Розальба из книги кольцо роза мира

6+  в детском сборнике сказок напечатан отрывок "Розальба"
--------------------
далее
полный текст книги "Кольцо Роза мира"

Лариса МИРОНОВА
Кольцо РОЗА МИРА
Рождественская сказка
ПРО ОБЫЧНОЕ КОРОЛЕВСТВО
в трёх сторонах света

Королевская семья завтракает               
   Вот перед нами повелитель сказочного королевства Пафлагония Храбус XXIV; он сидит со своей супругой и единственным чадом за королевским завтраком и читает только что полученное письмо, а в письме говорится о скором приезде принца Обалду, сына и наследника короля Заграбаста, ныне правящего всей Понтопией (Крымской Тартарией). Смотрите, каким удовольствием светится его совсем не по-монаршески лучезарное лицо! Он так увлечен чтением письма понтийского владыки, что даже не дотронулся до августейших булочек, а поданные на завтрак варёные яйца давно уже холодные.
   — Что? Тот самый Обалду, несравненный повеса и смельчак? - взволнованно вскричала принцесса Анжелика. — Он так хорош собой, учен и остроумен, особенно после того, как побил войско из ста тысяч великанов и победил в сражении при Тиримбумбуме!
   — А кто ж тебе об этом рассказал, моя душечка? — осведомился король.
   — Птичка начирикала.
   — Бедный Жигало! — вздохнула маменька Анжелики и налила себе чаю. – Однако ему уже лучше.
   — Да ну его! — воскликнула Анжелика и встряхнула головкой, украшенной целой тучей папильоток.
Голос за кулисами:
Завтрак царственных господ.
Всех злодеев кара ждет!
   — Всё чаи распиваете, — мрачно промолвил монарх.
   — Уж лучше пить чай, чем бормотушный портвейн или фальшивое бренди с содовой, — резоннно возразила королева.
   — Я ведь только хотел сказать, что вы большая чаевница, душечка, промямлил смущённый повелитель Пафлагонии, подавляя раздражение. — Ну а ты, Анжелика, надеюсь, довольна, теперь у тебя нет нужды в новых нарядах? Счета твоих портних внушительны. А вот вам, дражайшая супруга, надо бы позаботиться о предстоящих торжествах. Я бы предпочел одни только обеды, но вы же, конечно, потребуете балы с приглашением офицеров среднего звена. Что не так? Я… я уже видеть не могу это ваше голубое бархатное платье. Сносу ему нет! А еще, душа моя, мне бы хотелось, чтобы на вас было ещё и новое ожерелье. Закажите не дороже ста пятидесяти тысяч фунтов. И ни пенса больше.
   — А как же наш милейший Жигало, мой друг? — спросила королева.
   — Да пошёл он…
   — Это о родном-то племяннике, сэр! Сыне покойного монарха!
   — Мадам, вы чё? Что я такого сказал? Да пусть он идет к портному и заказывает, что нужно, а счета отдаст Разворолю — тот их оплатит. Чтоб ему ни дна, ни покрышки! Эээ… то бишь всех благ, я хотел сказать! Мальчик не должен ни в чем знать нужды. Выдайте ему две гинеи на карманные расходы, душечка, на сладости, а себе заодно с ожерельем вы уж закажите еще и браслетик на ваши прелестные ручки.
