Глава 11 Сандуны

 Овощной апокалипсис и веник возмездия
Место действия: Номер высшего разряда в исторических банях «Сандуны». Время действия: 22:00, четверг.
Если котельная Мастера лечилась Блоком, то высшая бюрократия Москвы требовала более радикальной терапии — глубокого пропаривания с элементами инквизиции.
Воланд выбрал для Большого Бала не холодные залы Кремля и не цифровые серверные «Сбера», а самое сердце народной души — Сандуновские бани. Но это был не тот общий зал, где пахнет березовым листом и пивом. Это был выкупленный целиком приватный комплекс под стеклянным куполом, куда обычно водили президентов и шейхов перед подписанием нефтяных контрактов.
Когда Маргарита, Мастер и свита вошли внутрь через потайную дверь из женского отделения (Бегемот шел первым, прикрываясь тазиком), они замерли на пороге.
Под огромным мозаичным панно, изображавшим римскую оргию, стоял длинный стол из цельного мрамора. Вместо стульев были массивные полированные липовые пни. С потолка капала не вода, а мелкий, как рисовая пудра, снег — отголосок диверсии на ТЭЦ добрался даже сюда сквозь вентиляцию. Температура воздуха была градусов сорок пять — идеальная температура для медленного запекания греха.
Гостей было около дюжины. И ни один из них не сидел за столом. Они стояли. Вернее, лежали, висели и покоились на специальных стеллажах вдоль стен.
Министр цифрового развития Левий Бенгальский ныне представлял собой огромную тыкву сорта «Розовый банан» килограммов на сорок. Он лежал на животе, его бывший дорогой костюм лопнул по швам, а изо рта-стебля торчала веточка петрушки. На боку тыквы каллиграфическим шрифтом был выжжен QR-код налоговой задолженности.
Рядом с ним, в деревянной шайке с ледяной водой, плавал председатель комитета по строительству мэрии. Он стал гладким, глянцевым кабачком цуккини. Из него пытались построить башенку, но конструкция постоянно разваливалась.
Самым тяжелым зрелищем был Министр культуры Корюшкин. Он превратился в гигантский корень хрена, узловатый, злой и источающий такие едкие фитонциды, что у Бегемота слезились глаза. Хрен-Корюшкин был обмотан пищевой пленкой, словно мумия, чтобы запах не распугивал официантов.
— Мессир недолюбливает людей, которые слишком серьезно относятся к своей значимости, — пояснил Азазелло, ловко орудуя дубовым веником, от которого валил пар. — Превратить их в животных — пошло. В насекомых — банально. А вот овощи… Это учит смирению. Попробуйте-ка подписать указ о сносе усадьбы, когда у вас вместо рук ботва, а голова трескается от переизбытка влаги.
В центре стола, на троне из чистого льда, восседал Воланд. После ночной вылазки он сменил рабочий комбинезон на белоснежную льняную простыню, обернутую на манер тоги. Его правый глаз снова горел желтым огнем, отражаясь в золотом кубке, наполненном чем-то густым и темным.
— Королева! — прогремел мессир, поднимая кубок. — Ты вовремя. Мы как раз обсуждаем меню десертов. Что будем делать с этим картофелем? — он кивнул на бывшего главу Департамента ЖКХ, который уныло прорастал глазками в углу. — Запечем или сделаем фри? Фри вредно для фигуры гостей, а запечь… нет хорошей духовки.
Маргарита сбросила тяжелый плащ из шиншиллы прямо на пол. Под ним оказалось платье из черного бархата, которое казалось абсолютно сухим в этом влажном аду. Она подошла к столу, взяла со специальной подставки серебряный скальпель для устриц и задумчиво постучала им по краю блюда, на котором возлежала огромная брюссельская капуста — всё, что осталось от помощника прокурора города.
— Оставьте капусту, мессир, — ровным голосом сказала она. — У нее есть шанс стать человеком после шоковой заморозки. А вот этих, — она обвела взглядом оранжерею министров, — пора подавать к столу. Накормим ими Фонд президентских грантов. Пусть переварят собственную цифровизацию.
Мастер подошел к жене. От жара его щеки раскраснелись, волосы завились мелкими кольцами. Он выглядел помолодевшим лет на десять. В руках он держал ту самую печатную машинку «Ундервуд», которую каким-то чудом прихватил из дома. Клавиши-черепа тускло поблескивали в свете канделябров.
— Я нашел ритм, — тихо сказал он Воланду. — Пока ты мариновал свеклу, я понял финал. Понтий Пилат умирает не от старости. Он умирает от невозможности нажать кнопку «Отмена подписки» на сервис облачного хранения данных империи. Техническая поддержка Рима отвечает ему только гекзаметром. Это смешно и страшно.
— Вот! — воскликнул Воланд, стукнув кубком по льду так, что пошла трещина. — Искусство должно быть неудобным! Эти господа, — он махнул рукой в сторону овощных полок, — хотели сделать искусство удобным. Чтобы оно умещалось в смартфоне, приносило кэшбэк и не мешало пилить бюджет. За это природа мстит им ботаникой. Фермеры поймут.
Фагот-Коровьев, одетый почему-то в белый поварской колпак и фартук с надписью «Покорми меня, если сможешь», катил к столу сервировочный столик. На нем стояла огромная супница.
— Борщ суточный! — торжественно объявил он, снимая крышку. Из-под облака пара показалась человеческая рука, сжимающая папку с документами. — Прошу любить и жаловать. Заместитель префекта Центрального округа. Варился вместе с лавровым листом совести. Очень хрустит на зубах.
Азазелло закончил работать веником. Теперь министры-тыквы лежали на решетке над каменкой. Их кожица начала покрываться золотистой корочкой. Запахло печеным гарбанзо и коррупцией.
