек, кому по-настоящему повезло. Я вчера увидел твои последние результаты флюорографии, и болячка в них не отразилась. Отныне, Валера, ты — здоровый человек. Я тоже счастлив, ведь я оказался востребован, как врач…

 

Рассказ десятый. Капли дождя

 Знобило. Кропило. Дуло…

В этот ненастный летний день Валерка вернулся с воинской службы. Пассажирский состав, в котором он добирался с Кавказа, у вокзала долго не задержался — умчался в Челябинск. На перроне Руденко остался один…

Как прежде дымили промышленные трубы. Над ними летние тучи заслоном предохраняли голубизну вышестоящего неба от красно-коричневого шлама сталеплавильного процесса, умело прибивая к земле крупою дождя витавшие в округе хлопья мелкой слюды, графита, кремнистую пыль. Она — вредна, она в избытке в любой металлургии. На пристанционных путях торчали товарники, загруженные сырьём. За ними маячил цех, в котором два года тому назад Валерка ремонтировал мартеновские печи. Оттуда навстречу солдату, словно приветствие, раздался промышленный взрыв. Возможно, что малая толика воды просочилась через печные конструкции и попала в расплавленную сталь. Или подручный не просушил металлолом. В такие минуты повсюду громко орут: «Срываем план… Давай, давай… За нашу славу и зарплату», — но забывают о безопасности. Тогда в разбитые окна промышленных фонарей наружу вырывается аварийный едкий дым и стремится туда же — в небо.

«На этом свете Аниса меня отмолит от горя, а что на том? — подумал Руденко и честно признался: — Мне уготовлен вечный огонь небесной металлургии за неверие в Бога».

Про явление ада Валерка неоднократно слышал от правоверных мусульман, читал у Данте.

«Разве не ад — моя прожарка в печах на этом свете, мой долгий мучительный плен и вчерашний туберкулёз? Не ёмко ли в малой жизни? Отпустят ли кафиру толику рая за эти страдания? День ли за день или подолее? Для Аллаха это — пустяк, и вечность от этого короче не станет. Ад не истлеет, не пропадёт. Но в раю я на минутку увижу пресное море и напьюсь чистейшей воды. При этом меня не тронут ни словом, ни плетью — помажут целебной мазью раны, что больше года ноют на всякую непогоду. В раю в округе — смородина и вишня.

Размеров парадной одежды в каптёрке не оказалось. На скорую руку солдату подогнали нетронутый офицерский сюртук от самого высокого и старого прапора на Кавказе. К нему присобачили пустые погоны рядового. Нахлобучили фуражку с околышем. Сказали: «Езжай, Валера. Прощай… Не возвращайся». Отдали «дембельские» бумаги, копейки, и вот Руденко прикатился в любимый город. Вдыхая утреннюю свежесть, пешим ходом он направился домой. Первые работяги стояли на остановках в ожидании трамваев, не обращая внимания на мешковатого солдата, не разукрашенного значками отличий.

У детского садика Валерка остановился. Карапузы, как и прежде, были капризны. С ними сердито прощались их озабоченные дневными делами мамашки, убеждая в необходимости остаться на попечении у нянек. «Не так ли я, задолжавший стране своё избыточное здоровье, два года тому назад оказался в подчинении у безалаберных командиров, не доглядевших мою беду, мой горький, солёно-кровавый плен?.. И пугливо ожидал, что меня убьют в любую минуту».

Чернело старое пианино, покрытое капельками дождя. Рядом лежали сумки с гирями. Он их оставил перед уходом на воинскую службу после прощального концерта. Немногие ребятишки помнили чудесного школьного акробата дядю Валеру и Лену-певицу. Два года тому назад эти ребятишки приходили в поднадзорную младшую группу и робко хлопали в ладошки артистам. И верещали, словно гусята. Теперь они повзрослели, окрепли голосами, покликали воспиталку. Им захотелось увидеть новый концерт.

— Юля Сергеевна! Дядя Валера вернулся с войны.

Пострелята окружили Руденко.

— Это правда, что ты — циркач? — лепетали те из них, кто раньше его не знал, но был уже наслышан про чудеса.

