Семь Постелей

#даркроман
(Высокий уровень +18!)
Часть I: Дом греха
Глава 1

...Вэйла Таргариен умерла, согревая чужих детей.
Лисий Пройдоха (так его звали все, за привычку неуклюже спрятать горб за накидками из меха белой лисы, а как его звали при рождении, никто не ведал) помнил об этом спустя годы — когда сам уже перестал считать зимы. Она замерзла в подворотне, прижимая к груди двух разнополых младенцев, которых ей подкинули в очередной раз, он дремал у не на коленях под последним одеялом. Она не заметила, как холод забрал её. Ей было шестнадцать, когда он впервые её увидел. Ему — меньше, он был удивительно красив лицом и имел почти белые волосы и светло-сиреневые глаза, тёмные брови и шрам на половину скулы, что не уродовал его дивным образом. Она казалась ему старой, мудрой, всезнающей. Потом он понял: она была просто доброй. И слабоумной. Это сочетание убило её быстрее любого палача.
Он помнил её руки. Сухие, тёплые, с длинными пальцами, которые всегда пахли травами — она собирала их сама, сушила под подушкой, заваривала детям от кашля. Помнил, как эти руки гладили его по голове, когда другие дети смеялись над его лицом. Помнил, как она говорила: «Ты не урод, ты просто другой. И это не то же самое». Помнил, как она улыбалась — криво, потому что у неё тоже была чуть заячья губа, только зашитая в детстве. Помнил, как она плакала — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.
Помнил, как она умерла. Не видел — спал, потом осознал. Он рассказал человеку в чёрном плаще, что принёс письмо с приглашением работать шутом: «Моя няня умерла. Не ищите её. Она там, где тепло». Пройдоха тогда не хотел уточнять: где тепло? На севере? В могиле? Или в той жизни, где дети не умирают от холода?
Он сидел на подоконнике в борделе «Семь Постелей», болтая более короткой ногой. За окном шёл дождь — мелкий, серый, бесконечный. Внизу, в общем зале, Сейра Таргариен развлекала клиентов откровенным танцем "юбки и корсета" (придумки публичных домов Вестероса, с заигрыванием и с обнажением). Настоящая принцесса — светло-бледно-серебряные, почти белоснежные, волосы, фиалковые глаза, тёмные брови. Та самая, о которой он писал в памфлетах. Только в памфлетах она была чудовищем. Здесь — смеялась, запрокинув голову, и её смех звенел, как разбитое стекло.
Он знал, что полюбит её. Знал ещё до того, как она повернулась и посмотрела на него — снизу вверх, с вызовом, с интересом. Пройдоха уже тогда понимал: это плохо кончится. Но он также знал, что не сможет остановиться. Как не смог остановить возок с телом Вэйлы, когда его увозили. Как не смог остановить Милину (здешнюю кухарка), когда та ела отправленное пирожное.
Он был шутом. Его работа — смешить людей, мимоходом слушая информацию и хранят её от ненужных ушей. Но в тот вечер, глядя на Сейру, он впервые за долгое время не чувствовал желания смеяться. Он чувствовал что-то другое — тёмное, тяжёлое, что сжимало грудь и не давало дышать. Он чувствовал страх. Не за себя. За неё.
Потому что он уже знал, чем всё кончится. Знал, не из пророчества - интуицией, что она умрёт. Знал, что он умрёт. Знал, что их история станет страшной сказкой, которую будут рассказывать дети, не понимая, что это правда.
Он спустился в зал. Подошёл к ней. Она посмотрела на него — сверху вниз, потому что была выше на полголовы, — и улыбнулась.
— Ты шут, — сказала она.
— Я шут, — согласился он.
— Расскажи мне свою новую сказку.
— Какую?
— Про любовь.
Он задумался. Потом начал:
— Жила-была девочка, что любила слишком сильно...
— Нет, — перебила она. — Не так. Расскажи про нас - горбатого шута, что любил принцессу.
Он посмотрел на неё. И понял: она знает. Она знает, кто он. Она читала его памфлеты. Она узнала себя.
— Это долгая история, — сказал он.
— У меня есть время.
Он начал рассказывать. Он давно сочинял такие истории, в них было если не всё, то многое: Вэйла, что умерла за чужих детей. Милина, что пекла пирожки. Хозяин, что был толстым и жадным. И принцесса, что смеялась над всеми, а потом умерла одна.
Когда он закончил, Сейра молчала. Потом сказала:
— Это про меня.
— Это про всех.
— Нет. — Она покачала головой. — Это про меня. Ты написал это про меня.
Он не ответил. Она взяла его за руку и повела наверх.

Глава 2

«Семь Постелей» начинались так:
«В давние времена, когда драконы ещё говорили человеческими голосами, а люди — драконьими, жила-была дева, что меняла постели, даже чаще перчаплащи. В первой постели она спала с братом, во второй — с сестрой, в третьей — с собственным отражением, что смотрело на неё из зеркала с укором. В четвёртой постели она спала одна и плакала, но никто не слышал, ибо плакала она тихо, чтобы не разбудить свою гордость.
В пятой постели она спала с врагом, что стал ей другом. В шестой — с другом, что стал врагом. В седьмой — с никем, ибо никто не хотел спать с той, что спала со всеми.
И когда она умерла, никто не пришёл на её похороны. Только горбатый шут, что любил её. И он смеялся, ибо не умел плакать».
Вэйла рассказывала эту историю детям, которых ей приводили. Малышам — как сказку о глупой принцессе, что не слушалась старших и превратилась в птицу. Старшим — как притчу о том, что бывает с теми, кто путает любовь с властью.
— А что случилось с шутом? — спрашивали дети.
— Шут умер, — говорила Вэйла. — Но его история осталась. Потому что кто-то должен помнить.
— Кто?
— Ты. И ты. И ты. — Она гладила каждого по голове. — Пока вы помните, никто не умрёт по-настоящему.
Пройдоха запомнил каждое слово. Он записывал их углём на обрывках пергамента, которые крал у писцов. Он не знал тогда, что эти записи станут его приговором. Он думал, что пишет сказки. А писал — правду.
Вэйла тоже не знала. Она думала, что учит детей читать. А учила — помнить.
Однажды она рассказала им историю о дриадах — лесных духах, что жили в деревьях и меняли кору, как люди меняют платья. Один паразит на коре надоел дриаде, и она захотела цветок с другого дерева. Но цветок оказался ядовитым, и дриада умерла.
— Это про короля Эйриса, — прошептал Том, старший мальчик. — И его сестру.
— Тише, — сказала Вэйла. — Это просто сказка.
Но Пройдоха видел: она боялась. Боялась, что кто-то услышит. Боялась, что детей заберут. Боялась, что её накажут.
Он не понимал тогда, чего именно она боится. Понял позже — когда увидел, как её бьют.

