Сколиоз. 1

1.
День № -1(начало)

Мама перетащила через невысокий порог огромный баул чуть ли не со всем домашним скарбом, прислонила его к стене и немного подправила, чтобы не заваливался, отдышалась и постучала. Сначала тихо, потом громче, а потом и вовсе дёрнула ручку. Женя отвернулась — смотреть спокойно на эту бессмысленную возню было невозможно.

— Заперто, — удивлённо произнесла мама.

Женя только сильнее сжала губы.

— Ты посиди, дочь, а я схожу, узнаю, — сказала мама и кивнула на пустые скамейки, жавшиеся к стене узкого больничного коридора. Баул она с трудом доволокла до первой скамьи и даже попыталась взгромоздить его на сиденье.

— Оставь, — процедила Женя, — никому твоё бара... — Она запнулась. — твои вещи не нужны.

Мама виновато кивнула и поспешила к выходу.

Женя оглядела коридор и выбрала место подальше от сумки, демонстративно отделив себя от этого убожества, и села, пристроив свой аккуратный рюкзак между ног.

Где-то в глубине играла музыка, и старческий голос — не поймёшь, женский или мужской — тянул заунывную песню на непонятном языке.

Стена напротив была увешана детскими рисунками в одинаковых рамках. «От благодарных пациентов», — поморщилась Женя. Она терпеть не могла эти бестолковые, никому не нужные картинки, которые вроде бы создавали настроение, расцвечивая серые стены яркими пятнами, а на самом деле ещё больше нагоняли тоску. Женя уставилась в пол, чтобы не видеть странные цветы с растопыренными лепестками и уродливые лица с несимметричными глазами и скошенными ртами.

В животе у Жени произошло короткое замыкание, и к горлу подступила голодная тошнота. В рюкзаке лежал шоколадный батончик, а в маминой сумке — обёрнутый в полотенце контейнер с горячими котлетами и ещё чем-то, но эти дурацкие анализы нужно было сдавать натощак.

Очень хотелось есть. Дома мама целый холодильник забила полуфабрикатами и готовой едой, чтобы папе и Аньке с мелким было чем питаться, пока они с Женей будут в больнице. Как будто сестра не смогла бы сама сварить кастрюлю супа или макарон. Вроде не маленькая, в институте учится.

Женя постаралась не думать о еде и сосредоточилась на глубоком дыхании. Помогло! Желудок отпустило. Но легче не стало. И не могло стать. Ей никогда не будет легче. Этот проклятый горб, который выпирает даже из-под самой мешковатой одежды… Она не могла смотреть на себя в зеркало. Не могла слушать мамины сюсюканья, когда та говорила, какие у неё красивые девочки. Все вокруг врали Женьке. Отворачивались, отводили глаза, чтобы не видеть, какая она уродина! Почему?! Почему это случилось именно с ней?! Нет, конечно, она ни Аньке, ни Мике ничего такого не желала. И маме с папой. И вообще никому. Тогда почему?! Слёз не осталось. За три года она разучилась плакать. А когда было особенно больно, кричала.

— А вот и мы, Женечка, — раздался мамин голос.

Девочка медленно распрямилась. Рядом с мамой копошилась с дверным замком толстая тётка в белом халате.

— Всё время заедает, — верещала она противным голосом. — А у слесаря до нас никак руки не доходят. И никому дела нет. А мне что, прикажете за свой счёт замок менять? Вот прямо завтра главврачу и пожалуюсь.

Мама согласно кивала.

Женя давно поняла, что никакого сострадания не существует. Её беда принадлежит только ей. Но хотя бы для виду можно же притвориться и не трещать без конца об уродском замке, когда для неё, Женьки, этого «завтра» может и не быть.

Тётка тем временем справилась — или, точнее расправилась — со вконец испорченным замком и, распахнув дверь, широким жестом, будто на какое-то званое торжество, пригласила посетительниц. Мама, конечно, опять завозилась со своей громадной сумкой, где, несмотря на все ухищрения, всё-таки начали греметь вилки-ложки — и от этого Жене стало особенно неловко. Хуже, наверное, был бы только рулон туалетной бумаги, способный по какому-то странному закону подлости вывалиться в самом неподходящем месте.

— Присаживайтесь, — тётка махнула рукой на стул, — а ты, девочка, садись прямо на топчан — он чистый.

Чистый он, как же! Женя брезгливо поморщилась при виде обтянутой полиэтиленом кушетки.

— Мне сидеть неудобно, — соврала она.

— Ну ладно, — согласилась тётка. — Тогда давай тебя сразу взвесим, чтоб мне лишний раз не подниматься.

 Женя встала на весы. Тётка подвигала гирьки.

— Ты что, совсем ничего не кушешь? — покачала она головой.

Женю передёрнуло от этого слащавого "кушаешь", и она плотнее сжала губы. А тётка протопала к небольшому сейфу. Одним поворотом ключа открыла его, достала распечатанные на принтере бланки и, втиснувшись за письменный стол, покрытый потрескавшимся жёлтым лаком, с важным видом разложила перед собой бумаги, как будто видела их впервые в жизни. После этого раскрыла журнал и стала листать.