   Сударыня-королева обняла мужа одной рукой, при этом обвив другой рукой стан дочери, затем, чмокнув мужа в плешивый пробор, вышла вместе с дочерью из столовой, чтобы приготовиться к приему высокого гостя. Едва они удалились, как улыбка, сиявшая на лице отца и повелителя, исчезла, вместе со всей его королевской важностью, и остался он наедине с самим собою. Невозможно даже в красках описать душевные терзания Храбуса, охватившие его внутреннюю сущность в этот момент: сверкающий взор и раздутые ноздри, а также его халат, носовой платок и туфли. Вот что это такое: Храбус наедине с собою. Он схватил одну из яичных рюмочек, украшавших королевский стол, кинулся к буфету, вытащил бутылку бренди, налил себе и раз, и два, потом поставил на место рюмку, ехидно хохотнул и хрипло воскликнул:
   — Теперь, Храбус, ты снова человек! Увы! — продолжал он, однако, снова прикладываясь к рюмке. — Пока я не стал королем, не тянуло меня к этой отраве. Я не пил ничего, кроме ключевой воды, а подогретого бренди и капли в рот не брал. Быстрее горного ручейка бегал я с мушкетом по лесу, стряхивая с веток росу, и стрелял куропаток, бекасов, а то и рогатых оленей. Воистину прав Шекспир, сказавший: «Да, нелегко нам преклонить главу, когда она увенчана короной!» И зачем только я отнял ее у своего племянника, несмышлёныша Жигало! Что я сказал? (Вздрагивает.) Отнял? Не отнял, нет! Исчезни, мерзостное слово! Я просто на главу свою достойную вполне надел венец монарший Пафлагона. А ныне я держу в одной руке наследный скипетр, другой рукою державу Пафлагонскую сжимаю! Ну мог бы разве бедный сей малыш, сопливый глупый плакса, что был вчера при няньке и часто грудь её сосал, и клянчил леденцы, ну мог ли он короны тяжесть этакую снесть? И мог ли, препоясавшись мечом монарших наших предков, податься в поле, чтобы сразиться с этим мерзким супостатом?
Так его величество продолжал убеждать себя в безгрешности, считая, что риторика и белый стих – серьёзный довод в пользу владеющих незаконно присвоенным. В чём-то он, конечно же, был прав. Сначала он хотел вознаградить пострадавшую сторону и даже знал, как это сделать, то нынче, когда представился случай заключить столь желанный брачный союз между Анжеликой и Обалду, и тем самым объединить два вечно враждовавших народа, которые доселе непрерывно вели разорительные войны, а именно: пафлагонцев и понтийцев, он должен отказаться от мысли хоть когда-нибудь вернуть Жигало наследную корону. Будь жив его брат, король Сейвио, он сам ради этого отобрал бы символы власти у родного сына и вернул законному королю.
Как легко иным себя обмануть, принимая желаемое за должное! Король тут же воспрянул духом, быстро прочел все холодные газеты, доел вчерашние яйца и размочил в чае засохшие булочки, затем позвонил в колокольчик, и пред ним явился первый министр. А королева в это время, поразмыслив минуты две о том, идти ей к больному племяннику или подождать, пока тот сам выздоровеет, ласково сказала самой себе:
   — Это совсем не к спеху. Делу время, потехе - час. Жигало я навещу потом, а сейчас займусь действительно неотложным делом — поеду к ювелиру, закажу наконец ожерелье и браслеты. Желание мужа – для меня закон. Хочешь-не хочешь, а придётся исполнить. Принцесса же поднялась к себе и велела своей служанке Бетсинде вытащить из сундуков все наряды для примерки. О Жигало они обе и думать забыли, как про обед, съеденный год назад.
   Голос за кулисами:
Да, наш Храбус, как на грех,
Вел себя не лучше всех!
    (Свет постепенно гаснет, и одновременно усиливается кваканье лягушек. Зелёный луч прожектора высвечивает человека, которому принадлежит голос за кулисами. Это всем известный историк - Хроникёр Будущел. Он сидит за низким столиком и что-то пишет в толстую тетрадь. Сквозь тьму видно несколько фигур, сидящих поодаль в креслах, это Соглядатаи. Они следят за тем, чтобы Хроникёр не путал эпохи и не сбивался на частности, делают это путём выкручивания рук и подкручивания пружины на спине историка специальным ключом, устанавливая тем самым стрелку Часов Времён правильным образом. Возникает законный вопрос: а почему они не могут раз и навсегда правильно установить Часы Времён, чтобы эпохи не скакали туда-сюда в голове Хроникёра по имени Будущел? Дело в том, что оный историк имел пагубную привычку чесать у себя в затылке, когда впадал в задумчивость. Так или иначе, он время от времени это проделывал, и всё бы ничего, если не считать того факта, что именно по этой причине регулярно нарушался ход Часов Времён. И вот как раз сейчас он случайно попал в эпоху Очередной Французской революции, такова амплитуда его чесания, и вот что он записал в свою тетрадь. (Откуда мы это знаем? Очень просто: Хроникёр всегда проговаривает вслух, хотя и вполголоса, что он пишет в своей тетради. Таково требование Соглядатаев.)