Глава 3

Сейра читала его памфлеты и смеялась. Потом читала ещё раз — и хмурилась. Потом бросала листы на пол и требовала ещё.
— Ты злой, — говорила она с восхищением. — Ты злее меня.
— Я не злой, — отвечал Пройдоха. — Я просто вижу.
— Видишь что?
— Тебя.
Она целовала его после таких слов. Жадно, грубо, так, что заячья губа саднила потом до утра. Он позволял. Он всегда позволял.
В постели она была такой же, как в жизни: требовательной, капризной, жестокой в своей красоте, жадной до обожания себя. Она хотела, чтобы он рассказывал ей истории, пока она лежала на его груди, и чтобы истории были грязными. Он рассказывал. Про королей, что спали с собственными тенями. Про королев, что рожали от чудовищ. Про шутов, что любили принцесс и умирали за это.
— Расскажи про ту, что спала с братом, — просила она.
Он рассказывал. Про деву, что любила слишком сильно и слишком плохо. Про то, как она целовала брата в темноте, а утром делала вид, что не помнит. Про то, как она смеялась над теми, кто её любил, потому что не умела любить сама.
— Это про меня? — спрашивала Сейра, и в её глазах загоралось что-то опасное.
— Это про всех, — отвечал он.
Она не верила. Она хотела, чтобы это было про неё. Всё всегда должно было быть про неё.
Однажды она спросила:
— А про шута расскажи. Который любил принцессу.
Он рассказал. Про шута с горбом и заячьей губой. Про то, как он смотрел на принцессу и понимал, что она его погубит. Про то, как он всё равно остался. Про то, как он умер, смеясь.
— Почему он смеялся? — спросила Сейра.
— Потому что не умел плакать.
Она долго молчала. Потом сказала:
— Я бы хотела, чтобы кто-то любил меня так.
— Я люблю тебя так, — сказал Пройдоха.
Она посмотрела на него. И в её глазах было что-то — не любовь, не жалость, а что-то третье, чему он не знал названия.
— Нет, — сказала она. — Ты любишь не меня. Ты любишь ту, что я могла бы быть.
Он не ответил. Потому что она была права.

Глава 4

Милина, кухарка, кормила его пирожками с капустой и говорила:
— Брось ты её, сынок. Она тебя сожрёт и не подавится.
— Она меня любит, — говорил Пройдоха.
— Она себя любит, — вздыхала Милина. — А ты у неё вместо зеркала. Пока ты отражаешь её красоту — ты нужен. А как перестанешь...
Она не договорила. Он не стал слушать.
Милина смотрела веселым глазами,  претолстой стати, обожала покушать, много и часто, была и доброй и пахла тестом. Она пришла в бордель двадцать лет назад — сначала просто мыла посуду, потом начала готовить. Старая хозяйка её ценила: за золотые руки, за умение накормить сотню человек малыми деньгами, за то, что она никогда не задавала вопросов.
Милина любила Пройдоху как сына. У неё был свой сын — где-то на севере, проданный в рабство много лет назад. Она никогда о нём не говорила. Но иногда, глядя на шута, плакала.
— Ты бы ушёл, — говорила она. — В театр бы устроился. Там шуты нужны. Я знаю одного — кум мой. Он бы взял тебя.
— Я не могу, — отвечал Пройдоха.
— Почему?
— Потому что она без меня пропадёт.
Милина качала головой и возвращалась к печи. А через неделю умерла. Пирожное с кремом, принесённое Сейрой из города, оказалось слишком вкусным. Кухарка ела и не могла остановиться — сначала одно, потом второе, потом третье. Её живот вздулся, лицо посинело, и она умерла на полу кухни, глядя в потолок остекленевшими глазами.
Пройдоха нашёл её через час. Он сидел рядом с телом и держал её руку. Рука была холодной. Как у Вэйлы, когда её нашли.
— Прости, — сказал он. — Я не уберёг.
Сейра пришла вечером. Посмотрела на тело, потом на него.
— Она умерла? — спросила она.
— Умерла.
— Жаль. — Сейра пожала плечами. — Она была хорошей кухаркой.
Пройдоха посмотрел на неё. И впервые за всё время увидел её настоящую — без маски, без игры. Пустую. Как дом, из которого вынесли всю мебель.
— Это ты сделала, — сказал он.
— Что? — она изобразила удивление. — Я не...
— Ты. Я знаю.
Она молчала. Потом улыбнулась.
— И что ты сделаешь? Убьёшь меня?
Он не ответил. Он уже знал, что не сможет.

Глава 5

Хозяин борделя был толстым, потным и жадным. Его звали Бейлор, но все звали его просто Хозяин. Он пришёл в бордель десять лет назад — купил его на деньги, украденные у собственной матери. Он не был умён, но был хитёр. Знал, когда надавить, когда отступить, когда заплатить, когда пригрозить.
Он давно смотрел на Сейру. С того дня, как она появилась в борделе — грязная, голодная, но с гордостью в глазах. Он хотел её. Не как клиент — как хозяин. Хотел не просто владеть ею. Хотел, чтобы она смотрела на него так, как смотрела на шута.
Пока однажды он не напоил её вином с чем-то горьким. Она не сопротивлялась — она никогда не сопротивлялась, когда видела выгоду. Он выпытал всё: кто такой этот шут, что он пишет, кому это может быть интересно.
— Он пишет памфлеты, — сказала Сейра, пьяно улыбаясь. — Про мою семью. Про меня. Он называет меня чудовищем.
— И ты позволяешь?
— Мне нравится. — Она засмеялась. — Он видит меня настоящую.
Бейлор не понял. Но запомнил.
Утром он вызвал Сейру к себе.
— Я знаю, кто ты, — сказал он. — И я знаю, кто твой шут. За твою информацию и выдачу тебя, которую почти перестали искать и стали говорить даже, что ты сдохла, дают дворянство. Мне. Если я сдам вас властям.
Сейра напряглась.
— Ты не сделаешь этого.
— Сделаю. — Он придвинулся ближе. — Если ты не выйдешь за меня. Тогда я поделюсь дворянством с тобой. Мы будем жить в замке. У нас будут слуги.
Сейра смотрела на него. Толстого, потного, жадного. И думала о том, как легко было бы его убить.
— Я подумаю, — сказала она, спускаясь на колени и старательно стала сососать ему, чтоб он обрушил все на шута, а её не тронул.
А после, ночью она пришла к Пройдохе. В слезах, с растрёпанными волосами, с дрожащими руками (тщательно перед этим прорепетировав правдоподобие этого).
— Он... он меня изнасиловал, — прошептала она. — Хозяин. Он напоил меня и...
Пройдоха смотрел на неё. Он знал, что она врёт. Знал, что она никогда не позволит изнасиловать себя — она слишком хорошо умела использовать своё тело как оружие.
Но он также знал, что не может не поверить. Потому что если не поверит — что тогда останется от его любви?
— Я убью его, — сказал он.
Она посмотрела на него. В её глазах было что-то — страх? Надежда? Он не понял.
— Правда? — прошептала она.
— Правда.
Она поцеловала его. И в этом поцелуе было что-то, чего он не чувствовал раньше. Благодарность. Или облегчение. Или... что-то ещё.

Глава 6

Он убил хозяина быстро. Не потому, что был жестоким, — потому что не хотел, чтобы тот мучился. Он бил по голове, по лицу, по груди. Бил, пока тот не затих.
А потом Сейра вдруг закричала.
— Убивают! Септу убивают! Королевскую кровь!
Он обернулся. Она стояла в дверях, и в её глазах был не страх, а торжество. Она добилась своего. Она избавилась от хозяина, а теперь избавлялась и от него, угрожающей теперь и надоевшей забавы.
Стражники ворвались через минуту. Молодые, глупые, они видели только то, что хотели видеть: чудовище с окровавленными руками и прекрасную девушку в слезах.
— Она лжёт, — сказал Пройдоха. — Она...
— Молчать! — старший стражник ударил его по лицу. — Септу убивать вздумал? Королевскую кровь?
Пройдоха посмотрел на Сейру. Она стояла в стороне, бледная, красивая, с сухими глазами. И улыбалась.
Костёр сложили во дворе. Дрова были сырыми, и огонь разгорался медленно. Пройдоху привязали к столбу, и он смотрел, как Сейра стоит в толпе.
— Я тебя прощаю, — сказал он ей, когда пламя уже лизало его ноги. — Я всегда тебя прощал.
Она отвернулась. Он вспомнил Вэйлу. Как она гладила его по голове, когда другие дети смеялись над его лицом. Как говорила: «Ты не урод, ты просто другой. И это не то же самое». Как она умерла, согревая чужих детей.
Он подумал: «Я иду к тебе». И закрыл глаза.

