Пока, Трюфель

- Ты это, Лёх… Извини, если что.
Рустем выстрелил несколько раз, засадив мне по пуле в плечо, живот, грудь, левое бедро и правую голень. В голову он попасть не сумел. Пистолет моего товарища сухо щелкнул, и я, сквозь боль и наплывающий туман, вытянул из подмышечной кобуры свой. Я не собирался тратить патроны зря. Пока Рустем паниковал, отчаянно пытаясь перезарядить обойму, я нажал на курок. Он отвалился в паутинный сумрак с прошитым насквозь черепом.
- Алексей, что у вас? – прошипел наушник.
- Готов… рябчик, - ответил я прерывистым голосом, скосив глаза на слуховое окно.
Внизу, на противоположной от дома стороне дороги, заносило снегом черный «мерседес», прочно вбитый в фонарный столб. Лобовое стекло напоминало сетчатую вуаль певицы кабаре; средоточие почти узорных трещин было покрыто инеевым багрянцем. Капот дымился. Вокруг машины начинал слетаться напуганный народ.
- Хорошо. А что за пальба? – продолжал шипеть наушник.
- Напарник… подставил, - кратко объяснил я, медленно поднимаясь на ноги. Одежда начала промокать от вытекающей из меня крови. – Стремно получилось…
Наушник затих. Затем пикнул. Сигнал отключился. Я вырвал его из уха и бросил на дощатый настил чердака. Где-то завыли милицейские сирены. Я быстро глянул на винтовку и небольшой чемодан, из которого я собирал её не более пятнадцати минут тому назад. Разбирать оружие обратно не было времени –или смысла. Под ногами у меня раздавался топот, слышались испуганные голоса. Наша с Рустемом перепалка подняла на уши местных жильцов.
Я заковылял к распахнутому чердачному люку. Неловко раскорячившись над ним, я кое-как утвердил дрожащие конечности на лестнице и соскользнул вниз, едва не рухнув при этом на пол. Двери грузового лифта находились по правую руку от меня. Я нажал на кнопку вызова, оставив поверх неё размазанный кровавый отпечаток. Створки разъехались. Изнутри на меня широкими глазами уставился муниципальный электрик с сумкой в руках.
- А...
Больше он ничего не успел сказать – я уже вошел внутрь и ударил его рукоятью пистолета по голове. Электрик обмяк и упал в угол лифта, промеж настенных зеркал. Казалось, будто его там было трое. Я ткнул стволом в цифру «один» и створки съехались позади меня. Лифт тронулся, неспешно унося нас всех вниз.
…Когда я вышел из подъезда, милицейская «десятка» была уже припаркована возле «мерседеса». Подняв воротник, я быстро зашагал в заснеженную тьму, подальше от места убийства, туда, где была спрятана машина для отхода. По-хорошему, мне некуда больше было ехать – я умирал, и конец, где бы я его ни встретил, скорее всего был бы одинаков. Однако, чуть поразмыслив, я решил, что лучше всего мне почить будет дома. Дома стены помогают. Может, и мне они помогут легче отойти в мир иной. Эта мысль никак не притупляла боль, зато несколько притупляла беспокойство, колющее ум. Запрыгивая в «рено», который мы с Рустемом угнали на другом конце города, я даже дышать начал спокойнее, и сумел без дрожи в пальцах открыть бардачок, где мой покойный напарник хранил свои любимые опиаты. Закинувшись парой таблеток из бутылька без этикетки, я повернул ключ и дал по газам. От резкого толчка начавшего движение автомобиля я едва не потерял сознание.