«I. Историку не часто выпадает на долю увековечить события более необычные, нежели те, которые имели место в нынешнем году, когда из-за французской короны соперничали сразу четверо претендентов, обладавших равными правами, достоинствами, отвагой и популярностью. Битва была жаркой. Первым назовем его королевское высочество Людовика-Антуана-Фредерика-Сэмюела-Анну-Марию, герцога Бретонского и сына Людовика XVI. Бедному принцу, который вместе со своими несчастными родителями страдал в заточении в Темпле, удалось как-то бежать из темницы, спрятавшись (сразу поясню: тюремщики так бесчеловечно с ним обращались, что юный принц невообразимо исхудал и стал совсем крошечным) в треуголке члена Конвента Редерера. Ведь в бурные революционные времена носили треуголки исключительно гигантской величины. Значительную часть своей жизни он прожил в Германии; тридцать лет томился в казематах Шпильберга; а когда ему всё же удалось бежать оттуда в Англию, то и там его заточили в лондонский Тауэр, якобы за долги, но очевидно, что это было делом рук его политических противников. Не следует путать достойного принца с множественными самозванцами, что выдают себя за потомков несчастной жертвы первой революции. О втором претенденте, Генрихе Бордосском, мы располагаем более обширными сведениями. В 1843 году он, бежав за границу со своим небольшим двором, снял меблированные комнаты в заброшенном лондонском квартале, именуемом Белгрейв-сквер. Множество французских дворян съехалось к нему, невзирая на преследования узурпатора, восседавшего на троне; некоторые из виднейших представителей английского дворянства - в числе которых можно назвать и прославленного рыцаря без страха и упрека герцога Дженкинса, - также помогали безрассудно храброму молодому принцу советом, деньгами и, конечно, своей доблестной шпагой. Третьим претендентом был его императорское высочество принц Джон Томас Наполеон - пятнадцатиюродный брат усопшего императора и, как утверждают некоторые, принц Гомерсальекого дома. Он справедливо доказывал, что, поскольку прямые наследники прославленного корсиканца отказались от своего права на престол, он, принц Джон Томас, ближайший после них родственник, вполне мог унаследовать трон Империи. Добиваясь короны, он возлагал надежды на верность французов и свою шпагу. Незачем и говорить, что скипетр, которым три вышеупомянутых принца так жаждали завладеть, держал в своих руках прославленный монарх, его величество король французов Луи-Филипп. Есть основания полагать, что этот мудрый монарх не пользовался у своих подданных почтением, достойным такого государя. Более того, легкомысленному народу вдруг стало в тягость его благородное правление. Этот неблагодарный и легкомысленный народ вдруг так невзлюбил премилое королевское семейство, для которого его величество, с присущим ему скопидомством, изо всех сил старался обеспечить максимально пристойное содержание, что слов нет всё это описать. Так что были все основания полагать, что высшие государственные мужи в стране, которым его величество своим скопидомством так сильно досадил, испытывают отнюдь не верноподданнические чувства к королевскому двору и лично к его священной особе. От вышеупомянутых претендентов Луи-Филиппу, этому величайшему из государей (тогда ему было без малого сто лет), и пришлось изо всех сил защищать свою корону.
Теперь о славной столице Французского королевства. Город Париж, укрепленный ста двадцатью четырьмя фортами, каждый из которых имеет тысячу орудий, на длительное время обеспечен боеприпасами и провиантом, и все устроено так, чтобы в случае необходимости легко можно было подвергнуть обстрелу даже дворец Тюильри, если туда ненароком проникнут повстанцы. Если бы чернь напала на дворец, как это случилось в августе 1792 или в июле 1830 годов, его можно было бы за какой-нибудь час сровнять с землей; в то же время столица, таким образом, надежно защищена от чужеземцев, если они вдруг полезут во Францию. Не менее надежной защитой от внешних врагов было ужасное состояние дорог. С тех пор как английские компании отказались от участия в дорожно-строительном деле, во Франции построили всего полмили железнодорожного пути, и всякая уважающая себя армия, уже привыкшая, как все современные армии Европы, продвигаться со скоростью шестьдесят миль в час, была бы до судорог раздражена, едва увидав такие дороги, и сто раз подумала бы, прежде чем выдвигаться от любой из границ - с побережья ли, от Рейна, с Альп или с Пиренеев - до столицы Франции. Французский же народ, совершенно не думая о патриотизме, возмущался самым плебейским образом этими пороками путей сообщения в своей стране и вопреки здравому смыслу утверждал, что пятьсот семьдесят пять триллионов франков, затраченных на укреп-сооружения (в лице 124 фортов), следовало бы вложить в какое-либо мирное предприятие, в том числе, на строительство отечественных дорог. И только король по-прежнему верил в свою звезду и жил себе вполне спокойно под защитой своих 124-х укреплённых фортов.
