Отрицательный глава 16

— Серый, я вот что думаю: ей зайцы не подходят. Ей птица нужна. Ты как сможешь птицу-то поймать? — спросил я, смотря, как волк с аппетитом ест своего зайца.
Волк не стал себя утруждать реакцией. Я снял с огня свою порцию, быстро её проглотил. Посмотрел ещё раз на нашу гостью и решил, что нужно что-то всё же начинать делать.
— Вот что я думаю: ты, брат, оставайся тут. Если она очнётся — не отпускай её наружу. А я пойду и сделаю то, что ты не можешь. Покажу тебе высший класс охоты, — сказал я, уже понимая, как я добуду птицу.
Вышел в осень. Мелкий дождик продолжал моросить, ветер вполсилы шумел кронами местных елей. Я аккуратно шагал по земле, устланной прелыми иголками. Шёл в обратную сторону и внимательно смотрел на деревья.
Моё новое зрение скорее мешало, чем помогало. Я видел широко, но вот что-то отдельное не так-то и легко было приметить. Конечно, если я замечал что-то, то уже ничто мне не мешало держать в фокусе цель.
И спустя час или около того я заметил, как на ветке сидела птица, похожая на нашу сороку: тоже белая грудинка и чёрная спина, только хвост был короче. Она сидела высоко, но головой не крутила, а внимательно смотрела на меня.
Я остановился, разогнал тукание в висках, протянул руку и негромко сказал:
— Ципа, ципа, ципа, лети ко мне, маленькая.
Давление в висках подсказало мне, что трюк удался. Птаха соскользнула с высокой ветки и приземлилась в одно мгновение на мою ладонь. Я без всяких зазрений совести сжал ладонь.
В убежище было без изменений: волк наелся и лежал на солнышке. Птица лежала там же, в шалаше.
Я попробовал ощипать птичку, но с моими когтями было это делать чертовски неудобно. Поэтому я оставил тушку лежать у воды. А сам направился опять в осень.
В лесу нашёл место, где ландшафт начинал подниматься. Выбрал место в низине и копытом начал бить по земле. Скоро слой земли был пробит, я руками откидал землю. Показалась жёлтая глина. Я когтями наколупал несколько кусков и отнёс её к нам в убежище.
Там я её положил на ровные плиты и начал как тесто руками разминать. Попутно сбрызгивая её водой. Когда глина стала как тесто, я просто обмазал тушку птицы этой глиной и положил её в костёр.
Потом ещё сходил за дровами. Сушины были влажные, и когда их подкидывал в огонь, они давали много дыма. Но мне это даже нравилось.
Пока птица готовилась, я прошёл по руслу речушки — благо она не была глубокая, в редких местах она мне доходила до колен. Высматривал я удобный камень, желательно овальный, чтобы удобно лежал в руке. Скоро я нашёл то, что искал. Вытащил его на берег и положил на плиту, чтобы маленькие ворсинки подсохли на нём, так как он был очень скользкий.
Поднял голову наверх: небо голубое, и редкие облака проползали над нами. Всё бы ничего, но облака были не белые, а ближе к чёрному. «Дождь, наверное, скоро начнётся», — подумалось вдруг.
Аккуратно вытащил спекшийся комок, потом взял свой камень и разбил им глину. В нос ударил запах готового мяса. Я когтями развернул мясо — мне вся тушка и не нужна была.
Мне нужна была грудинка. Я аккуратно вытащил два кусочка белого мяса. Потом омыл плиту, положил на неё кусочки и начал найденным камнем переминать это мясо.
По-хорошему-то нужно было самому пережевать мясо и дать его птице. Но мои зубы годились только на то, чтобы оторвать кусок от туши. Зубы волка тоже не походили. Поэтому я пользовался камнем.
Потом, когда мясо грудки было похоже на кашицу, я достал свою кружку, из которой пил вино, и положил в неё эту массу. Налил воды из реки — и тут тоже сюда бы кипячёную и тёплую, но у меня нет чайника, поэтому так. Потом посолил чуть, взял веточку и начал перемешивать всё это дело в кружке.
Готовую массу я принёс к орлице, сел рядом с ней. Серый тоже пересилил свою обычную лень и пришёл посмотреть, что я буду делать.