Глава 7

Сейра не сразу поняла, что происходит. Она смотрела на огонь и чувствовала... что? Облегчение? Триумф? Что-то ещё, чему не было названия.
А потом увидела их. Люди в форме королевской гвардии. Они шли к ней через толпу, и на их лицах было узнавание.
— Принцесса Сейра? — старший преклонил колено. — Ваш отец послал нас. Ваша мать...
Она не стала слушать. Она побежала. В голове билось только одно: монастырь. Они хотят вернуть её в монастырь. Туда, где старые монахини с беззубыми рта и и стальными глазами, за закрытыми дверями, когда никто не видел, читали свои грязные книги и били её кнутом с отвратительным удовольствием на лицах, перед этим раздевая послушниц и служанок и тыкая в груди и между ног их. Туда, где она была бы сейчас никем — служанкой при нужниках, если бы вообще выжила.
Она скорее умрёт.
Лошади. Она всегда боялась лошадей. С самого детства, с того дня, как цыганка на ярмарке сказала её матери: «Твоя дочь умрёт, слыша цокот копыт».
Но сейчас выбора не было. Она вскочила на первую попавшуюся лошадь и погнала её прочь от города, прочь от людей, прочь от всего. Лошадь неслась через лес, и Сейра не видела, куда. Ветка хлестнула её по лицу, она вскрикнула и выпустила поводья. Лошадь рванула в сторону, и принцесса полетела вперёд, прямо в развилку старого дуба.

Глава 8

Она застряла между ветвями, и воздух не шёл в лёгкие. Она дёргалась, царапала кору, но ветви только сжимались сильнее. Где-то внизу раздались голоса, топот копыт.
— Она там! На дереве!
Стрелы нашли её раньше, чем люди. Первая пробила горло, вторая — грудь. Сейра Таргариен, прекраснейшая из принцесс, умерла, глядя в небо сквозь листья, и в её последнем взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Только удивление.
А в это время в борделе «Семь Постелей» одна из девушек нашла в каморке шута обгоревшие листы. На них было написано:
«...И когда огонь пожрал шута, а дерево пожрало принцессу, люди сказали: такова воля богов. Но боги молчали. Боги всегда молчат, когда умирают те, кто мог бы их научить смеяться.
В седьмой постели спала принцесса одна. И снился ей шут, что смеялся даже когда горел. И плакала она во сне, но никто не слышал, ибо плакала она тихо, чтобы не разбудить свою гордость.
А наутро пришли люди и сказали: королевство спасено. И никто не спросил, от чего».
Девушка спрятала листы под платьем. Она не знала, зачем. Просто чувствовала: это важно.

Часть II: Пепел
Глава 1

Книгу сожгли. Все экземпляры, что нашли. Пламя пожирало страницы с жадностью голодного зверя, и чёрный дым поднимался к небу, словно души тех, кто был запечатлён в этих строках. Но памфлеты уже разошлись по стране — переписанные от руки, пересказанные шёпотом в тёмных углах таверн, заученные наизусть детьми, что слушали у коленей матерей.
В тавернах пели песни о шуте, что любил принцессу и сгорел за неё — сгорел по-настоящему, плотью и костью, и кричал так, что даже палачи отвернулись. В деревнях рассказывали сказки о доброй няне, что замерзла, спасая детей — её тело нашли обледеневшим, прижимающим к груди младенца, и младенец был жив, а она — нет. В борделях — о том, как принцесса притворялась септой и смеялась над клиентами, пока те не понимали, кто перед ними, и не падали на колени в ужасе и вожделении.
Правда и ложь смешались так, что уже никто не мог отличить одно от другого. Вэйла стала святой. Пройдоха — мучеником. Сейра — шлюхой не только по роду занятий.
Но были и те, кто помнил иначе.

Глава 2

Милина не умерла. Она ожила внезапно — когда её уже хотели хоронить, когда монахини из ближнего септона уже готовили погребальные молитвы, староста деревни достал верёвку, потому что ведьма, (выжила после пирожного, предназначенного ей, — это ведьма, и её надо вздёрнуть). Но потом подумали: уж очень много она проболтает ненужного под пытками. И отпустили на все четыре стороны.
Выжила — едва. Её выходила старая знахарка, что жила за городскими стенами, в хижине, пропахшей травами и смертью. Кухарка потеряла половину веса и все зубы — дёсны кровоточили, рот превратился в чёрную дыру, и она могла есть только размоченный хлеб. Но осталась жива.
И она помнила.
Она помнила, как Сейра приходила на кухню и улыбалась ей — той улыбкой, от которой стыла кровь, потому что в ней не было тепла, только расчёт. Помнила, как потом в пирожных появился странный привкус — горький, травяной, едва уловимый, и Милина тогда подумала, что показалось. Помнила, как Пройдоха смотрел на принцессу — как собака на хозяина, что бьёт, но всё равно кормит, и собака лижет его руку, потому что не знает другой любви. Помнила, как он пил уксус — медленно, каждый день, глоток за глотком, в надежде умереть, и как его рвало кровью, а он всё равно пил.
Милина рассказала эту историю дочери. Дочь рассказала своей. Соседи грели уши Так и жила эта легенда — в пересказах, обрастая новыми деталями, становясь то трагедией, то фарсом, то притчей. 
В одной версии Пройдоха был героем, что сражался с чудовищем и победил. В другой — глупцом, что позволил себя обмануть и умер с улыбкой на губах. В третьей — злодеем, что убил невинную девушку ради собственного удовольствия.
Правда была не нужна никому. Нужна была история.

Глава 3

Королева-мать, узнав о смерти дочери, горько заплакала. Она сидела в своих покоях и смотрела в окно, где над Королевской Гаванью висело серое небо, и её лицо было опустошенным — слишком поникшим, как у человека, который давно умер внутри и ждёт, когда умрёт снаружи.
— Она была злой, — сказала она наконец. — С самого детства. Я знала это. Я видела, как она смотрела на птиц, когда ей было пять. Как она ловила их и... — королева замолчала, и её пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, дрогнули. — Но она была такой милой, она... Остаётся моей дочкой, что бы ни было!
Король не сказал ничего. Он подписал бумаги о награде хозяину борделя — тому самому, что умер от рук шута, — и велел забыть всем об этом. Но было поздно. Забыть не получилось ни у кого и ничего.

Глава 4

Где-то на севере, в маленькой деревне, где снег лежал даже летом, старуха рассказывала детям сказку. Дети сидели вокруг очага, и огонь бросал тени на их лица — голодные, худые, но живые.
— Жила-была девочка, — говорила она, — что любила слишком сильно и слишком плохо. И был мальчик, что любил её ещё хуже. И были дети, что умерли, потому что взрослые не умели любить правильно. И была женщина, что отдала всё, чтобы эти дети жили.
Дети слушали, раскрыв рты. Они не знали, что это правда. Они думали, что это сказка.
Старуха тоже не знала. Она просто помнила слова, которые слышала от своей матери, а та — от своей. Слова о шуте с рыжей прядью и принцессе с фиалковыми глазами. Слова, которые когда-то написала слабоумная девушка по имени Вэйла, чтобы научить детей не повторять чужих ошибок.
Но дети вырастали и повторяли. Всегда повторяли.