Поскольку мною поставлена цель как можно живее обрисовать тогдашние необычайные события, действия и чувства людей и сторон, самое лучшее, что можно сделать, это обратиться к документам того времени, которые, слава богу, есть в изобилии. Забавно в наше время читать на страницах "Монитора" и "Журналь де Деба" сообщения об удивительных событиях тех дней:
«1884 год начался на редкость спокойно. При королевском дворе в Тюильри царило необычайное веселье. Двадцать три младших английских принца, сыновья ее величества королевы Виктории, регулярно украшали балы своим присутствием; русский император со всем семейством нанес королю Франции традиционный визит; король бельгийский, как всегда, посетил своего августейшего тестя якобы ради исполнения родственного долга и удовольствия повидать родича, но в действительности чтобы вытребовать приданое королевы Бельгии, которое Луи-Филипп Орлеанский упорно отказывался выплатить. Кто подумал бы, что среди столь праздничной обстановки таилась грозная опасность, и среди такой упоительной тишины уже зрел кровавый мятеж? Самым большим из парижских сумасшедших домов тогда был Шерантон, и именно эту резиденцию ехидные журналисты из "Журналь де Деба" прочили претенденту на престол Людовика XVI.
Но на следующий же день, а именно в субботу 29 февраля, в той же самой газете появилась статья гораздо более серьезного и даже потрясающего содержания; в ней сквозь маску беззаботности явно проглядывала тревога правительства. В пятницу 28 февраля "Журналь де Деба" напечатал странную статью, которая, однако, не вызвала особого волнения на бирже, настолько она показалась нелепой.
В ней говорилось:
"Новый Людовик XVII!
Из Кале сообщают, что некая темная личность, недавно прибывшая из Англии (как нам кажется, прямиком из Бедлама, что есть аналог парижскому Шератону), выдает себя за сына несчастного Людовика XVI. Это уже двадцать четвертый по счету претендент, который утверждает, что его отцом был августейший узник Темпля. Однако, если оставить в стороне эти нелепые притязания, в остальном бедняга, как сообщается, совершенно безобиден; его сопровождают несколько старух, которые клянутся, что опознали в нем дофина; сам он не делает никаких попыток захватить корону силой оружия, а всего лишь ждет, пока само небо возведет его на престол. Если его величество пожалует в Париж, мы полагаем, он не замедлит занять законную свою резиденцию в Шерантонском дворце. До сих пор мы игнорировали слухи (ходившие среди отъявленной шантрапы и в самых грязных кабаках столицы), что некая знаментость - впрочем, отчего бы нам прямо не назвать принца Джона Томаса Наполеона? - прибыла во Францию с преступными намерениями и откровенно революционными замыслами. Однако утренний выпуск "Монитера" подтверждает этот позорный факт…»
    … В этот момент Соглядатаи вышли из своего укрытия и, хлопнув Хроникёра по спине, привели стрелки Часов Времён в порядок. Сначала 1884 год, согласованный с отменённым ещё самим Наполеоном революционным календарём, превратился в 1788, потом скакнул в 1848, а затем Хроникёр Будущел, слегка поперхнувшись, сместился в своём сознании не только во времени, но вдобавок ещё и географически, и теперь стоял некоторое время в полном ступоре - молча, прислушиваясь к нарастающему кваканью лягушек за окном дворца, но вот наконец он заговорил, как обычно, сам с собой:
    «Я не могу писать дальше, так как не очень понимаю, как перенести своего будущего читателя из эпохи очередной Французской революции в современность совсем иного рода. Попросту говоря, как перенести читателя из парижского Шератона в обстановку японской лягушачьей жизни и в то же время проникнуться квакерскими настроениями. Но что это? Отчего такой зелёный свет вокруг? Всё просто, это вовсе не сумрак зрительного зала, просто мы сейчас на самом дне болота. Вон там, среди зарослей водных трав, проскользнул довольно упитанный сом. Вы видите, что значит - никаких революций!? Да вам самим уже начинает казаться, будто вы тоже квакер. Где ваш подбородок? Он исчез. Ваши глаза сейчас вот-вот вылезут из орбит. Молчите? Не квакается? Ну, ладно. А если так…
Лягушки тоже ведь не все одинаковые, как, к примеру, горошины. И они тоже могут быть прелестницами, но мы, люди, не всегда понимаем, что это всего лишь кокетство. Так что важно понять, что и кваканье имеет свои нюансы, оно не монотонно и выражает порой слишком разные чувства. Вот сейчас я брошу камень, простой, который валяется без всякого дела у меня под ногами, возьму и брошу его в болото. Хор лягушек тут же смолкнет. На этом для человека всё и закончится. А вот у лягушек всё наоборот: у них с этого момента всё только и начнётся. Ведь лягушкам этот камешек покажется настоящей глыбой, вдруг зачем-то свалившейся с неба. Итак, опыт начинается…»
В ту же минуту он бросает камешек в болото. Луч света гаснет, слышен плеск воды. Хор лягушек смолкает. Потом опять светлеет. Хроникёр идёт по дну болота, но оно почему-то похоже на перекрёсток обычной городской улицы. Стебли водяных лилий очень напоминают столбы линии электропередач. Прямо по центру перекрёстка лежит огромная глыба, постепенно со всех сторон начинают сбегаться лягушки. Среди поднявшейся шумихи одна из лягушек выходит в центр, взбирается на камень и начинает произносить свою речь:
- Граждане, как вы себе всё это представляете? Это же очевидный заговор!  Скалы с неба просто так не падают. Это излюбленная тактика партии Капури – нобъявленный террор. Цель террора всегда одна и та же: вызвать дезорганизацию и смятение в обществе.
Все шумят ещё больше. Слышны ожесточённо-истеричные выкрики: «Мерзавцы Капури! Смерть Капури!» Тут вдруг шум сначала затихает, а потом ещё больше усиливается – под глыбой все они разглядели придавленного старого сатирика. Он пока ещё шевелится. Старик не успел вовремя отскочить в сторону, вот и получил по кумполу. Его вытаскивают из-под глыбы, он быстро приходит в себя. Тут уже все понимают, что это действительно заговор, хотя скептически настроенные старожилы пруда тут же стали утверждать, что в среднем в пруд падает с неба такая вот глыба раз в три дня.  Тут снова поднялся шум, все хотели понять, кто же на самом деле всё это устраивает. Сатирик, извлечённый из-под камня, спокойно заявил, что это делают обычные люди, причём просто так -  от нечего делать. Так возникло три версии происшествия: заговор, стихийное бедствие или просто люди. Однако самой невероятной казалась почему-то последняя версия. Сторонники же именно этой теории горячо убеждали неверующих: «А что тут верить или не верить? Попробуй, высунься, так сразу по башке и получишь»!
