Зашибись колесный трактор! часть 4

                1.
    Кажется, вот совсем недавно было лето. С его жарой, зеленым травяным покровом и цветущими полянами. И вдруг, ни у кого не спросясь, неожиданно взяло оно и кончилось. Да, лето ушло, и яркая зелень потускнела, но алтайские предгорья и в осеннюю пору не выглядят уныло. Они просто одеваются в другой наряд, не менее красивый. Трава на склонах стала золотисто-соломенной. Листва на березах и осинах пожелтела. Воздух стал прозрачнее, а горы — будто ближе и чётче. И над всем этим — высокое, пронзительно;синее небо, какого летом почти не бывает.

      Да, осень вступила в свои права. Убраны зерновые, поля стоят тихие, будто выдохнули после долгой работы. Скоро на них заедут трактора пахать снова матушку-землицу, готовить её к новому циклу. А по просёлочной дороге едет одинокий путник на двухколесной таратайке к самому дальнему полю, где на своем СК-4 Иван Веселый сегодня ставит победную точку в нынешней битве за урожай. Не сдержался отец, Семен Егорович, решил в последний день уборочной кампании посетить на своём вороном жеребце по кличке Воронко, сынка своего. Поздравить с окончанием страды.

      Скрипит где-то сбруя на Воронке, мерно стучат копыта, и сегодня отчего-то особенно грустно отцу на душе. Может, от того, что самая горячая пора позади, а впереди — холодные дни и долгие вечера. Или от того, что он знает: земля не ждёт, она требует своего, и каждый год этот путь повторяется, будто бы без конца и края. А сейчас наступит пауза, и от этой пустоты бывает тоскливо. Говорят, осенью обостряются и личные воспоминания. А природа будто подчёркивает эту грусть.

  Вроде и грустить то, особо бригадиру не о чем. Зерновые убраны вовремя и без потерь. Если стал старше на год, так эка беда, ему всего лишь полтинник. Ну, пусть чуточку больше. Тем более в этом году произошло радостное и волнительное событие – встреча с боевым командиром, с которым расстался еще в 43-м году под Курском.

   А вот за сына Ваньку сердце побаливает. Хорошего парня они с матерью, Марией Егоровной, вырастили. Умного, работящего. Это надо же, каким он заправским комбайнером стал, всего лишь за осень! Обошел в намолоте зерна даже некоторых опытных механизаторов совхоза. Тогда отчего же грусть-тоска навалилась? Неужели от скорой разлуки с сыном, кстати, первой за всё время. Опять же, ну подумаешь, какие то 2-3 года службы. Пролетят, и не заметишь, даже.

   Воронко, привыкший за годы к своему хозяину, будто уловил его сегодняшнее настроение, совсем не старается прибавлять шаг. Таратайку тащит ровно, без рывков, будто тоже грусть-тоска у него во всем теле образовалась. Только скрип сбруи, карканье ворон, да далёкий гул Иванова комбайна слышится вдали. Да еще запах земли и сухой соломы бьёт в ноздри и коню и седоку.

   Уже почти к краю поля подъехали. Вон уже сын машет с мостика остановившегося своего “корабля” полей. Видать, с полным бункером стоит, ждет машину для выгрузки зерна. Погрузившись в свои думы, Семен Егорович совершенно не услышал шума догнавшей их машины. И тут позади его повозки раздаётся пронзительный и громкий звук! Такой мощный, что ошалевший от испуга жеребец сначала взвился на дыбы, а потом резко отпрянул в сторону. Таратайка, налетев одним колесом на камень, тут же перевернулась. Семен Егорович, как из катапульты выпущенный, пролетев несколько метров в воздухе, грохнулся наземь.