Глава 5

В томе памфлетов, что хранился в библиотеке Цитадели — запрещённый, но сохранённый стараниями мейстера, что был слишком любопытен для собственного блага, — была последняя страница, которую никто не читал, потому что она была вырвана.
На ней было написано рукой Пройдохи, за час до казни. Буквы кривые, дрожащие — его били всю ночь, и пальцы не слушались:
«Я не знаю, зачем я это пишу. Меня всё равно сожгут. Но если кто-то найдёт эти строки — знайте: я не жалею. Ни о чём. Я любил её, хоть это и было худшее, что я мог сделать. Но я любил и Вэйлу, и это было лучшее, что есть в моей памяти.
Пусть боги рассудят. Если они есть.
Я слышу, как разжигают костёр. Пахнет маслом и дымом. Скоро будет больно. Но я всё равно улыбаюсь. Потому что знаю: она ждёт меня. Там. За огнём.
Или не ждёт. Но я всё равно иду.»

Сейру похоронили в фамильном склепе. На надгробии высекли: «Сейра из дома Таргариенов, принцесса. Любимая дочь. О невосполнимой потере Её Прекрасности скорбят мать, кормилица и тётя».
Ни слова о том, кем она была на самом деле. Ни слова о борделе, о клиентах, о смехе, что звучал как нож по стеклу. Ни слова о пирожных.
Пройдоху не похоронили вообще. Его прах развеяли над рекой, и рыбы съели то, что осталось. Говорят, в ту ночь рыбаки выловили рыбу с человеческими глазами, и никто не стал её есть.
Вэйлу похоронили в общей могиле на севере, вместе с детьми, которых она пыталась согреть. Их тела нашли весной, когда снег сошёл, — они лежали, сплетённые, как единое существо, и на лицах у них было спокойствие.
Три смерти. Три жизни. Одна история, которую каждый рассказал по-своему.

Часть III: Тени прошлого
Глава 1

За год до смерти Вэйлы в замке, где она служила, появился новый воспитанник. Мальчик лет семи с белыми волосами, обаятельный, но с горбом и заячьей губой — верхняя губа рассечена, зубы торчат наружу, и улыбка получается страшной, даже когда он не хочет улыбаться. Его привёл человек в чёрном плаще, сказал: «Избавься» — и ушёл, не оборачиваясь.
Вэйла посмотрела на ребёнка. Он смотрел на неё — настороженно, как зверёк, которого слишком часто били, который уже не верит, что рука может не ударить, а погладить.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Не знаю, — сказал он. — Никак.
— Тогда я буду звать тебя... — она задумалась, — ...Плут. Потому что ты хитрый. Я вижу.
Он не был хитрым. Он был испуганным. Но имя прижилось.
Вэйла взяла его за руку и повела в детскую. Там было ещё пятеро — трое мальчиков и две девочки. Все — подкидыши, все — не нужные никому. Вэйла заботилась о них, как могла. Играла с ними, кормила, хранила их сон. Учила. Рассказывала сказки.
— Это ваш новый брат, — сказала она детям. — Его зовут Плут. Не обижайте его.
Дети смотрели на новенького с любопытством. Один мальчик — старший, лет десяти, с глазами, как у побитой собаки, — подошёл и протянул руку.
— Я Том. Будешь со мной спать. У меня кровать большая.
Плут посмотрел на него. Потом на Вэйлу. Она улыбнулась и кивнула.
Он взял Тома за руку. И впервые за долгое время почувствовал что-то, похожее на тепло.

Глава 2

Вэйла учила детей читать и писать — в меру своих сил. Она сама едва умела, но знала буквы и могла показать их другим. Плут оказался способным. Он запоминал всё, что она говорила, и через месяц уже читал лучше неё — водил пальцем по строкам и шевелил губами, и в его глазах загорался огонь, которого Вэйла раньше не видела.
— Ты умный, — говорила Вэйла. — Тебе нельзя здесь оставаться. Тебя продадут.
— А ты? — спрашивал он.
— А я... — она улыбалась грустно. — Я нужна здесь. Кто-то должен согревать детей.
Он не понимал тогда, что она имеет в виду. Понял позже — когда увидел, как её бьют. Как хозяин замка, толстый и потный, тащит её в свою комнату, а она идёт молча, стиснув зубы. Как потом она выходит оттуда с пустыми глазами и синяками на запястьях. Как она моется в холодной воде, дрожа, но не плача.
Он видел, как её продают — за деньги, за еду, за обещание не забирать детей. Она делала это молча, и после каждого раза становилась чуть тише, чуть отстранённее, словно часть её умирала.
Однажды он спросил:
— Почему ты позволяешь им?
— Потому что иначе они заберут вас, — ответила она. — А я не могу этого допустить.
— Но они всё равно забирают.
— Забирают, — согласилась она. — Но не всех. И не сразу. И пока я здесь — у вас есть дом.
Он не понял. Но запомнил.
А потом они бежали на север. И она замерзла, согревая чужих детей. Её тело нашли с младенцем у груди, и младенец был ещё секунду жив, когда она — уж нет  второй ребенок - до её гибели умер, а для её сердца ещё существовал. И Плут, что бежал вместе с ней, проснувшись от этого события, в мёртвой тишине грязных трущоб, он стоял над её телом и не плакал — потому что не умел, потому что слёзы замёрзли где-то внутри, и он поклялся, что отомстит.
Он не знал кому. Всем.

Глава 3

Сейра появилась в борделе «Семь Постелей» за два года до смерти Пройдохи. Она пришла ночью, в грязном платье, с горящими глазами и разбитой губой — кровь запеклась в уголке рта, как тёмная родинка.
— Я умею то, что не умеет никто, — сказала она хозяйке, женщине с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и руками, что помнили больше тел, чем любая шлюха. — И я хочу работать тут.
Хозяйка посмотрела на неё — на серебряные волосы, выбившиеся из-под платка, на фиалковые глаза, что светились в полумраке, как драгоценные камни, — и поняла: это принцесса. Настоящая. Но спрашивать не стала. В борделе не задают вопросов. В борделе берут то, что дают.
— Как тебя звать? — спросила хозяйка.
— Сейра.
— Сейра... — хозяйка усмехнулась. — Хорошо. Будешь Сейрой. Только не говори, кто ты. Иначе нас всех повесят.
— Я не скажу, — пообещала принцесса. И улыбнулась — той улыбкой, от которой хозяйка почувствовала холод в животе.
Сейра быстро стала любимицей. Она предпочитала долгие прелюдии сверху и играть роли: септу, знатную даму, невинную деву, опытную шлюху. Клиенты платили вдвое, чтобы увидеть, как принцесса изображает служительницу веры Таргариен и читает «молитвы» — грязные, богохульные, смешные.
— Благослови меня, септа, — говорил клиент, и Сейра, нацепив на голову платок, начинала читать, по мере чтения, неспеша задирая вверх целомудренный глухую рубаху так, чтоб показались соски:
«Отцы наши, Семеро, что питают камни Семи Королевство своим духом, дайте нам.. Усладу для чресл наших. И простите нам то, что мы делаем это с удовольствием и во имя его. И не суди нас, ибо мы сами себя этим всем осудим. Преклоняю колени... Достанем ж свой нижний язычок». С этими словами она становилась на колени и распахивала в стороны шторки-юбку на поясе зазывающими движениями указывая между своих ног и на грудь.
Клиенты смеялись. Платили. Возвращались в восторге.
Она наслаждалась этим. Наслаждалась властью над мужчинами, их деньгами, их желанием. Наслаждалась тем, как они смотрят на неё — как на богиню, как на чудовище, как на что-то, чего они никогда не видели и никогда не увидят снова.
И никто не знал, что за этой маской — девочка, которую били в монастыре. Которую учили, что тело — это грех. Которую тошнило от самой себя, когда она смотрела в зеркало.