Самые бойкие хватались за солдатскую форму.

— Где твои медали, дядя Валера?

— А ты кого-нибудь убил?

— А Лена придёт?

— А Лена сыграет на пианино?

— А Лена споёт про цирк?

Это были самые трезвые вопросы на белом свете.

Юлия Сергеевна испугано глазела на великана, поседевшего в двадцать лет. Другие демобилизованные солдаты в её памяти были румяны, красивы, черны, игривы, а этот недавний богатырь высох, как надломленная ветка, стал окопного цвета. Для него не хотелось улыбаться.

— Дети, пора на завтрак, — позвала она. — Дядя Валера сейчас заберёт свои железные игрушки и уйдёт отсюда. Тёти Лены больше не будет, сегодня буду я.

Все, размахивая руками, послушно убежали за воспиталкой. Только один мальчонка остался стоять на месте. Он увидел рубцы на щеках у солдата. В них появились слёзы.

— Там было страшно, дядя Валера?

— С чего ты взял?

— Ты плачешь.

— Это — капли дождя. Солдаты не плачут.

Мужчины в мире появляются для смерти на войне, а женщины необходимы для рождения новых солдат. Все они вместе управляются ненасытными вожаками очень далёкими от окопов переднего края.

— .Неправда, дядя Валера. Дождя уже нет.

— И в самом деле… Повсюду — зелено и цветы.

Около года вши да чахотка тянули из тела воду. Во время плена и даже после него он плакал бесслёзно, жидкости в организме для этого не хватало, хотелось пить. Жажда была мучительной, долгой.

«Если я сегодня плачу по-настоящему, весь в слезах, значит, мне стало лучше», — догадался Руденко и вытер щёки.

Дома, в квартире, повсюду лежала пыль. Задёрнутые гардины, душно, темно. Без рук завяли комнатные цветы. Под ними, как хворост, валялись осыпанные листочки. Лишь одна пластиковая ёлочка напоминала о хорошем, о добром. Символическая звезда украшала её верхушку. Но неосвещённые шары висели мертвецки: не мерцали, не шевелились. Табуреты и стулья стояли, как в день похорон.
На тумбочке находился мамкин портрет. Чёрная ленточка подрезала уголок её фотографии. Возле двери, ведущей на балкон, как большая игрушка, стоял последний в России «Ковровец» — кроссовый мотоцикл, запрятанный Валеркой когда-то в подвале от стыда за растрату денег, которые нужнее были для выживания в мире расплодившихся негодяев, где подолгу не выдавали зарплаты, где цены на пищу беспощадно росли — ниже плинтуса опуская законопослушных. На бензобаке лежала сухая тряпка. Словно ребёнка, Вера Ивановна ласкала железную махину, любимую сыном. Рядом с его мотоциклом стояла её инвалидная коляска — важный предмет заботы государства о покалеченных, о безногих. Валерка попытался представить, как одинокая безногая мамка перемещалась из кровати в эту коляску, чтобы добраться на кухню и смочить эту тряпку. Как можно прожить калеке без душа, без ванны, без туалета? Не догадался…
В мусорной корзинке находились пустые капсулы от инъекций, старые разовые шприцы, чёрные от крови тампоны. На столике около койки лежали тюбики с мазями, с ними таблетки, недопитая бутылка минеральной воды и письма. В отдельной стопке были немногие наивности от него — те самые радужные детские сочинения про дружественных вайнахов, написанные до плена. В другой, их было очень много, сухие отписки из бессердечных администраций, где, будучи ходячей, его мамка обивала пороги с требованиями найти и вернуть своего ребёнка, пропавшего без вести на Кавказе.
Одна государственная бумага была раскрыта:
«Уважаемая Вера Ивановна! …при наличии решения суда статус «пропавшего» или «отсутствующего» солдата возлагает на государство ответственность за его пропажу. Но признать солдата безвестно отсутствующим суд может только по истечении года после последних известий о человеке».
Как удар матадора, как осколок гранаты, эта «металлическая» отписка пришлась в материнское сердце, надорванное войной.