Пока тётка с преувеличенным интересом изучала журнал, мама сняла с плеча сумочку, в которую, несмотря на уменьшительно-ласкательный суффикс, помещались не только ключи и лекарства от всего, но и теплый палантин на случай внезапной непогоды и разные салфетки от неожиданных соплей и нечаянных пятен. Из этих недр мама извлекла прозрачный файл с толстенной кипой всяких направлений и разрешений с подписями и печатями и протянула его с таким видом, будто там находились доказательства принадлежности Женьки к особам королевских кровей, а не свидетельства её убожества.

— Наши документы, — произнесла мама.

«Это мои документы! — заклокотало у Жени внутри. — Это меня завтра усыпят и разберут по косточкам! Меня — не нас!»
Мы, мы! Мамина привычка так разговаривать особенно стала бросаться в глаза, когда родился мелкий. «Ой, мы улыбаемся», «Ай, как мы хорошо кашку кушаем», «А почему мы плачем?» Мама добавляла себя в любое действие, в любое событие. И до Жени вдруг дошло: это же оттого, что мама всегда всё хочет контролировать. Тогда как?.. Почему она не проконтролировала её, Женю?! Ведь если бы вовремя…— не стояла бы она здесь сейчас в ожидании неизвестного, а оттого ещё более невыносимо страшного.

— А справка об инвалидности у вас есть? — поинтересовалась больничная тётка.

Мама стала нервно перебирать бумаги, веером разложенные на столе.

— Куда же она… Мы же справку взяли?! — Она беспомощно повернулась к Жене.

— Ты её в сумку положила, — ответила девочка.

Мама просто тряслась над этой бумажкой. Сколько унизительных комиссий пришлось пройти Жене — вспомнить противно. Это было соревнование наоборот, где победа достаётся только настоящим доходягам с откровенными изъянами. Строгие судьи вовсю стараются подловить тебя на лжи. И горб у тебя не горб, большой и неудобный, а горбик — вполне себе милый и аккуратный. И дышать тебе гораздо легче, чем тут всем впариваешь. В последний раз Женя просто сказала, что больше никуда не пойдёт. Не нужна ей ни эта комиссия, ни эта операция. Мама плакала, умоляла и обещала, что на этот раз всё получится. Получилось! Поэтому эту справку она не положила со всеми документами, чтобы не пропала нечаянно, а сунула в отдельный кармашек кошелька, кошелёк в кармашек сумочки на молнии, а сумочку на замок — ну просто смерть Кащеева! Женя громко прыснула.

Мама недоумённо уставилась на неё. А тётка похвалила:

— Правильно, деточка! Надо с улыбкой смотреть в глаза испытаниям.

«М-да, тётенька, — про себя сказала Женя, — сериалы, которые ты смотришь по вечерам, тебя многому научили».

Тем временем поклонница далёких хуанит и марий-терезий покончила с переписыванием Жениных данных, подклеила копии документов и приступила к допросу.

— Чем болела Евгения?

О, это был мамин конёк! Она могла бесконечно рассказывать о Жениных ветрянках, гайморитах и ангинах, назвать точную дату тонзиллэктомии — нет, чтобы сказать «вырезали гланды», ну на худой конец «удалили миндалины». Так нет же, «тонзиллэктомия»! Пусть все знают, через что им — именно им, ей и Жене — пришлось пройти.

Но больничную тётку, кажется, ничего не удивляло. Она записывала, только иногда задавала уточняющие вопросы. А втихомолку, наверное, радовалась, что все ужасы, о которых она тут слышит каждый день, к ней не имеют никакого отношения.

— Аллергия на препараты есть?

— Нет! — резко ответила девочка, чтобы мама вдруг не пустилась в пространный рассказ о том, что из трёх её детей Женя единственная, кто избежал этой неприятности.

— Вы опекун Евгении? — обратилась тётка к маме.

Та кивнула.

— Распишитесь здесь, здесь и здесь, где галочки проставлены.

Мама послушно подписала бумаги.

Покончив со всеми формальностями, тётка вызвала по внутреннему дисковому телефону какую-то Люсю, чтобы та проводила пациентку в отделение. Вот и всё! Женин статус изменился. Теперь она не девочка, не школьница, даже не Евгения. Она пациентка.

В то время как неизвестная Люся не слишком торопилась исполнять свои прямые обязанности, тётка из больничной превратилась в обычную уставшую женщину с тёмными кругами под глазами. Она с сочувствием посмотрела на Женю, потом на маму.

— А операция у вас одно- или двухэтапная? — мягко спросила она.

Женя напряглась, а мама растерянно заморгала.

— Не знаю, — призналась она. — Нам не говорили.

— Ну раз не говорили, то, скорее всего, одноэтапная. — Женщина не слишком уверенно успокоила маму. Та хотела что-то спросить, но пришла неспешная Люся и повела пациентку Женю с лёгким рюкзаком и опекуна маму с неподъёмной сумкой больничными коридорами-лабиринтами через стеклянные двери, мимо застрявших в проходах каталок, мимо приоткрытых палатных дверей, где люди засыпали и просыпались изо дня в день, не подозревая о том, что за пределами больницы встаёт настоящее солнце, ветер поднимает в воздух пыльные смерчи, а вчерашнее жаркое лето давно сменилось пронизывающим декабрьским холодом.