Глава 4

Пройдоха пришёл в бордель раньше Сейры. Его привёл сюда человек, которому он был должен — человек с глазами, как у змеи, и руками, что умели причинять боль так, чтобы жертва оставалась жива. Шут должен был развлекать гостей — рассказывать истории, петь песни, кривляться.
Он делал это хорошо. Слишком хорошо. Люди смеялись, плакали, платили. А он возвращался в свою каморку — маленькую, с окном, выходящим на стену соседнего дома, — и писал. Писал памфлеты, которые потом читал вслух — сначала Милине, потом другим.
Писал о Таргариенах, об их безумии, о их грехах. Писал о Вэйле — о доброй няне, что умерла за чужих детей. Писал о себе — о шуте, что любил принцессу и сгорел за неё.
Он не знал, что Сейра услышит эти истории. Не знал, что она узнает себя.

Байка первая: О короле, что любил свою сестру

«Жил-был король, — рассказывал Пройдоха в таверне, и голос его звучал тихо, но каждый слышал, — что любил свою сестру. Любил так, что не мог смотреть на других женщин. Любил так, что целовал её в темноте и делал вид, что не помнит.
А сестра была красива — красива той красотой, что губит царства. Волосы, как лунный свет. Глаза, как фиалки. Улыбка, как нож.
И она отвечала ему. Отвечала, потому что любила власть. Отвечала, потому что знала: пока он любит её, она может делать всё, что хочет.
Они встречались в тайных комнатах. Она приходила к нему в ночных рубашках, и он дрожал, как мальчик. Она целовала его, и он забывал, что он король. Она позволяла ему всё — и он брал всё, что она давала, и не замечал, что каждый раз она забирает часть его души.
Однажды она спросила: «Ты бы убил за меня?»
Он ответил: «Да».
Она улыбнулась: «Убей».
И он убил. Своего брата, что узнал их тайну. Своего отца, что подозревал. Свою мать, что умоляла остановиться.
А потом она устала. Нашла другого. И он остался один — с кровью на руках и пустотой в сердце. И умер, глядя в потолок, и последнее, что он видел, — её улыбку, что была как нож.
Вот такая сказка. Спите, дети. И не любите слишком сильно».

Глава 5

Их связь была странной. Она приходила к нему днем, когда клиенты уходили — когда бордель затихал, и только скрип кроватей и стоны доносились из соседних комнат. Ложилась рядом, требовала истории. Иногда — грубые, иногда — нежные. Он рассказывал. Она слушала.
— Расскажи про короля, что любил свою сестру, — просила она.
— Это было в памфлете.
— Расскажи другую оттуда, ещё.
Он рассказывал. Про приёмного взрослого сына, что целовал молодую прекрасную мать в темноте и она хотела верить что это все вино и других заставляла так думать. Про дядю, что смеялся над ними и всё равно приходил шпионить. Про то, как они все убили друг друга — не руками, а словами.
— Это про нас? — спрашивала она.
— Это про всех.
Она злилась. В постели после ласк и историй подобных она... била его по лицу — кулаком, пощёчиной, иногда ногтями, оставляя борозды на щеках. Кусала губы до крови. Он не сопротивлялся. Он никогда не сопротивлялся.
А потом она целовала его — грубо, жадно, как будто хотела съесть. И он отвечал. И они сплетались на его узкой кровати, и она стонала, и он шептал её имя, и на мгновение ему казалось, что она настоящая. Что она его.
Однажды она спросила:
— Ты бы хотел, чтобы я была другой?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я бы хотел, чтобы ты была счастлива, если б смогла.
— Я счастлива, — сказала она. — С тобой.
Он не поверил. Но промолчал.

Байка вторая: О королеве, что продала свою дочь

«Жила-была королева, — рассказывал Пройдоха в борделе, и шлюхи слушали, раскрыв рты, — что родила дочь и возненавидела её с первого взгляда.
Дочь была красива — слишком красива. И королева знала: красота — это оружие. И она решила использовать это оружие.
Она продавала дочь. Сначала — имя, потом приданное, потом - тело, за внимание короля. Потом — за золото. Потом — просто так, потому что привыкла.
Дочь росла и училась. Училась улыбаться, когда хотелось плакать. Училась целовать, когда хотелось кусать. Училась ненавидеть, когда хотелось любить.
А потом дочь выросла и стала сильнее матери. И однажды сказала: «Теперь я продаю тебя».
И королева умерла — одна, в холодной комнате борделя, глядя в потолок и вспоминая лицо дочери, когда та была маленькой.
Вот такая сказка. Спите, дети. И не продавайте своих детей. Они вырастут и продадут вас».

Глава 6

Милина видела всё. Видела, как Сейра приходит к Пройдохе — как тень, скользящая по коридору. Как он смотрит на неё — как собака на хозяина. Как она уходит — оставляя запах духов и крови.
Видела, как он пьёт уксус — медленно, каждый день, в надежде умереть. Как его рвёт, и он вытирает рот и пьёт снова.
Видела, как он позволяет Сейре издеваться над собой: обзывать, бить, красть его деньги, чтоб пропить или потратить на любовников. Как она смеётся над ним, и он смеётся вместе с ней — потому что не знает, что ещё делать.
— Зачем ты это терпишь? — спросила она однажды.
— Потому что она — единственное, что у меня есть, — ответил он.
— А я? — Милина обиделась. — Я тебе не мать?
Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше — что-то тёмное, тяжёлое.
— Ты — мать, — сказал он. — Но она — это... всё остальное.
Милина поняла. И заплакала. А через неделю Сейра принесла ей пирожное.

Глава 7

Сейра часто уходила. На день, на два, на неделю. Возвращалась пьяная, с чужими деньгами в кармане и чужим запахом на коже — потом, вином и чем-то ещё, что Пройдоха не мог определить.
— Где ты была? — спрашивал он.
— Не твоё дело, лисенок. У друзей.
— У каких друзей?
— Не ори! - башка трещит!.. Ну... У разных.
Он не настаивал. Он знал: если начнёт спрашивать — она уйдёт навсегда.
Однажды она вернулась с синяком засоса на шее — тёмным, как ожог. Пройдоха посмотрел на него и ничего не сказал.
— Что, ревнуешь? — спросила она.
— Нет.
— Врёшь.
— Вру, — согласился он.
Она засмеялась. И в этом смехе было что-то жестокое.
— Ты жалок, — сказала она. — Ты знаешь это? Ты жалок и смешон, как и твои никчёмный истории. И я не понимаю, почему ты ещё жив.
— Я тоже не понимаю, — ответил он.

Байка третья: О принцессе, что спала с нищими

«Жила-была принцесса, — рассказывал Пройдоха в таверне, и люди переставали пить, — что не могла насытиться. Ни золотом, ни властью, ни любовью.
Она спала с нищими — потому что они были грязные, и это возбуждало. Спала с лордами — потому что они были чистые, и это тоже возбуждало. Спала с женщинами — потому что они были мягкие. Спала с мужчинами — потому что они были твёрдые.
Она спала со всеми, кто хотел. И никто не хотел её по-настоящему.
Однажды она встретила шута. Он был уродлив, и это её заинтересовало. Он был умён, и это её разозлило. Он любил её, и это её испугало.
Она спала с ним. Потом ещё раз. Потом — каждый день. И каждый раз ненавидела его всё больше — потому что он видел её настоящую. Потому что он всё равно любил.
А потом она убила его. И осталась одна. И умерла, глядя в потолок и вспоминая его руки.
Вот такая сказка. Спите, дети. И не убивайте тех, кто вас любит. Иначе умрёте одни».