  А виновник происшествия, молоденький шофер, из числа прикомандированных на хлебоуборку, испуганно смотрел из кабины своего полста первого “газона”, и не мог поверить, что он сейчас натворил. В первую минуту не в силах был даже сдвинуться с места. Это он, догнав повозку, решил посигналить, чтобы ему дорогу уступили. Торопился парень, видя, что комбайн стоит, с полным бункером, его дожидаясь. Но, дурак, совсем не учел, или забыл, что у него вместо обычного сигнала стоит мощный клаксон от списанного КРАЗа. Который он втихаря умудрился поставить на свою колымагу.

   Ваня, прекрасно видел со своего мостика разыгравшуюся трагедию. И уже бежал со всех ног, чувствуя, что неподвижно лежащее тело отца не сулит ничего хорошего. Семен Егорович лежал лицом вниз. Перевернув его на спину, Иван понял, что отец уже мертв. Его открытые глаза неподвижно смотрели на проплывающие облака на голубом небе, которыми он всегда  любовался. Огромный валун, лежащий на обочине, не оставил ему ни единого шанса остаться в живых. Удар пришелся точно в висок фронтовику. Кстати, прошедшим четыре года войны без единого ранения.

   Парнишка-шофер, увидев на груди Семена Егоровича звезду, наконец “врубился”, что по его вине погиб не просто мужик, а еще и Герой Советского Союза, зашелся в истерике. Он катался по земле, выл настоящим образом и только бесконечно бормотал:

  - Простите. Простите. Простите, Христа ради, простите меня.

   Иван, что на коленях прижимал к себе бездыханное тело отца, вдруг вспомнил о Воронке. Где же верный друг и помощник отцовский, что верой и правдой служил Семену Егоровичу последние несколько лет? Недалеко от хозяина нашел свою смерть его верный конь. Не удержался на ногах своих Воронко, когда от удара на камень перевернулась таратайка. Упал на бок, а подняться так и не смог. Передавили горло коню хомут и натянутый ремешок узды под горлом, перекрыли бедняге кислород. Если бы хватились раньше, возможно, и спасли бы Воронка. Но в первые минуты было совсем не до него.

   - Кончай рыдать, Федька. Разворачивайся и быстрее дуй в село. Доложи в конторе  о случившемся, пусть приезжают. А я с батей… и с Воронком здесь пока останусь.

                2.
    Трагическая и такая нелепая смерть Семена Егоровича Веселова потрясла всё село. Люди в каждом доме, в каждой семье обсуждали случившееся. Никак не могли поверить, что вот так, в один миг и вдруг не стало здорового, полного сил и энергии человека. Не проедет их бригадир  теперь на своей излюбленной таратайке по улицам села. Не поздоровается с каждым встречным-поперечным, не поинтересуется здоровьем у старушек и стариков. Не услышат сельчане больше цокота копыт вороного красавца Воронка, черного как крыло ворона, от гривы до кончиков копыт. Господи, шептали бабоньки, это надо же такому было случиться. В одночасье ведь ушли и хозяин, и его любимец. Будто не хотели расставаться.

   Таких похорон, такого скопления народа это алтайское село не видело никогда. Кажется, все жители от мала, до велика, пришли в этот день к сельскому клубу, где стоял гроб с покойным. Много было и незнакомых людей. Солидных, в черных костюмах и галстуках. Это начальство всё районное, шептались в толпе. Много ветеранов, с орденами и медалями на своих пиджаках. В зале стояли венки от райкома, от совхоза, от школы; на столе — альбом с фотографиями военных лет и наградные документы. Люди подходили, молча кланялись портрету, оставляли цветы.

  Даже Травковы: Никифор Емельянович с супругой Анастасией Елизаровной приехали на УАЗике. Дал им свой транспорт для такого случая директор совхоза. Рядышком стояли они у гроба с вдовой, Марией Егоровной, Иваном и Зоей. Не было только Марины. Никак не могли сообщить ей о случившемся горе.