Ночные огни, овеянные россыпью метельных снежинок, расплывались у меня перед глазами. Я угадывал дорогу по снежной колее, очерчивающей нечищеный асфальт. Зажав руль одной рукой, я сунул вторую в карман, достал оттуда пачку ублюдочных, дешевых сигарет, закусил одну из них зубами, затем вытянул следом зажигалку и закурил. Я мог бы себе вызвать скорую, как доберусь домой, подумал я. Естественно, делать я этого не буду – но мог бы. Если бы перспектива разглядывать тюремную решетку изнутри в течение двух последующих десятилетий хоть на секунду казалась бы привлекательнее могилы… Если бы я верил в искупление через правомерное наказание. Если бы я знал о своих заказчиках достаточно мало для того, чтобы не бояться заточенной шариковой ручки в ночь перед допросом… Если бы, если бы, если бы. Конечно, как уже вполне очевидно, смерть меня не пугала; вот только мне хотелось упокоиться на своих условиях. К тому же… Я был изрядно вымотан. Усталость, сковывающая, апатическая, сопровождала меня каждый божий день, покуда мы с Рустемом работали над этим заказом. На то имелись свои причины… Даже если бы все прошло хорошо, сегодняшняя работа стала бы моей последней. Даже если бы все прошло хорошо, я возможно пустил бы себе пулю в подбородок, не добравшись до дома. Я все еще могу это сделать… Но не хочу. Судьба уже забрала у меня жизнь. Я могу хотя бы насладиться последними её моментами – истекая кровью, обдолбавшись рецептурной дурью, потягивая отвратительный табак, и не думая больше ни о чем на свете. Ни о чем. Совсем ни о чем…
Я точно не помню, когда доехал до дома, и как одолел два лестничных пролета до собственной квартиры. Осознанность вернулась ко мне только когда я ввалился в прихожку, захлопнул за собой дверь и громко брякнулся на линолеум, не чувствуя более сил стоять на ногах. Я сильно ударился носом об пол. Меня вырвало. Проблевавшись под себя, я перевернулся на спину и уставился в зажженную потолочную лампу. Стояла тишина. Только холодильник мерно гудел на кухне. Я попытался глубоко вдохнуть, но вместо этого захлебнулся кровью. Откашливаясь, я вдруг услышал топоток мягких лапок. Нечто маленькое и лохматое забралось ко мне на руку, а оттуда перелезло на простреленную грудь. Перед моим мутным взором возникла серая физиономия котенка, который жалобно замяукал, едва увидев, что я на него смотрю.
- Ой, бля-я… - я закатил глаза. – Ой, су-ука…
- Мяу! – ответила мне голодная зверушка.
Я осторожно смахнул котенка с груди и, цепляясь за шкаф, предпринял отчаянную попытку встать. Как ни странно, у меня получилось. Маленький поганец тут же побежал на кухню, продолжая зазывать меня за собой. Шатаясь, я повиновался и последовал за шерстяным клубком, одновременно шаря в кармане брюк. Где-то на самом его дне прятался мой «гражданский» кнопочный телефон размером с горошину.
- Мяу!
Я взял со стола пачку «вискаса», надорвал её зубами и как мог выдавил на пол противно пахнущую желейку с кусочками корма. Котенок атаковал свой ужин как миниатюрный лев. Тем временем, я по памяти набирал номер Алины. Тринадцать, пятьдесят два… Нет, три. Нет… Два. Вызов. Гудок. Еще один…
- Я спать ложусь, Лёш, - раздался из трубки усталый голос. – Чего тебе?
- Одна? – подозрительно вопросил я.
- Не твое дело.
- Я ж должен знать, трахаешь ты уже кого или нет.
Телефон в моей ладони тяжело вздохнул. Естественно, я уже все знал, и Алина знала, что я знал.
- Ты поругаться позвонил?
- Нет. Претензию предъявить.
- Какую?
- Ты сказала, что заберешь чудовище это мерзкое сегодня, - сказал я. – Какого хрена оно у меня сейчас под ногами «вискас» жрет?
- Ой! – воскликнула Алина. – Лёша, я забыла! Я на работе забегалась сегодня… Квартальный отчет, бумажки…
- А меня это волнует? Я что теперь, с ним должен вместо тебя жить?
Я вдруг поймал себя на том, что говорю совершенно ровно, без одышки и хрипов. То ли таблетки совсем-совсем подействовали, то ли голос моей бывшей зазнобы придавал мне немыслимых сил.