Глава 8

«...И жил-был шут, что любил принцессу больше жизни. И принцесса любила его — как любят игрушку: пока не надоест. И шут знал это. И всё равно любил.
В постели они спали вместе, и принцесса шептала ему: «Расскажи мне сказку». И шут рассказывал. О себе. О ней. О том, что будет после.
А после была тьма. Но об этом — в следующих байках, услышанных в постелях».

Часть IV: Правда и ложь

Глава 1

— Ты написал это про мою семью! — кричала она. — Ты выставил нас монстрами!
— Я написал правду, — сказал Пройдоха.
— Правду? — она смеялась, и в этом смехе было что-то истерическое, что-то на грани. — Ты даже не знаешь, что такое правда! Ты знаешь только свои сказки!
Он не ответил. Он никогда не отвечал на её крики.
А потом она ушла. На три дня. Вернулась пьяная, с чужими деньгами в кармане и чужим запахом на коже.
— Я переспала, с твоим кумом и алкашом-охранником, что тебя подкармливает из жалости, — с презрением сказала она. — С тем, что приходили тоже слушать твои истории. Он заплатил вдвое.
Пройдоха посмотрел на неё. И впервые за всё время не почувствовал боли.
— Хорошо, — сказал он.
— Хорошо? — она опешила. — Это всё, что ты скажешь?
— А что я должен сказать? — он пожал плечами. — Ты всегда была такой. Я знал, на что иду.
Она ударила его по лицу вне порыва страсти. Он в её порыве не уклонился и впился в её губы, гладя стройную спину и ноги.

Глава 2

А потом была другая ночь, которую он запомнил навсегда. Она пришла к нему — пьяная, злая, с глазами, что горели, как угли. Она разделась — медленно, дразняще, как сводило его с ума больше всего, смущенно-жеманно глядя ему в глаза, — и легла на его кровать.
— Иди сюда, — сказала она. — Я хочу тебя.
Он подошёл. Она схватила его за рубашку и притянула к себе. Поцеловала — грубо, до крови. Он ответил.
Они сплетались на узкой кровати, и она стонала — громко, нарочито, так, чтобы слышали все. Она царапала его спину ногтями, оставляя длинные борозды. Кусала его плечи, шею, губы. Он не сопротивлялся. Он никогда не сопротивлялся.
— Скажи, что любишь меня, — потребовала она.
— Люблю.
— Скажи, что умрёшь за меня.
— Умру.
— Скажи, что убьёшь за меня.
— Убью.
Она засмеялась — и в этом смехе было что-то злое, торжествующее. Она двигалась на нём, и её волосы падали ему на лицо, и он видел только её глаза — фиалковые, пустые, как небо перед бурей.
А потом она закричала — и это был не стон удовольствия, а что-то другое. Что-то, что заставило его похолодеть.
Она скатилась с него и лежала, глядя в потолок.
— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал, — сказала она.
— Что?
— Убей кухарку.
Он замер.
— Что?
— Кухарку. Милину. Она слишком много знает.
— Она — моя мать.
— Она — не твоя мать, — Сейра повернулась к нему, и её глаза были холодны. — Ты сам это знаешь. Она — просто старая женщина, что слишком много болтает.
— Нет.
— Да, — она улыбнулась. — Ты же сказал, что убьёшь за меня. Или ты врал?
Он молчал.
— Ладно, — сказала она. — Я сделаю это сама. Но ты будешь жалеть. Ты будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.
Она встала и начала одеваться. И он смотрел на её спину — на шрамы, что покрывали её кожу, как карта чужой боли. И думал о том, что любит её. И ненавидит. И хочет убить. И хочет умереть.

Часть IV: Пепел и Мёд
Глава 3: Треснувшая маска

После того как она разбила ему нос канделябром, что-то сломалось. Не в кости — в душе. Сейра приходила всё реже, но каждый её визит был актом жестокой, изощрённой мести. Она больше не просто издевалась — она уничтожала.
— Он даже не мужчина, — говорила она клиентам, потягивая дорнийское красное, пока её пальцы лениво перебирали монеты в кошеле. — Так, полушут, полуурод. Я слышала, у него между ног — как у младенца по размеру. А ещё - сморщенный и висящий вечно вниз. У него на баб вообще не встаёт, что удивительного, ведь, говорят, он первый и единственный раз с мужиком пробовал что это.
Клиенты смеялись. Пройдоха слышал это из-за ширмы, где переодевался для вечернего представления. Его пальцы, застёгивающие пёстрый камзол, дрожали. Он молчал. Он всегда молчал. Но внутри него росла чёрная, как смола, злоба.
Он писал снова. Писал больше, новые памфлеты — теперь не романтичные, не смешные, а беспощадные. О принцессе, что продаёт себя за деньги, но остаётся холодной, как рыба. О принцессе, что смеётся над теми, кто её любит, потому что не умеет любить сама. О принцессе, что умрёт одна в холодной постели, и никто не закроет ей глаза.
Он не показывал эти памфлеты никому. Но Сейра нашла их. В его столе, под стопкой старых счетов.
Она прочитала. Всё. Каждое слово. И когда она подняла на него глаза, в них не было ярости. Было что-то хуже — холодное, хирургическое любопытство.
— Значит, вот как ты меня видишь, — прошептала она.
Она ушла. На этот раз — на неделю. А когда вернулась, принесла злосчастное пирожное для Милины. И в её улыбке было столько мёда, что Пройдоха почувствовал привкус желчи.
В ту ночь она впервые поцеловала его. Не грубо, не насмешливо — почти нежно. И он, дурак, поверил.

Глава 4: Четыре байки, что шут рассказывал только шёпотом

«...И шут убил чудовище, чтобы спасти принцессу. А принцесса закричала: «Убивают!» И шута схватили. И повели на костёр.
В шестой постели спала принцесса одна. И снился ей шут, что смеялся даже когда горел. И плакала она во сне, но никто не слышал, ибо плакала она тихо, чтобы не разбудить свою гордость».
Но были и другие байки. Те, что Пройдоха рассказывал только в самых тёмных углах борделя, когда вино лилось рекой, а клиенты были слишком пьяны, чтобы запомнить лицо рассказчика. Байки о Таргариенах — не о нынешних, а о тех, кто жил раньше. О тех, чья кровь была слишком горячей, а мораль — слишком гибкой.

Байка первая: Король и его сестра

Королева Алисанна была человеком мягким, но Джейхейрис, её муж-брат, король, имел характер твёрже валирийской стали. Их брак был союзом политическим, но спальня их стала полем битвы.
— Говорят, — шептал Пройдоха, наклоняясь к клиенту так близко, что тот чувствовал запах вина из его рта, — она заставила его спать на полу у кровати, как собаку. А сама принимала любовников — молодых рыцарей, что мечтали о короне.
Однажды он вернулся с войны раньше срока. Он нашёл свою жену в объятиях молодого сира из Дорна. Он не закричал. Не вызвал её на суд. Он просто сел в кресло у камина и смотрел.
— Продолжай, — сказал он любовнику. И тот, дрожа, продолжил.
Королева кончила с криком, больше похожим на рыдание. Эйнис подошёл к кровати, взял её руку и поцеловал.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Даже такой.
Через неделю сир из Дорна исчез. А королева больше никогда не улыбалась.