  А осень будто спохватилась в этот день. И вместо недавних солнечных дней стало вдруг неуютно и зябко. Над селом стал стелиться туман, цепляясь за крыши домов, а в воздухе уже чувствовался запах дыма и прелой листвы.
Гроб несли на руках по главной улице — от дома до кладбища. За гробом шло, кажись, всё село. Кроме взрослых сельчан, шли школьники с букетами поздних астр, и председатель сельсовета в новом костюме, и старый конюх, дед Мосей, который ещё в сорок пятом встречал Семена Егоровича с войны. На крышке гроба лежала подушечка с «Золотой Звездой» и орденами, и металл тускло поблёскивал под редкими лучами солнца.

   У могилы слово взял Никифор Емельянович, он рассказал о том, как воевал покойный, как спас ему, его командиру, жизнь, вытаскивая с поля боя. И тут вдруг прорвалось сдержанное горе: заплакала его младшая дочь, Зоя, а за ней тихо всхлипнули женщины, стоявшие рядом.

   Когда гроб опустили, кто-то из стариков тихо сказал: «Теперь он снова с ними, со своими ребятами». И в этой фразе было столько смысла, что даже самые молодые поняли: для этих людей война не закончилась в сорок пятом, она жила в памяти, в рассказах, в молчании. А над полем кружились последние листья, медленно падая на свежую насыпь, будто сама осень прощалась с героем.

    Ивана, на удивление, не проронившего ни одной слезинки после смерти отца, сейчас будто прорвало. Он безутешно рыдал, как когда-то, более десятка лет назад, он оплакивал смерть своего любимого дедушки, Егора Харитоновича. Теперь, по соседству с отцом, будет лежать и сын его, Семен Егорович Веселый, Герой Советского Союза. Бабушка, Харитина Ивановна, по левую сторону от мужа своего, Егора Харитоновича, покоится, но Иван не застал ее. Она умерла задолго до его рождения. Дед говорил внуку, что лихоманка ее утащила.

   Всё когда-то заканчивается. Вот и траурные дни позади. Село продолжило жить обычной своей жизнью. Иван поставил свой комбайн на площадку, где тот будет отдыхать до следующего года, предварительно очистив его от грязи и проведя необходимые работы по его частичной консервации. Порадовался бы отец, глядя на сына своего. Ну, какой же он шалопай, как назвал его когда-то Семен Егорович при первой встрече с Мариной.

   У Ивана другие мысли не дают покоя в последние дни. Присутствующий на похоронах, районный военком, подполковник Щеглов, улучив момент, огорошил парня:

   -  Я слышал от твоего отца, Иван, что этой осенью ты собрался отдать Родине свой священный долг: пойти служить в армию или во флот. Так вот, сообщу тебе, сынок, что придется пока повременить со службой. Одной матери тяжело будет поднимать на ноги твою младшую сестренку. Ты им, как никогда, нужен именно здесь.

  Когда молодой комбайнер уже заканчивал прихорашивать своего железного друга, по имени СК-4, на площадку прибежала посыльная из совхозной конторы:

   - Иван, срочно в контору беги. Тебя директор вызывает.

   - И зачем я ему понадобился, не сказал?

   - Не сказал. Дуй быстрее!

   Постучав в директорскую дверь и получив согласие, Иван вошел в кабинет. И в первый момент ничего и никого не увидел. Если в своё первое посещение этого кабинета он не сразу, но всё же разглядел сидящих, за столом, то сейчас, после дневного света и дыма, что коромыслом висел в кабинете, он никого разглядеть не мог.

   Боже! Так тут не менее двух десятков человек сидят на стульях вдоль стен. Всё совхозное начальство. Начиная от директора и кончая ветврачом с агрономом. А как же! И партия, и профсоюз с комсомолом сидят на почетных местах, поближе к столу директорскому.

   - Здравствуйте! Вызывали? Я в чем-то провинился?

   - Нет, Иван Семенович, совсем нет. Скорее наоборот  это директор, Степан Герасимович произнес:

   - Мы, вот кого ты видишь сейчас в этом кабинете, взвесив все за и против, единогласно, заметь – единогласно, решили предложить тебе стать бригадиром полеводческой бригады, которой, до последних трагических событий, командовал твой отец, Семен Егорович Веселый.