- Лёш, не ворчи, пожалуйста… Мне правда не до твоих выкрутасов сейчас.
- Я его из окна выброшу, - пообещал я.
- Не выбросишь. Я через пару дней на такси приеду и заберу его. Как работа кончится.
- Приезжай сейчас.
- Нет.
- Почему?
- Я устала. Да и вообще…
- Что?
- Ты мне мозги запудришь, и я у тебя останусь. Опять…
- Алина, мать твою… - в мой тон таки прорвалась смертная хрипотца. – Я тебе чем хочешь поклянусь – ты мне на хрен не сдалась сейчас. Забери кота… Ради всего святого. Я тебе слова не скажу. Зайдешь, возьмешь, и уйдешь.
- Врешь.
Я мысленно выругался. Под моими ногами раздавалось аппетитное чавканье, которое едва не сводило меня с ума. Мне нужно было, чтобы она приехала… Скорее всего, когда она доберется сюда, я буду уже мертв. Иначе же, если она заявится сюда только через несколько дней, я буду гораздо мертвее, и этот мерзопакостный зверек наверняка попытается меня сожрать. Я не желал себе посмертной чести стать кошачьим кормом. А еще, я не хотел, чтобы столь умилительное существо обратилось падальщиком так рано в своей не успевшей толком начаться жизни.
- Алина… Чудо ты мое…
- Не называй меня так, - попросила она.
- …Я тебя прошу, умоляю. Я могу сейчас с трубкой на колени упасть, если хочешь. Приезжай. Забери свой комок счастья к хренам собачьим.
- Два-три дня, Лёш… К пятнице я заеду. Честное слово.
- Нету меня гребаных двух-трех дней! – вырвалось у меня. – Быстро одевайся и лети сюда, или клянусь богом – я сам к тебе прикачу, с кошатиной подмышкой, чтоб хахаль твой новый посмотрел, на каком мудаке ты два года прыгала, чтоб вас обоих!..
Кровь подошла к глотке и я захлебнулся ей как океаном. Сквозь собственный кашель, я расслышал только:
- …не знаешь… где… живу…
- А-ха…. Тьфу… Мать твою… - я сплюнул, едва не попав кровяной слюной в котенка. Тот, насытившись, с беспокойством разглядывал меня из-под табуретки. – Ну, ты сама напросилась, короче. Я еду. Вали в супермаркет за кормом. Я скоро буду.
- Лёша, нет!
 Я швырнул телефон в окно. Тройной стеклопакет даже не дрогнул, а вот дрянной китайский «кирпич» раскололся на части и рассыпался по подоконнику аккумулятором, задней крышкой и россыпью пластиковых ошметков.
- Сука! Шлюха! Шмара долбанная! А, блин… - я скорчился, схватившись за живот. – Тварь ленивая… А-а…
- Мяу? – вопросил котенок, боязливо отступая к холодильнику.
- Заткнись нахер, - отмахнулся я. – Как она тебя там назвала-то… Трюфель? Трюфель, блин… Что за херь такая… Чего не Барсик-то какой-нибудь…
- Мяу, - неуверенно ответил зверёк.
Я неловко махнул ногой, дабы отшугнуть голодранца от холодильной двери. Распахнув отключенную морозилку, я буквально выдернул из неё второй снизу ящик, выгреб из него гору целлофановых пакетов и извлек наружу запасную «берету» с двумя промасленными обоймами. Рассовав все это безобразие по отсыревшим внутренним карманам куртки, я наклонился, перекосился от очередного (но надо сказать, смягченного) прилива боли, и насколько мог аккуратно схватил Трюфеля за брюхо.
- Мяу! – беспокойно возразил тот, теребя маленькими лапками.
- Мяу, мяу… - проворчал я, топая обратно в прихожку. – Задрал уже.
Я не стал закрывать за собой входную дверь или выключать свет. Трюфель, осознав наконец, что сопротивление бесполезно, перестал извиваться в моих окровавленных пальцах и просто смотрел на меня большими глазами, покуда мы спускались вниз по лестнице. Изредка поглядывая на котообразного, я видел как в его широких зрачках проплывают сверху-вниз тусклые подъездные лампы.