Байка вторая: Принц, что любил слишком сильно

Принц Деймон был красивым, как бог, и опасным, как змея. Он любил свою сестру-близнеца. Любил так, как не должен любить брат.
— Они спали в одной постели до шестнадцати лет, — шептал Пройдоха. — А когда отец попытался разлучить их, Деймон пригрозил сжечь замок вместе со всеми.
Однажды ночью их застали. Не слуги — сам король. Он вошёл в спальню дочери и увидел их — сплетённых, как две змеи, с одинаковыми лицами и одинаковыми стонами.
Король не сказал ни слова. Он вышел и запер дверь. А утром принца отправили в монастырь. Принцессу выдали замуж за старого лорда с гнилыми зубами.
Через год принц вернулся. Он пробрался в замок мужа своей сестры, перерезал ему горло и занялся с ней любовью прямо на трупе.
— Она кричала, — говорил Пройдоха, и глаза его блестели. — Но не от ужаса. От удовольствия.

Байка третья: Королева, что торговала собой

Королева Рейна была умна. Слишком умна для женщины своего времени. Она знала: власть — это не только корона, но и то, что между ног.
— Она принимала послов в постели, — шептал Пройдоха. — Дорнийский принц получил её за торговый договор. Железнорождённый лорд — за флот. А мейстер, что готовил ей яды, получал её бесплатно — за верность.
Её муж, король, был слеп. Не физически — он просто не хотел видеть. Он любил её так сильно, что готов был делить с ней весь мир.
Однажды она переспала с его собственным братом. Король узнал. Он пришёл к ней в спальню, встал на колени и заплакал.
— Почему? — спросил он. — Я дал тебе всё.
— Всё, кроме свободы, — ответила она.
Она умерла через год. Мейстер сказал: лихорадка. Но все знали: её отравили. Кто — неизвестно. Может, муж. Может, брат. Может, она сама.

Байка четвёртая: Шут, что знал слишком много

Был при дворе одного из Таргариенов шут по имени Меррик. Он был уродлив — горб, косоглазие, кривые зубы. Но он был умён. И он знал всё обо всех.
— Он видел, как король изменяет королеве с её фрейлиной, — шептал Пройдоха, и его голос становился тише. — Как принц убивает слугу в приступе ярости. Как принцесса продаёт своё тело за письма, что могут уничтожить её врагов.
Меррик молчал. Двадцать лет. А потом он рассказал одну из этих историй — пьяному лорду, что не запомнил ничего.
Король узнал. Он вызвал шута в тронный зал.
— Ты знаешь слишком много, — сказал король
— Я знаю только то, что вижу, — ответил Меррик.
— Тогда я сделаю так, чтобы ты больше не видел.
Ему выкололи глаза. Отрезали язык. И оставили жить — в назидание другим.
Меррик прожил ещё десять лет. Слепой, немой, он сидел в углу кухни и слушал. И запоминал. А когда умер, слуги нашли под его подушкой книгу — с историями, записанными азбукой для слепых.
Книгу сожгли. Но одна копия уцелела. И Пройдоха, когда был ещё мальчишкой, слышал одну из этих историй от старой кухарки.
— Вот почему я никогда не рассказываю всё, что знаю, — заканчивал Пройдоха, и клиенты смеялись, не понимая, что он говорит правду.

Часть V: Огонь
Глава 1: Костёр

Костёр разожгли на рассвете. Небо было серым, как пепел, и пахло дождём. Пройдоху привязали к столбу — руки за спиной, ноги вместе, верёвки впивались в кожу, оставляя багровые полосы. Он не сопротивлялся. Он смотрел на толпу — на лица, что смеялись, плевались, кричали.
Среди них была она. Сейра. В плаще с капюшоном, бледная, с глазами, что горели, как угли. Она не смеялась. Она просто смотрела.
Он улыбнулся ей. Той самой улыбкой, что когда-то заставила её рассмеяться впервые. Она отвернулась.
Палач поднёс факел. Огонь побежал по дровам — медленно, жадно, как зверь, что пробует добычу. Сначала дым, едкий, чёрный, заполнил лёгкие. Пройдоха закашлялся. Потом огонь добрался до его ног.
Боль была такой, что он перестал чувствовать. Он смотрел на неё — на её лицо, на её глаза, на её губы, что шептали что-то.
— Я люблю тебя! — крикнул он, и голос его сорвался. — Слышишь? Беги!
Толпа зашумела. Сейра стояла неподвижно. Её губы шевельнулись. Он не услышал что. Но знал: она сказала «прощай».

А потом всё стало белым. А потом — чёрным.

Глава 2: Пепел

Сейра смотрела, как он горит. Как его тело корчится, как кожа пузырится и лопается, как плоть отпадает от костей. Запах горелой плоти был сладковатым, тошнотворным. Он заполнил её лёгкие, её волосы, её сны на годы вперёд.
Она не плакала. Она не умела плакать. Слёзы — это для слабых. Для тех, кто не умеет смеяться, когда больно.
Но когда всё закончилось — когда остался только пепел и обугленные кости, — она повернулась и пошла прочь. И в её груди что-то треснуло. Что-то, что она не знала, как назвать.
Она вернулась в бордель. Легла в свою постель. Закрыла глаза.
И увидела его. Шута. С рыжей прядью и улыбкой, что была как нож.
— Прощай, — сказала она.
И он ответил:
— Прощай.
Она проснулась от того, что её лицо было мокрым. Впервые за много лет она плакала. Тихо, чтобы не разбудить свою гордость.

Часть VI: Наследие
Глава 1: Книга

Через десять лет после смерти Пройдохи в одном из борделей Лисса нашли старую книгу. Обложка была обгоревшей, страницы — пожелтевшими, пропитанными запахом дыма и старой кожи. На первой странице было написано: «Семь Постелей. Памфлеты, собранные Лисим Пройдохой, шутом, что любил принцессу».
Хозяйка борделя, женщина с усталыми глазами и добрым сердцем, прочитала книгу за ночь. Утром она собрала девушек и сказала:
— Это должен прочитать каждый. Не потому что это красиво. Потому что это правда.

Глава 2: Сплетни

Книга разошлась по Лиссу за месяц. Потом — по Вольным городам. Потом — по Вестеросу. Её переписывали, пересказывали, переводили на другие языки. В каждом городе она обрастала новыми деталями, новыми именами, новыми смертями.
В одних версиях Пройдоха был героем, что сражался с чудовищем. В других — глупцом, что позволил себя обмануть. В третьих — злодеем, что убил невинную девушку.
Говорили, что Сейра была ведьмой. Что она приворожила шута, чтобы он убил её врагов. Говорили, что она была святой. Что она пожертвовала собой, чтобы спасти королевство. Говорили, что она была лесбиянкой. Что она никогда не спала с мужчинами, а только с женщинами, и шут был её прикрытием.
Правда была не нужна никому. Нужна была история.

Глава 3: Трактат

В Цитадели один мейстер прочитал книгу и написал трактат. Он утверждал, что «Семь Постелей» — это не памфлеты, а пророчество. Что каждая постель — это не человек, а этап истории Таргариенов. Что седьмая постель — это гибель династии.
Трактат запретили. Но он разошёлся в списках. И мейстер, что его написал, умер через год — в постели, с книгой на груди. На странице, где было написано: «Седьмая постель всегда пуста. Она ждёт».
Никто не знал, от чего он умер. Но все знали, что он читал «Семь Постелей».

