Можно ли научиться быть Айвазовским в слове?

Одно небо на двоих. Разные века. Размышление о том, как из обычной рабочей поездки в автобусе рождается встреча с искусством, и о том, можно ли научиться быть Айвазовским в слове.

****

19 октября 2026 года.

Еду из Подольска. Я риелтор. И человек, для которого по долгу своей службы выбираю постоянный причал, сейчас далеко — в Томске. Он мечтает о переезде в ближайшее Подмосковье, моя же задача — найти для него то самое гнездышко.

Разница во времени — четыре часа: у него уже глубокая ночь, а я всё ещё в пути. В окне — мой уходящий день.

Мы трудились непрерывно с 14 часов, пока здесь, в Московской области, яркое и не по-октябрьски теплое солнце не скрылось за горизонтом. А у него в Томске в это время уже срывался снег и ночью обещали минус три.

Когда человек далеко и не может приехать сам, я вкропляюсь в его ощущения. Сливаюсь с его взглядом.

Мои глаза — абрикосовые полосы-диаграммы на обоях, и его взгляд «кончиками пальцев» уже скользит по этим вспученным неровностям. Мои ноздри впитывают местный колорит — у него на языке растворяется «лимон» от удушающих кошачьих следов, впитавшихся в ламинат, или терпкий, едва уловимый вкус клея от свежего ремонта, парящего в невесомости. А вот ладонь дотрагивается до батареи — и его пальцы уже отскакивают, чтобы не обжечься. Я заныриваю в кухонный гарнитур, нарушая телефонным фонариком сложившуюся темноту, — и он проникает кончиком своего носа в самый удаленный темный угол шкафчиков, рассматривая рыжики на трубах. Смотрю в окно — он прикасается к падающим осенним листьям взглядом.

— Даже на расстоянии мы держимся за руку. И этот день не был исключением.

Но сейчас я еду домой. Рабочий «сканер» внутри меня отключается. И внимание, вместо того чтобы выискивать детали, начинает рассеиваться по пустякам: по вывескам на магазинах, по надписям на остановках.

Зажглись фонари. Сначала их сияние робко сливается с беспощадно тлеющими отблесками уходящего дня. Но вот сумерки сгущаются, темень окончательно поглощает дневные краски, и уже буквально через несколько остановок каждая из них ярко выставляет свою «утиную шею», увенчанную колбой, из которой рассеивается вытекающий свет.

Поднимаю взгляд — небо затянуло высоко-глубинными, слитыми в единое серое покрывало облаками.

Хотя, если присмотреться, это вовсе не они — это бушующий где-то вдали, в другом измерении, океан. И каждый, кто едет сейчас в этом автобусе, может наблюдать за набегающими друг на друга волнами, выпрыгивающими из сплошной серости светлыми полосами и запрыгивающими на чернеющую рядом гладь. Словно вспенивается серая вода: закрутка, вторая, третья... И вот уже пятачок света разогнал мглу, прорвался сквозь темень.

Вечер — время суток, не подвластное желанию даже самого всемогущего солнца. Ночь медленно вступает в свои права, и сегодня правят тучи, сплошной пеленой штиля накрывшие горизонт.

И тут свод оголяет мою память. Мысли судорожно ищут похожесть: точно ведь видела это где-то! Точно есть сходство...

И память вспыхивает именем: Айвазовский!

Не так давно я провела вечер в Третьяковской галерее — в месте, где можно «утонуть» в каждом портрете, каждом полотне, в каждом уголке этого старомосковского дома. Иду по нему, вдыхая приглушенный запах эпох, который тянется из зала в зал, от коридора в коридор. А тихие шаги и шепот посетителей словно замедляют само движение орбиты.

И вот я замираю перед его картинами. Боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение. Лаковый блеск слепит глаза, взгляд рассеивается. Как объять этот масштаб, как вместить его в себя? Я делаю шаг назад.

И тут каждый мазок, каждая трещинка оживают. В ушах нарастает глухой, тяжелый гул. Вода рвет и раздирает. Соединяет и переплетает. Разъединяет, стягивает в нарастающий ком... Громовой удар! А следом жгучая молния, затаенно пронзая свинцово-черную соленую массу, разрывает воду, возмущенно вставшую во весь свой рост, доставшую с неведомых глубин столбы своих мокрых ледяных ног.

Выдох... Согнулись колени, и — прыжок с новой силой в бездну небес — спиральные воды воткнулись в разгневанные тучи. Неуловимая стрела, минуя их «моления», втыкается в дно, стремясь завладеть непокорным океаном. Рассыпанная «мозаика» дождя уже клубится ядовито-зеленой и лилово-пурпурной яростью.

Кто же так разгневал небо? И сколько эти две грозные стихии будут меряться силой?

Я перевожу дыхание и замечаю: где-то там, в тонущей дали, на гребне этих волн — крошечная лодка. Люди-крупинки отчаянно хватаются за рыжие, пропитанные влагой доски, глотают соленую воду и смотрят прямо в эту земную-неземную пучину. По спине пробегает озноб, дыхание сбивается. На губах оседает соленый привкус. Выживут?

Стоя перед его полотнами, я невольно примеряю его взгляд на свое ремесло. Айвазовский... Как же он умел чувствовать краски!? Как ему удавалось передавать настолько точно состояние моря, людей, всего вокруг..? Глубина и мощь, эмоции и бесконечность — всё это есть на его огромных холстах-шедеврах.

И в его масштабных творениях ничего не сливается в одно цветное пятно. Наоборот: каждая деталь, каждая точка, каждая царапинка — именно в них и пульсирует жизнь. Смотришь с первого взгляда — хаос, пена, брызги. А приглядишься — нет. Всё упорядочено, всё предельно ясно и целостно.

Вот и сейчас думаю: а есть ли в литературе такой же Айвазовский? Вероятно, у каждого он свой. Для кого-то это Бунин с его невероятным чувством цвета и запаха. Для кого-то — Чехов, умеющий из одной «закорючки» создать целый мир. А кто-то назовет Набокова с его ювелирной точностью деталей.

Полагаю, этому нельзя научиться по учебнику. Может, только если перестать бояться? Хаос? Он есть или только кажется? А может, сначала нужно научиться замечать сотню мелких деталей, и после бережно, как художник, собрать из этих пазлов единую картину мира? И может быть, тогда получится приблизиться не кистью, а словом к вечному, плавно перетекающему из эпохи в эпоху...

Прошло больше века. Другие города, совершенно другие дороги... Но другие ли?

И я снова и снова задаю себе один и тот же вопрос: «Можно ли научиться быть безмолвным и далеким, как Айвазовский, но ощутимым в этом дне? А можно ли так же облекать слоги в необъятное, чувственное и озаренное полотно?»

Вероятно, ответ мне еще предстоит найти. Ведь мы смотрим в ту же высь, что и он, — на небо со слезными облаками и кометами, срывающимися в пучину беспощадного моря. Мы так же кружимся на орбите, что хранит землю от падения в пустоту. Он растворялся в этой вечности, удерживая краски на своих холстах, а мы тонем в ней, пытаясь удержать слово... А удержим ли?


Рецензии