Вывалившись обратно в метель, я проковылял к «рено» через свежие сугробы, открыл машину с передней пассажирской стороны, кинул Трюфеля на сиденье и тут же захлопнул за ним дверцу. Обходя автомобиль вокруг капота, я вдруг заметил, что передний бампер был изрядно помят. Кажется, по пути домой я умудрился куда-то вписаться, причем беспамятно. Я оглянулся на заснеженные городские дали, откуда минутами ранее прибыл домой. То ли то пели в моих ушах волшебные препараты Рустема, то ли милицейские сирены, что я оставил позади, проследовали за мной в родной район.
С кряхтением и грацией пенсионера-огородника, забирающегося в свой пыльный «жигуль», я влез в машину. Трюфель вожделенно драл обшивку сиденья маленькими когтями и не остановился даже, когда я плюхнулся в водительское кресло. Маленькая мразь. Пошарив рукой в сумраке, я нащупал крышку бокса-подлокотника, располагавшегося под переключателем скоростей, распахнул её и вытянул наружу кустарную рацию, обмотанную тончайшим проводом из меди и изоленты. Трюфель, увидев открытый ящик, тут же нырнул внутрь и вальяжно развалился на мягкой внутренней обивке.
- Удобно? – спросил я, подключая рацию к прикуривателю.
- Мяу, - ответила зверюга, вытягивая лапки.
- …Сорок шестой… авария на Дмитриевской… от того же клиента по ходу… на Советской бизнесмена положил… с корешком, да… - прошуршала рация.
Помехи. Тонкий проводок работал на убой. Я тряхнул самодельным радиоустройством так, что из него едва не посыпались внутренности. Лучше не стало.
- …Машина… серое «рено»… битый передок… номер Алексей, триста восемьдесят, Иван, Василий… регион наш… на север видели ехал, по Старой Школьной…
Я повернул ключ зажигания. Автомобиль мягко загудел. Трюфель положил свою лохматую голову на свои лохматые лапы и закрыл глаза. Я не стал ждать, пока прогреется мотор, и выжал газ. С трудом прошибая глубокий снег, шины понесли нас с животиной вперед, в недра ночной метели.
- …пятьдесят четвертый, дежурный… на Заводской семьдесят шесть вызов… подозрительный мужчина на разбитом автомобиле… кровь на снегу, хромая походка, проверить…
Трюфель приоткрыл глаза, понюхал рацию, которую я шмякнул в бокс рядом с ним, недовольно фыркнул и опять сомкнул веки. Я почувствовал, как и меня самого клонит в сон – не иначе мой последний. Я достал из кармана свой рабочий смартфон, поднял его над рулем, чтоб видеть и дорогу и экран, открыл заметки, и, размазывая кровь по дисплею, принялся листать вниз, пока не нашел файл под названием: «Хахаль». Содержимое файла гласило: «Тимур Бахатуров, юрист, падла, Ульяновская восемь, второй подъезд, седьмой этаж, квартира сто тридцать шесть, козлина». Убедившись, что правильно запомнил адрес, я хотел было убрать телефон обратно, но он вдруг разразился грозной вибрацией. На экране высветилось «Любимая». Я ткнул в зеленую трубку и включил громкую связь.
- Лёша, ради бога, не приезжай, - устало попросила Алина. Даже треск динамика не мог навредить нежной певучести её голоса.
- Поздно, малыш. Уже в пути.
- Да что ж ты… - она вздохнула. – Завтра. Завтра с утра заберу. Давай?
- Не-не, зачем тебе напрягаться лишний раз, - махнул я рукой, будто она могла меня видеть. – Ты ж всегда любила на всем готовеньком жить. Чего вдруг меняться-то?
Еще один вздох.
- Ты сказал, что не будешь меня трогать. Ты обещал.