Глава 4: Арианна

Где-то в Дорне девушка по имени Арианна нашла книгу в библиотеке отца. Она прочитала её за ночь и утром сказала:
— Я хочу быть как она.
— Как кто? — спросил отец.
— Как принцесса. Та, что смеялась над всеми.
Отец не понял. Арианна тоже не поняла. Но через год она сбежала из дома и стала актрисой — играла Сейру в театре, и публика плакала и смеялась.
Она играла сцену, где Сейра впервые целует шута. Она играла сцену, где Сейра находит его памфлеты. Она играла сцену, где Сейра смотрит, как он горит.
И каждый раз, когда занавес опускался, она шла за кулисы и плакала. Потому что понимала: она играет не злодейку. Она играет женщину, что боялась любить

Глава 5: Том Тыква

В Королевской Гавани шут по имени Том Тыква — тот самый, над которым издевалась Сейра, — узнал о смерти принцессы и устроил представление. Он играл шута, что любил принцессу. Он играл принцессу, что смеялась над шутом. Он играл огонь, что пожрал обоих.
Публика рыдала. А Том Тыква после представления напился и сказал:
— Она была чудовищем. Но она была нашим чудовищем.
Он напился так сильно, что уснул прямо на сцене. И ему приснился сон: шут с рыжей прядью стоял перед ним и говорил:
— Ты рассказал мою историю. Но не рассказал её.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Том.
— Седьмую постель. Ты не рассказал о седьмой постели.

Глава 6: Письмо

Королева-мать умерла через пять лет после Сейры. Перед смертью она позвала служанку и сказала:
— Сожги все её письма. Все, что она писала из монастыря.
Служанка сожгла. Но одно письмо сохранила. В нём Сейра писала: «Мама, здесь холодно. И монахини делают со мной то, о чём я не могу написать. Они говорят, что это очищение. Но это не очищение. Это насилие. Забери меня. Пожалуйста».
Служанка спрятала письмо в книгу. В ту самую книгу — «Семь Постелей».

Часть VII: Те, кто помнит
Глава 1: Милина

Милина умерла через двадцать лет после Пройдохи. Её дочь похоронила её на холме, под старым дубом. На надгробии написала: «Милина. Кухарка. Мать».
А ниже, мелкими буквами: «Она знала шута, что любил принцессу».
Дочь Милины никогда не читала «Семь Постелей». Но она помнила, как мать плакала, когда думала, что никто не видит. И помнила, как мать говорила:
— Я должна была остановить её. Я должна была сказать ей, что он её любит. Но я боялась. Боялась, что она меня убьёт.

Глава 2: Вэйла

Вэйлу так и не похоронили по-человечески. Её тело осталось на севере, в общей могиле. Но люди помнили её. Помнили добрую няню, что умерла за чужих детей. Помнили её сказки, её голос, её руки, что гладили по голове.
В одной деревне на севере ей поставили памятник — деревянный, грубый, но сделанный с любовью. На нём написали: «Вэйла. Няня. Мать всех, кто её помнил».
А рядом с памятником посадили розы. Белые. Потому что Вэйла любила белые розы.

Глава 3: Том Тыква

Том Тыква стал знаменитым. Его представления о Сейре и Пройдохе собирали полные залы. Он разбогател, купил дом, женился. Но каждую ночь ему снился огонь.
Он просыпался в холодном поту и шёл писать. Писал новые пьесы. Писал о том, что видел. Писал о том, что чувствовал.
Однажды он написал пьесу о себе. О шуте, что смеялся над принцессой, а потом плакал о ней. Пьесу запретили. Но Том Тыква уже не боялся запретов.
— Я видел, как она смотрела на него, — говорил он жене. — Когда он горел. Она не смеялась. Она плакала. Я видел.
— Тогда почему ты не сказал об этом? — спросила жена.
— Потому что никто бы не поверил. Людям нужна злодейка. А она была просто женщиной. Испуганной, одинокой, глупой женщиной.

Часть VIII: Седьмая постель
Глава 1: Элия

Прошло двести лет. В маленьком городке на побережье Дорна жила девушка по имени Элия. У неё были рыжие волосы и шрам на щеке — от рождения. Она работала в таверне, пела песни, рассказывала истории.
Однажды в таверну пришёл старик. Он был слепым, но его пальцы двигались по страницам книги, которую он принёс с собой.
— Что это? — спросила Элия.
— «Семь Постелей», — ответил старик. — История о шуте и принцессе.
— Я знаю эту историю, — сказала Элия. — Её рассказывают все.
— Не так, как я, — старик улыбнулся. — Я знаю её настоящую.
Он рассказал ей всё. О Вэйле, что умерла за чужих детей. О Пройдохе, что любил принцессу больше жизни. О Сейре, что смеялась над всеми, а потом умерла одна.
— Это правда? — спросила Элия.
— Это история, — ответил старик. — А правда — это то, что ты выберешь.
Он умер через неделю. Элия похоронила его на холме, под старым дубом. И на надгробии написала: «Старик, что знал шута».

Глава 2: Песня

Элия прочитала книгу. Потом ещё раз. Потом ещё. И поняла: она должна рассказать эту историю. Не так, как рассказывают все. А так, как чувствует она.
Она начала петь. Песни о шуте, что смеялся даже когда горел. О принцессе, что плакала, чтобы не смеяться. О няне, что умерла за чужих детей.
Люди слушали. Плакали. Смеялись. Запоминали.
Однажды ночью ей приснился сон. Шут с рыжей прядью стоял перед ней и говорил:
— Ты рассказала мою историю. Но не рассказала её.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Элия.
— Седьмую постель. Ты не рассказала о седьмой постели.

Глава 3: Седьмая постель

Элия проснулась в холодном поту. Она поняла: она не знает, что было в седьмой постели. Никто не знал. Седьмая постель всегда была пустой.
Она начала искать. Читала старые книги, расспрашивала стариков, ездила по городам. И постепенно собрала историю — не о шуте и принцессе, а о тех, кто пришёл после них.
Она нашла женщину, что была служанкой в борделе, где умер Пройдоха. Та рассказала, что Сейра приходила туда каждую ночь в течение года. Садилась на его кровать. И молчала.
Она нашла мейстера, что читал трактат о «Семи Постелях». Тот рассказал, что в книге была вырвана страница. И на этой странице было написано: «Седьмая постель — это постель, в которой спит тот, кто рассказывает историю. Потому что история — это не то, что было. История — это то, что мы помним».

Глава 4: Книга

Элия написала новую книгу. «Семь Постелей. Настоящая история». В ней было всё: и шут, и принцесса, и няня, и кухарка. И седьмая постель — не пустая, а полная. Полная тех, кто помнил.
Книга разошлась по миру. Её читали все. И в каждом городе кто-то говорил:
— Теперь я знаю, что было на самом деле.
А Элия улыбалась и говорила:
— Никто не знает. Но это не важно.

Глава 5: Смерть

Элия умерла старой. Её похоронили на холме, под старым дубом, рядом со стариком. На надгробии написали: «Элия. Певица. Та, что рассказала седьмую постель».
А через год на её могиле вырос цветок. Рыжий, как волосы Пройдохи. И люди говорили: это знак. Это он пришёл за ней.

Эпилог: Байка последняя

«...И жил-был шут, что любил принцессу. И принцесса любила его — как любят нож: пока он режет других. А потом нож повернулся, и она закричала.
И шут сгорел. И принцесса осталась одна. И умерла, глядя в потолок и вспоминая его руки.
Вот такая сказка. Спите, дети. И не любите слишком сильно. И не убивайте тех, кто вас любит.
Иначе станете историей.
А история — это огонь. Он горит вечно"...