  Опешивший от такого известия, парень не мог лучше придумать, как ответить Степану Герасимовичу:

  - Вы, что, совсем тут опупели от дыма табачного? Или только наполовину? Извините, сорвалось невзначай. Ну, и какой из меня бригадир! Мне только весной девятнадцать лет минет.

  - За “опупели” большое спасибо! Примем к сведению. Иван Иванович, ты ближе всех к окну. Открой, пожалуйста. Иди, Иван Семенович, домой сейчас. Подумай хорошенько в спокойной обстановке о нашем предложении. С мамой, Марией Егоровной, посоветуйся. Я уверен, что твой покойный отец на все сто процентов одобрил бы наше к тебе предложение. А молодость твоя, так это огромный плюс, а не минус.

   Выйдя из конторы, Иван представил, что сказал бы по этому поводу его закадычный друг Валерка Ершов. А он не преминул бы воскликнуть:

   - Ну, зашибись, колесный трактор!

   А еще Валерка умеет найти нужные слова, когда потребуется встать на защиту родной страны:

   - Спереди нас рать! И сзади тоже нас рать! И битвою Мать-Россию прославим!

   Прочитали? А теперь вслух и погромче. Вот такой он товарищ, этот Валерка Ершов. Кстати, ему повестка пришла. Ждут 9 ноября в райвоенкомате нашего комика доморощенного.

                3.
   Придя из конторы, домой, сын не стал откладывать в долгий ящик разговора с матерью  о  предложенной ему должности. Причем в его рассказе все сидящие в кабинете люди фигурировали, как немного чокнутые. Будто только он один и был среди них здравомыслящим человеком.

   - Ты, только представь, мама. До чего они в своей конторе додумались! Меня вместо папки хотят назначить бригадиром. Это же курам на смех! Или он – величиной был, непререкаемым авторитетом, и кто  я такой.

   Иван ничуть не сомневался, что мать, Мария Егоровна, будет целиком на его стороне и скажет, что ты прав, сынок. Какой из тебя бригадир? В бригаде сплошь взрослые мужики и женщины. Да никакого слада с ними не будет. Заклюют тебя, как цыпленка. Но услышал парень от матери совсем другие слова:

  - А ведь они, Ваня, на сто процентов правы. Ты, как никто другой, можешь справиться с этой должностью. Все эти годы ты был рядом с отцом, знал всю специфику его работы. Ты видел, с чего начинался рабочий день у отца и как он заканчивался. И, кстати, на шифоньере лежат несколько больших амбарных книг. Это большим подспорьем в твоей работе будет. В них вся его “бухгалтерия”. А возраст молодой – не помеха. И последнее. Да, твой отец пользовался непререкаемым авторитетом. Его слушали, ему верили. Если он сказал, что нужно сделать так, а не иначе, у них не возникало соблазна схитрить или сделать по-своему. Продолжай делать так, как это делал отец, и у тебя всё получится.

   - И мой тебе совет, сынок. Если ты его хочешь от меня услышать, соглашайся, и всё получится у тебя. Отец твой будет следить за тобой сверху и подскажет, когда будет необходимость в этом.

   - Ну, ты мама и даёшь. Подсказывать он будет.

   - Будет, будет. Только ты об этом знать не будешь.

   - Знаешь, сынок, я тебе одну историю занятную сейчас расскажу. Мы ведь с отцом твоим вскоре после окончания войны расписались. И его, почти сразу, бригадиром поставили. А в бригаде сплошь женщины, старики и старухи. Молодых то, почти не было в бригаде. Кто с войны не вернулся, а кто-то израненный весь пришел. Калеки, кто без руки, кто без ноги, а то и обеих нет. Но были несколько человек откровенных бандитов. Откуда они в нашем селе оказались, я уже и не помню. Может, бандеровцев тогда уже переселять начали. Работать не хотели, на отцовские приказы они тоже плевали. Короче, саботаж учиняли, где и как только могли.