- Я никого ****ь не трогаю, ты зверюгу у меня в квартире оставила, что мне теперь, слушать её писк до конца времен?! – я рявкал в смартфон как великовозрастный бульдог. – Как взрослые люди же договорились – но нет, на хрен, у кого-то башка в облаках витает! Что этот твой нотариус сраный, так хорошо тебя жарит, что памяти не достало ко мне заехать на пять минут?! Могла бы ***** на обеденном перерыве на Заводскую заскочить, у тебя метро сука… Под боком… А-а, мать твою…
В груди у меня потянуло так, будто через пулевое отверстие сейчас вывалится сердце. Я зажмурился, вжал ногу в педаль газа и крепко сжал пальцами телефон.
- Леша, ты в порядке? – озабоченно спросила Алина. – Что случилось?
- Алина… - прохрипел я. – Я… Подыхаю. Я все равно приеду, ты не обессудь… Я не буду тебе мозги клепать. Ёбарь твой мне тоже на хрен не сдался… Ты шалава, конечно, та еще… «Ой, честный человек, честный заработок, я устала от пистолета в морозилке, все, пока!..» Но я тебя прощаю, Алин… Только…
Я открыл глаза и, убедившись, что пока ни в кого не врезался, посмотрел вниз на Трюфеля. Тому было абсолютно все равно. Сытый и согретый (в машине, да и на улице было довольно тепло), он мирно раздувал свои маленькие ноздри, подергивая усиками.
- ...Котенка жалко… - выдавил я из себя и шмякнул пальцем по красной трубке.
Вызов отключился. Я приоткрыл окно и вышвырнул свой рабочий телефон наружу. Сделать это было морально тяжелее, поскольку он стоил куда дороже, чем мой «гражданский» китаец. Пришлось опять напомнить себе, что я скоро сдохну, а потому материальная сторона жизни мне не должна быть интересна.
- …бабулька с Заводской говорит… серая иномарка… - прошипела рация. - …Наш стрелок по ходу… колея свежая… валим следом…
Трюфель привстал, не размыкая глаз, потянулся, а затем тут же обвалился обратно в бокс, свернувшись в малюсенький серый кулич.
- …Запись с камер есть… серое «рено», битая… вихляет… направляется к Запорожскому мосту… пост ГАИ предупрежден…
Вихляет? Мне казалось, я ехал ровно. Впрочем, иногда мне казалось, что я сижу за покерным столом в Монте-Карло, а Алина, одетая в откровенное золотистое платье, массирует мои усталые плечи. Мой стек из фишек был настолько высок, что я видел только верхушки голов своих оппонентов. Рустем явно любил вещества посильнее.
- Вооружен и опасен, повторяю… скажите, чтоб стволы наготове держали…
Я достал «берету» из-под куртки и переложил её в левую руку, продолжая рулить правой. Я видел только черноту ночи и рассекающие её брызги снега. Отдаленные огни пригорода, где располагалась Ульяновская, служили мне сомнительным ориентиром – равно как и переговоры ментов, прилежно докладывавших мне, где конкретно и как плохо я еду. На несколько минут я практически выпал в метелистое лимбо – мне виделось, что я бесплотный дух, плывущий рядом с движущимся автомобилем, и неодобрительно разглядывающий свою физиономию с расквашенным носом. Видение оборвалось, когда лобовое стекло вдруг заполнили сине-красные огни.
Я тряхнул головой. Запорожский мост был неловко перекрыт двумя полыхавшими мигалками «девятками», оставлявшими промеж собой массивную прореху, в которую, при желании, могла бы въехать целая фура. Видимо, поднятым по тревоге стахановцам не хватило транспорта. Дабы не выглядеть полнейшими идиотами, в прореху «гайцы» напихали бело-оранжевых конусов, а сами встали за своими машинами, держа наготове дежурные «макаровы».
- Приказываю немедленно остановиться! – раздался во тьме раскатистый говор, усиленный рупором. – Вы задержаны! В случае неподчинения, мы вынуждены будем применить силу!
Я моргнул. Говор доносился не спереди, но сзади. Я посмотрел в боковое зеркало. Пока я грезил, в хвост мне тоже пристроилось несколько милицейских машин.
