Яшка-озорник

Март в этом году стоял студёный. Лёжа в кровати, баба Маня слышала, как трещат от мороза стены избы, а иной раз в ночной тиши раздавался оглушительный хлопок, точно из пушки ударили – это лопался от мороза на реке лёд, оставляя на её поверхности длинные змеистые трещины шириной в ладонь.

Кряхтя и вздыхая, старушка выбралась из-под одеяла и сунула отёкшие, налитые водой болезни ноги в растоптанные опорки. Сквозь сплошь покрытое льдом окно тускло светила луна, пустая и равнодушная и к морозу, и к Маниной бессоннице, и ко всем людским хлопотам тоже.

В избе уже начало выстывать, хоть и с вечера дед Митрий хорошо натопил печь, но стужа потихоньку высасывала тепло из невидимых глазу щелей и сердилась ещё больше, что никак не может одолеть, заморозить этих людишек, прячущихся от неё в избах, топящих печи и надевающих тяжёлые овечьи полушубки.

Баба Маня тяжело поднялась по широким крашеным ступеням, ведущим на печь. На печи и широких полатях, занимающих добрую половину горницы, вповалку спали пятеро внуков. Сашка, Толька, Васька и Алёшка – сыновы, все на одну колодку, черноволосые и кареглазые.

Дед в шутку их «арапчатами» называет, а они ничего, не обижаются, знают, что любя. С наступлением холодов они перебираются из родительского дома к бабке с дедом – школы в их деревне нет, а ходить по семь километров – не ближний свет. Сбегают на лыжах в выходные, да и то не каждый раз, повидают родителей, да и обратно, к бабке с дедом под крылышко.

А младший, Ванюшка – белоголовый, с глазами цвета бездонного апрельского неба – Манина радость и боль. Жил он со стариками с трёхлетнего возраста, с того времени как их дочь Наталья вместе с мужем решили во  время ледохода через речку переправиться – больно уж соскучились по гостившему у бабки с дедом сыночку. Ну и ухнули в ледяную мутную воду, ни следа не осталось. Лишь прибило потом к берегу льдину вместе с вмёрзшей в лёд красной самовязаной варежкой.

Как Маня пережила всё это – один Бог только и знает, но Ванюшку с того дня берегла пуще глаза. Берегла, да не уберегла. В первое же наступившее после той страшной весны лето выскочил малец на улицу – больно уж бабочка ему порхавшая над дорогой приглянулась.
 
Не знал он, что соседский пёс Буян, размером с телёнка, и злющий, как волк, с цепи сорвался. Подбежал он к парнишке и только дохнул ему в лицо из огромной пасти, да помчался дальше по своим собачьим делам. А Ванюшке и того хватило – не замолкавший ни на минуту мальчишка замолчал. И к бабкам его возили, и к врачам – всё без толку. Смотрит прямо в душу огромными голубыми глазищами и молчит.

Сейчас уж девять лет сравнялось, вместе с братьями в деревенскую школу бегает, в тетрадках пишет, примеры решает, бабке с дедом на радость пятёрки приносит, но слова вымолвить не может.

Поправила баба Маня на Ванюшке пёстрое лоскутное одеяло, перекрестила размашисто спящих внуков да в хлев направилась – любимица её, коза Фрося окотиться со дня на день должна была.

Шаркая плохо слушающимися ногами, она прошла через ограду и потянула на себя тяжёлую, разопревшую, покрытую крошащимся иглистым инеем по краям дверь. Она протяжно заскрипела и впустила хозяйку в тёмноё, тёплое и пахучее нутро хлева. В дрожащем свете керосиновой лампы блеснули глаза козы, которая не спала, а всё переступала задними ногами, беспокойно оглядывалась и поводила круглыми боками, и баба Маня поняла, что скоро у неё появятся козлята.

Старушка вернулась в дом, легла в постель, но заснуть так и не смогла, и всё вертелась с боку на бок и думала, как бы не помёрзла в подполе картошка, и благополучно ли разродится Фрося и  жирно ли в этом году будет молоко, и о том, что Ванюшка опять почти что насквозь протоптал валенки, и деду снова придётся их подшивать.

Фрося окотилась перед утром, когда край неба уже окрасился красным, а ртуть в градуснике упала до отметки в минус 45 градусов. Баба Маня растолкала деда, и он принёс в дом единственного родившегося козлёнка, завёрнутого в старую тряпку, мокрого и дрожащего. Его положили в корзину с сеном и поставили рядом с печкой, которую из-за мороза затопили с раннего утра.