    Смотрю, мой Семён буквально через несколько дней полез в сундук. А там, на самом дне, лежали все его награды, в тряпочку завернутые. Достал оттуда Звезду Героя и снова привинтил её на свою гимнастерку, где она раньше висела. Тогда и пиджачишка то, у него маломальского не было еще. Не знаю, уж какой у него разговор с этими недобитками состоялся. Но, говорят, стали потом как шелковые. Скорей всего, дал понять, что на войне с такими, как они, он бы не стал и минуты церемониться. И Звезда Героя на его груди будто молчаливо подтверждала его слова.

      Вот с той поры и не снимал Звезду со своей груди, Семен, ходил с ней, как говорится, и в пир и мир. Я иногда говорила, ты бы Сёма, приберег свою награду высокую. Неровен час, потеряешь или сопрёт кто. А он мне в ответ, ничего ты, мать, не смыслишь. Когда мои работники стали видеть у меня на груди Звезду Героя, они стараются из кожи своей вылезти, но выполнить моё указание. Негоже им подводить своего геройского бригадира. И смеялся при этом.

   - Кстати, мама, а где отцовская Звезда сейчас? Неужели на пиджаке всё еще висит?

  - Хватился. Все отцовы награды на красной подушечке на крышке гроба были, пока на кладбище шли. А после похорон их наш военком увёз в район. Оставил нам только орден Отечественной войны. Говорит, по Указу только этот орден остается семье.

   Утром следующего дня на пороге директорского кабинета появился Иван, тот, что Веселый.

   - Проходи, проходи, Иван. Ну что скажешь нам на этот раз?

   - Я хочу еще раз извиниться за те слова, что вчера сгоряча наговорил здесь. Степан Герасимович, если Вы еще не передумали, я согласен быть бригадиром. Вместо погибшего отца.

   - Ну вот, совсем другой разговор. А то, как ты нас вчера обозвал? Опупели, мол, вы, товарищи, здесь поголовно. Надо же. И словечко то, какое выкопал. Значит так. Иди к управляющему фермой, Тимофею Ивановичу. Он в курсе, кто ты и зачем придешь. Введет кратко тебя в круг твоих обязанностей, и на первых порах будет всячески помогать. В добрый путь, сын Героя! Уверен, у тебя всё получится.

   Получив от управляющего подробный инструктаж, как и с чего начинать работу, Иван было вышел уже из конторы, как тот вдруг остановил его:

  - Постой, постой, бригадир. А на чем ты собираешься объезжать своё хозяйство? Оно, твоё хозяйство, ведь в разных местах, ножками то, не набегаешься.

  - Так у меня мотоцикл отцовский есть, если что.

  - Нет, парень, так дело не пойдет. Иди-ка ты сейчас прямиком к нашему конюху, Мосею Ивановичу. И скажи ему, что я приказал подыскать тебе под седло такую лошадку, чтобы не стыдно было перед девушками погарцевать и покрасоваться.

   Через час-другой, Мария Егоровна, глянув в окно, крикнула дочери. Та только что из школы пришла:

   - Зоя! Беги скорей ко мне. Ты посмотри в окошко, то. Это что за добрый молодец к нам пожаловать хочет?

  Верхом на белоснежном коне, на котором красовалась уздечка под блестящим набором из начищенных медяшек, сидел новоиспеченный бригадир, Иван Семенович Веселый. И точно, веселый, потому как рот до ушей у него образовался на физиономии.

  - Ну, зашибись колесный трактор! Знай наших! – не преминул бы воскликнуть его друг Валерка, увидев эту картину.

 *** ФОТОГРАФИЯ, КАК ОБЫЧНО, ПОЗАИМСТВОВАНА В ИНТЕРНЕТЕ. В СВОБОДНОМ ДОСТУПЕ ***