Я осторожно закрыл бокс в котором спал Трюфель, натянул на себя ремень безопасности, включил четвертую передачу и утопил газ в пол. Раздались выстрелы. Треснуло стекло, у машины погасла левая «фара». Я высунул из окна левую руку с «беретой» и принялся палить по «гайцам», заставив тех присесть. «Рено» влетело в комедийно выстроенные конусы, разбросав их по дороге. Патрульные машины пронеслись следом; «гайцы», выбравшись из укрытия, полезли внутрь своих «девяток», дабы присоединиться к погоне.
- ..шмаляет в ответ, падла!.. – прошипела рация со смесью удивления и недовольства. - …Прорван пост, повторяю!.. летит в пригород!..
Трюфель, сподобившийся, наконец, выказать хоть какой-то дискомфорт от ситуации, бился в боксе, громко мяукая и требуя свободы. Бедная зверушка. Между тем, позади меня вновь послышалась стрельба. Громкий хлопок – лопнула задняя шина, машину резко повело влево, и я едва не поцеловал капотом хлипкую ограду моста. Схватившись за руль обеими руками, я кое-как выровнял автомобиль; нога моя по-прежнему удавливала педаль газа, но теперь, двигаясь фактически на трех колесах, машина не столько мчалась, сколько ползла вперед, не справляясь с нараставшей толщиной заносов на асфальте. Хренова непогода… Мой стек вырос настолько, что верхние фишки касались перламутровой окантовки потолочной лампы. Я моргнул. Алина скинула с себя верх платья и прижала мое лицо к своей обнаженной груди. Я моргнул еще раз. Слева со мной поравнялась колымага правоохранителей. Внутри сидели два недовольных мента, смотревших на меня так, будто я испортил им всю рабочую смену. Наверное, так и было.
Милиционер, сидевший за рулем, резко махнул автомобилем вправо и ударил по моему «рено» – от толчка у меня помутнело в голове. Второй вскинул «макаров» и попытался меня пристрелить, однако к тому времени я уже вновь схватился за «берету» - не глядя, я выпустил в ублюдков половину обоймы. Раздался вопль; патрульная машина завизжала, обернулась боком к переду, едва не перевернулась и осталась позади, наполовину съеденная снегом. Не успев толком насладиться своим маленьким триумфом, я получил толчок сзади – «девятка» ГАИ вписалась мне в багажник, что было не на руку моему затухающему сознанию, однако помогло мне сохранить остатки какой-никакой скорости. Лихо разворотив очередной снежный ухаб, «рено», тяжело прожевывая лопнувшую резину, влетело в пригород.
- Все это неразумно, - сказала Алина, целуя меня в шею. Её наполовину обнаженное тело было теплым как майское солнце.
- Я не понимаю, что творю, - честно признался я, придерживая её за талию.
- Ты живешь, - предположила она, опускаясь на колени. – В последний раз.
Я услышал жужжание расстегивающейся ширинки. Где-то вдалеке отчаянно мяукал Трюфель, гремели выстрелы и кричали натруженные шины.
Я моргнул. Мое «рено» стояло на месте, сплющенное спереди старым «опелем», припаркованным на обочине тротуара. Я огляделся. Где-то позади мелькали сине-красные огни и виднелись силуэты раскуроченных патрульных машин. Оттуда, сквозь метавшийся снег, ко мне мчались маленькие, степенно раздававшиеся в размере милицейские фигурки.
Я снял ремень, с трудом открыл водительскую дверцу, распахнул бокс и крепко схватил попытавшегося удрать Трюфеля. Вывалившись наружу, я разрядил свежезаряженную обойму по милицейским фигуркам, тут же рассыпавшимся в стороны. Дико таращась на темные очертания домов, я попытался сообразить, где нахожусь. Да… Да. Я был счастливцем. Я был князем Монте-Карло. Я стоял на пересечении Уфимской и Ульяновской.
- Мяу? – вопросил Трюфель, поблескивая падающими на него снежинками.