Козлёнок отогрелся в тепле, его белая шёрстка подсохла и стала мягкой и пушистой. Он лежал на боку в большой плетёной из ивовых прутьев корзине и иногда пробовал приподняться на тонких ножках со светлыми, не успевшими затвердеть копытцами, но они его не держали и он бессильно валился на бок.

Тогда он начал блеять тонким голосом, больше напоминающим мяуканье котёнка, и, естественно, сразу же разбудил ребятишек. Они посыпались с печи, словно горох, и сразу окружили корзину с козлёнком, наперебой предлагая бабушке покормить Яшку – так они назвали малыша.

Баба Маня безуспешно загоняла внуков на печь – по полу от дверей тянуло стылым холодом, но они всё вертелись около козлёнка, успели вытащить его из корзинки и всей оравой учили ходить, поддерживая под брюхо и переставляя тонкие ножки-веточки.

На печь мальчишки забрались, когда бабушка, наконец, рассердилась и взяла в руки веник. Яшку, правда, утащили туда же и принялись устраивать ему постель из большого дедова тулупа, воспользовавшись тем, что он вышел во двор. «Нашли забаву!» - проворчала бабушка и принялась стучать чугунками да плошками около печи, соображая сорванцам завтрак.

Чуть позже она сунула на печь одно на всех огромное блюдо каши, тарелку с лепёшками и бутылку густого желтоватого молозива для Яшки. Ребятишки тут же сунули в рот козлёнку соску, и он принялся пить, мотая лобастой головой, и завертел крошечным хвостиком от удовольствия, чем вызвал радостные крики ребят, за исключением немого Ванюшки.

Яшка остался жить дома. Баба Маня носила его в хлев к Фросе три-четыре раза в день, чтобы он напился молока, и снова забирала в тепло. В доме козлёнок освоился хорошо, и «хвостиком» бегал за ребятами, выпрашивая кусочек хлеба, картошки или морковки.
 
Ребята втихаря от бабушки позволяли ему есть кашу прямо из своих тарелок и пить молоко из большой глиняной крынки. Однажды озорник сжевал даже бабушкину герань на подоконнике, взобравшись на дедову лежанку. Баба Маня поохала, побранила козлёнка и переставила все цветы повыше, где Яшка не мог их достать.

А вот спал он на печке, и исключительно под боком у Ванюшки, которого почему-то выбрал своим хозяином. Мальчик во сне придерживал козлёнка рукой – боялся, что тот упадёт с печки и что-нибудь себе сломает.

Так они и жили – бабка с дедом, пятеро внучат и Яшка – все в одной избе, тесно да дружно. Когда мальчишки уходили в школу, козлёнок начинал беспокойно бегать по избе, суетиться и жалобно блеять. Бабушка Маня бранилась на него, называла «бородатой сатаной» и частенько выносила к матери в хлев. Но ко времени, когда внуки должны были вернуться из школы, всегда впускала в дом.

Он взбирался на дедову лежанку, упирался передними копытцами в подоконник  и напряжённо смотрел в окно жёлтыми глазами. Когда он видел кого-нибудь из  мальчишек, то начинал весело скакать по комнате, отталкиваясь от пола всеми четырьмя копытцами и мотая от радости головой.

А парнишки вместе с ним скачут, один выше другого, а визг стоит такой, что того гляди окна вылетят! Посмотрит бабка на внучат, смахнёт слезу полотенцем, да и уйдёт на кухню, а дед и вовсе на крыльцо выйдет. А Яшке невдомёк, почему баба Маня печалится, стоит и жуёт у неё край вышитого фартука вместе с юбкой.

Однажды по теплу уже пришёл домой Ванюшка и увидел, что козлёнок взобрался по ступенькам на печь и стоит на приступке, прямо под потолком, головой туда-сюда вертит. Увидел хозяина, ножки напряг, того гляди с печи на пол сиганёт!
Ванюшка сумку на пол бросил, без памяти к печке подбежал, плачет и кричит: «Бабушка, лови Яшку! Упадёт, разобьётся!». Вскочила старушка, клубки, что в подоле лежали, по полу раскатились, обняла внука и навзрыд заплакала.

А Яшка прыгнул с печи на стол, со стола на табуретку, с табуретки – на пол. И поскакал дальше, закружился вокруг бабушки с Ванюшкой, заиграл, заскакал по гладким крашеным половицам, на которых жёлтыми ломтями лежало яркое весеннее солнце.