Я аккуратно повернул её лицо, потом приоткрыл ей рот. И в этот момент она открыла глаза. Слабо совсем. Я зачерпнул когтем кашицу и сказал ей, отворачивая своё лицо от её взгляда:
— Это еда, тебе нужно есть.
И, не дожидаясь её реакции, повернулся и сунул ей в рот. Потом ещё раз. Она чуть пошевелила ртом и проглотила. Я не стал ей давать слишком много, так как слышал, что тем, кто долго не ел, нельзя сразу давать наедаться до отвала. Поэтому дал чуть совсем — почти половина кружки ещё осталась.
Серый сидел и внимательно смотрел на это всё дело. Она закрыла глаза и опять провалилась в беспамятство.
— Ты вот что, Серый: есть такие птицы, что любят сидеть в траве. Ей вот такие нужны. Чтобы мяса было чуть больше. Она завтра в себя придёт, есть будет хотеть жутко. А мы ей что, твоего зайца отдадим. Ты пока там не стемнело, пробежался бы, посмотрел, может, твой нос уловит запах-то. А завтра ты меня выведи туда, — сказал я, поднимаясь.
Серый потрусил на выход. Видно было, что делает он это без всякого энтузиазма.
Я же вымыл кружку и налил себе вина. Осушил бокал, с сожалением отметил, что осталось уже меньше половины бутылки.
Поднял глаза к небу: облака всё так же быстро пролетали над нашим убежищем, но стали заметно крупнее. Понятно, что скоро ветер собьёт это всё дело в большую тучу, и начнётся ливень. И самое теперь главное — а не заливает ли этот красивый луг водой? Знаю, что маленький дождик в горах превращает ручей в бушующий поток.
Сходил, посмотрел место, где вода уходит под скалу. Щель в скале показалась мне достаточно большой. Потом я осмотрел саму стену, внимательно ища следы воды: если луг затапливает, то след воды должен быть виден на камне отлично. Но ничего такого я не заметил. Успокоился и вернулся к тлеющим углям костровища.
Посмотрел на открытый проём в осень — там уже было темно, а тут у нас ещё только начинался вечер. Сходил, глянул, как лежит орлица. Она, помойму, лежала в той же позе, что и была. Хорошо ей с перьями — не мёрзнет ночью, наверное. Хотя тут лето. Это там, в осени, ей тяжко было, натощак. А тут, если она есть будет, то быстро наберёт форму.
Вернулся Серый, таща в пасти пару зайцев. Довольный. Я прикрыл проём, чтобы никто со стороны осени не заметил светящийся вход. Потом распотрошил тушки, отдал добытчику его долю. Свою намазал солью и поставил её жариться на углях.
— Серый, ты ночью с ней ложись. Мало ли, ей тепло может нужно. Я-то большой, перевернусь ночью и раздавлю её, — сказал я Серому, который поел и залёг недалеко от входа.
Я же, когда доедал, почувствовал: ветер навернул усилился и стал задувать и в наше убежище. Потом начался дождь — ещё не сильный, но обещал разойтись.
Серый не стал мокнуть и убежал быстренько в шалаш. Я тоже перебрался под крышу. Серый деликатно улёгся с боку орлицы. Я же сел на входе, облокотился спиной на стену шалаша, ноги поджал и стал смотреть, как дождь хлещет в наше убежище. Отметил, что крыша шалаша не идеальная и её нужно переделать.
Потом сходил, посмотрел на речушку. То ли там, где она брала начало, ещё нет дождя, то ли ещё не пришло время бурного потока, который я думал, что будет, — но вода пока ещё не поднялась и всё так же быстро бежала.
Вернулся в шалаш, посмотрел, как Серый вытянулся вдоль орлицы. Потом лёг тоже, в их ногах, и заснул. Казалось, что чутким сном, но сон пришёл сразу.
Снилось, я точно понимал, что это сон. Как я спускаюсь в подземелье, где были упыри. Медленно открываю деревянную дверь в подземелье, тяну рукой на себя — она во сне такая тяжёлая, открывается медленно. И там, в среди колонн, что-то светится.
Я иду по коридору, слышу, как мои копыта издают цоканье. Выхожу к колоннам и вижу, что между ними, среди тел упырей, стоит круглый стол, застеленный зелёной скатертью, и стоит три стула. Потом понимаю, что вот сейчас сюда спустится священник, и будет скандал. Демон тут? В святом месте — это немыслимо.