- Мяу ****ь, - победоносно вторил ему я, одной рукой, кое-как, заправляя в «берету» последнюю обойму.
Пошатываясь, я забрел в переулок, понимая, что оставаться на открытой местности мне было неблагоразумно. Ульяновская восемь была, понятно, в самом начале улицы, в то время как я разбил машину где-то посередине. Стараясь удержать в голове нужное направление, я ковылял через полуметровые снежные надувы, почти не чувствуя ног. Я старался держать глаза открытыми, но иногда они захлопывались против моей воли; тогда я вожделенно наблюдал за тем, как на мне, громко постанывая, скачет закатившая глаза Алина. Я держался за её бедра, мягкие и шелковистые наощупь. Я ничего не чувствовал… Кроме боли.
- Сбоку на него заходи, сбоку!..
Пуля обожгла мне здоровое плечо. Я прислонился к торцевой стене, скрежеща зубами. Трюфель пищал так, словно ему неделю не давали «вискаса». Краем уха я услышал чьи-то тяжелые сапоги, старающиеся мягко ступать по сугробам. Я высунулся направо и всадил три пули в «опера», одетого в гражданское. Тот с криком упал в снег. Я рванулся вперед, перемахнув через умирающего – и получил по лицу кургузым «макаровым». К счастью, во мне хлестал страшный адреналин – даже не заметив удара, я выстрелил сидевшему в засаде менту в шею, заставив его отвалиться к холодному кирпичу многоэтажки. Тут же, не прерываясь, я развернулся и выпалил несколько раз во тьму, оставшуюся за моей спиной – в ответ до меня донесся вопль и мягкий стук тела, опавшего на сугроб.
- Я люблю тебя, - прошептала Алина, прижимаясь ко мне.
- М-гм, - промычал я в ответ.
…Я практически выполз во двор восьмого дома, где-то пути потеряв свою опустевшую «берету». Сирены верещали по всей округе – без устали верещал и Трюфель, которого, возможно, я несколько раз сжал слишком сильно на фоне всех моих треволнений. Упав на колени около подернутых инеем детских качелей, я прислонился к холодному металлу качельного столба и погладил вконец испуганное животное.
- Лёша?..
Я поднял голову. Алина, в поблескивавшей кожаной куртешке, накинутой поверх халата, стояла около срединного подъезда, в дверном проеме которого виднелась обеспокоенная, уродливая, небритая мужская морда.
Напрягая остатки сил, я поднялся на ноги и шагнул к ней.
- Лёша… - в её голосе стояли слёзы. – Что случилось… Это все ты? Что происходит…
Во двор залетела милицейская «десятка». Алина в ужасе захлопала глазами. Я протянул ей Трюфеля и она бездумно приняла его в свои руки. Мелкий негодник тут же удобно устроился у неё на груди, трясь ушами об её подбородок.
- Все это было… неправильно, - с трудом произнес я. – Ты… Ты все сделала как надо. Я… Не должен быть здесь.
- Отойди от женщины сейчас же, мудозвон ****ь! – приказал мне вылетевший из машины «опер». Его «макаров» смотрел мне в голову.
- Ты людей убил?.. – гибло вопросила Алина. – Опять?
- Ага.
- Лёша…
- Прости.
- …Руки за голову, встал на колени, быстро!
Трюфель, оторвав голову от халата Алины, посмотрел сначала на прибывших гостей, а затем на меня. И сказал:
- Мяу.
- Мяу, - беззвучно пролепетал я. – Пока, Трюфель.
Тело мое наконец подчинилось судьбе. Испуганное лицо Алины помутнело перед моим взором и стремительно уплыло вверх, покуда я летел вниз, навстречу мягкой, холодной, заснеженной земле. Перед тем как окончательно потерять сознание, я услышал, как «опера» бегут через двор, дабы наконец повязать меня. Легкое злорадство овеяло мой затихающий разум. Ничего им не удастся повязать, кроме свежего трупа.
…Я сомкнул веки. Меня ждало сияющее Монте-Карло.