— Может, хватит гастрономии? — поморщилась Гелла. Она сидела тут же, на подоконнике, делая педикюр когтистой лапке пилочкой для ногтей. — От этого холестерина у меня крылья тяжелеют. Давайте устроим культурную программу. Иван обещал прийти. У него новый альбом вышел. Называется «Евангелие от Битов».
Не успела она договорить, как тяжелая дубовая дверь парилки с грохотом распахнулась.
На пороге стоял поэт-репер Бездомный. Мокрый, растрепанный, в одной простыне, завязанной узлом на плече, как у античного оратора. В руках он держал гитару, подключенную к крошечному портативному усилителю. За его спиной маячил понурый Матвей Бенгальский, ныне исполняющий роль суфлера-привидения.
Зазвучал бит. Глубокий, вибрирующий бас, пропущенный через дисторшн, заставил задребезжать стекла в окнах.
Иван ударил по струнам и шагнул в центр зала, прямо между тушей министра-свинины и головой профессора-картофеля:
— Йоу! Слушайте все, от холопа до князя! / Система сгнила, отвалилась проказа! / Вы строили Сити до самых небес, / Но ваш цифровой концлагерь исчез!
Он сделал классический жест рэперов, наклонив микрофон (которым служил огурец) вниз.
— Я видел код бытия, там баг на баге! / Архитектор вселенной сидит в общаге! / Он пишет скрипт мира на мертвом питоне, / А мы просто мясо в салате у трона!
Воланд слушал, откинувшись на ледяном троне. По его лицу медленно расползалась улыбка чеширского кота.
— Рифма слабовата, — заметил он, когда Иван взял паузу, чтобы хлебнуть кваса из ковша. — «Князя-проказа» — это уровень районной стенгазеты. Но энергия… Энергия первобытная. Как у того самого поэта, который кричал про осетрину второй свежести. Мне нравится. Продолжай, мальчик. Только добавь больше метафизики. Обличать чиновников скучно. Обличай саму энтропию Вселенной. Импровизируй!
Иван кивнул. Его глаза закатились. Простыня сползла, обнажив татуировку во всю грудь — портрет Булгакова, набивающий текст на ноутбуке. Бит изменился, став тягучим, почти церковным.
— Туман над рекой, это не климат суровый! / Это сервер Всевышнего падает снова! / Перезагрузка реальности, синий экран! / Ваш паспорт РФ — это просто обман!
В этот момент раздался звук, похожий на выстрел пробки от шампанского.
Министр-строитель Кабачок не выдержал температуры. Его глянцевая кожа лопнула с громким хлопком, выпустив облако перегретого пара и семечек. Официант-грач бросился вперед с серебряной лопаточкой, чтобы спасти блюдо от пересыхания.
— Браво! — крикнул Воланд. — Сто миллионов просмотров обеспечено! Азазелло, законсервируй этот взрыв вкуса. Добавим в клип Ивана спецэффект. Будет называться «Горячий фит с министром».
Мастер быстро застучал по клавишам машинки. Череп грусти клацал особенно громко.
— Идеально, — бормотал он себе под нос. — Пилат смотрит на казнь Иешуа, а видит прямую трансляцию в Periscope. Толпа ставит лайки. Лонгин заносит копье, чтобы поставить дизлайк. Это конец истории. Или ее начало.
Маргарита подошла к Ивану, положила руку ему на мокрое плечо. Бит мгновенно стих.
— Тише, Ваня, — мягко сказала она. — Не буди их раньше времени. Пусть хорошенько потомятся в собственном соку. Нам еще ипотеку платить, а денег "Фонда Берлиоза" хватит только на год. Придется тебе завтра давать благотворительный концерт в Министерстве финансов. Там много жирных карасей, клюют на любую наживку.
Она посмотрела на Воланда. Тот медленно кивнул, допивая свой напиток. Кубок опустел, но остался полным густой черной тени.
— Бал окончен, — произнес мессир. — Ужин подгорел, поэзия перешла в прозу счетов за газ. Пойдемте, друзья мои. Нас ждет рассвет. Настоящий рассвет, без фильтров Instagram. Нужно успеть домой, пока Котлован Управления Капитального Строительства не прислал нам уведомление о неправильной парковке метлы Бегемота. Штрафы сейчас зверские.
Они начали выходить из парилки обратно в прохладный предбанник. Последним выходил Азазелло. Он задержался на секунду, посмотрел на шкворчащие овощи профессиональным взглядом шеф-повара ада, достал из кармана флакон с подсолнечным маслом и капнул ровно одну жирную желтую каплю на затылок Министра-Тыквы.
Раздалось тихое шипение. Кожица пошла пузырями.
— Для корочки, — удовлетворенно кивнул демон и плотно закрыл за собой дубовую дверь.
Свежий воздух июльской ночи ударил в лицо, отрезвляя лучше нашатыря. Снегопад прекратился. Москва снова дышала жаром асфальта и вонью выхлопных газов. У подъезда «Сандунов» стояло обычное городское такси эконом-класса Kia Rio с логотипом «Яндекс». За рулем сидел грач в кепке и курил электронную сигарету.
— Садитесь, граждане, — каркнул он, открывая багажник. — Пробки адские. На Тверской опять кортеж вице-премьера перевернулся. Говорят, везли санкционные персики, теперь вся улица скользкая. Пристегнитесь, подвеска у меня демоническая, душу вытряхивает на поворотах.
Машина тронулась, растворяясь в потоке фар. Где-то высоко над крышами особняка в Басманном районе пролетела одинокая искра, оставляя за собой дымный след запаха типографской краски и вечности.