Сатирик, кроме прочего, преподавал в университете. Тут пришло подкрепление, подтянулись ещё два персонажа – депутаты из парламента. Их привёл полицейский. Он быстро обмотал клейкой лентой глыбу и запретил к ней приближаться на три прыжка. Пострадавшему сделали внушение, что он должен сразу подать заявление в полицию, а не ждать милости у природы. Тут митингующий на камне протянул свою визитную карточку и воткнул её прямо в руку депутату. На ней было длинно написано: «Добровольческий союз борьбы за окончательное и полное завершение репатриации всех военнопленных из…»
Депутат как-то странно посмотрел на него и сказал: «За минуту до этого был убит наш друг, тоже депутат парламента, ясно?». Все снова взволнованно закричали: «Как это было?» Депутат ответил: «Мы проводили совещание, высунувшись из воды – исключительно для лучшего звучания. И вдруг прямо на нас летит с неба эта скала. Депутат Гээ (он принадлежал к партии Демо-Фри) пал сакральной жертвой…» Член добровольческого отряда снова принялся доказывать, что всё это козни Капури, и ничто иное.  Полицейский, раздражённо проквакав, что все дают какие-то сбивчивые показания, повернулся и ускакал в неизвестном направлении, так и не составив протокола.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Храбус получил корону, а Жигало ее потерял
   Тысячелетий десять или двенадцать тому назад в Пафлагонии, как и в некоторых иных государствах, еще не было, по-видимому, закона о престолонаследии. Во всяком случае, когда скончался венценосный Сейвио и оставил брата опекуном своего осиротевшего сына и регентом, сей вероломный родственник и не подумал исполнить волю покойного монарха. Он объявил себя королем Храбусом XXIV, устроил пышную коронацию и повелел отечественному дворянству присягнуть, и немедленно, себе на верность. И пока Храбус устраивал придворные балы, щедро раздавал деньги и хлебные должности, пафлагонское дворянство не очень беспокоилось о том, кто сидит на престоле; что же до простого люда, то и он в те далёкие времена отличался подобным же равнодушием. Когда скончался венценосный Сейвио, его сын, прозвнный дядей странным именем Жигало, был еще слишком юн годами, а посему не очень огорчился утратой короны и власти, не больше, чем потерей какой-нибудь игрушки. У него было вдоволь сластей и самых разных игрушек, он бездельничал пять дней в неделю, а когда немного подрос, уже мог ездить верхом на охоту, а главное — беспрепятственно наслаждаться обществом милой кузины, единственной дочери короля, — и всему этому бедняга был рад-радешенек и ничуть не завидовал дядиной мантии и скипетру, а уж его большому, неудобному, жесткому трону и тяжеленной короне, которую тот носил на своей голове с утра до ночи, не только не завидовал, но был рад до смерти, что всю эту тяжесть он никогда уже не будет таскать на себе, всякий день горестно восклицая по утрам: «Тяжела ты, шапка мономаха!». Взгляните на дошедший до нас портрет Храбуса, и вы, наверное, согласитесь, что подчас он порядком уставал от всех этих неудобных бархатных одежд, горностая, бриллиантов и прочего великолепия, украшавшего без всякой скромности его тщедушно тело. Нет, не хотелось бы юному Жигало париться в этой жаркой мантии с такой вот штукой на голове из дня в день, особенно весной и летом!
Вот сидит наш Храбус слева,
А напротив — королева.

   Что касается королевы, то в юности она, наверно, была очень миловидна, и, хотя с годами несколько располнела, черты ее, как легко заметить на парадном портрете, всё ещё сохранили милую приятность. А если она и была охотницей до сплетен, карт, нарядов, запретных сладостей и лести, то будем к ней снисходительны: ведь мы и сами немало всем этим грешим. Она была добра к племяннику; и если чувствовала порой укоры совести из-за того, что муж ее отнял корону у юного принца, то утешалась мыслью, что пусть его величество и захватчик, но человек он всё же приличный, и после его смерти Жигало воссядет на престол вместе со своей нежно любимой кузиной. А она его будет за это кормить с руки кексами и крендельками с корицей.
   Первым министром был старый сановник Развороль; он первый с горячей душой присягнул Храбусу на верность, и монарх доверил ему все заботы о делах государства. Ведь Храбус только того и хотел, чтоб тратить побольше денег, слушать льстивые речи, охотиться в лесах день-деньской и вообще не иметь хлопот. Было бы вдоволь утех, а всё остальное этого чудного монарха ничуть не заботило. Однажды он от скуки затеял войну кое с кем из соседей, и пафлагонские газеты, разумеется, тут же возвестили о его славных победах; он повелел воздвигнуть свои статуи по всему королевству, и, конечно, во всех книжных лавках продавались исключительно его портреты. Короля величали Храбусом Великодушным, Храбусом Непобедимым, Храбусом Великомудрым и тому подобное, ибо уже в те давние времена царедворцы, да и простой люд тоже не промах, знали толк в лести.
Так он правил много лет,
Кто такая Спуску.NEТ?

   У этой замечательной королевской четы завелось лишь одно-единственное дитя — принцесса Анжелика, которая, разумеется, казалась настоящим чудом и своим родителям, и придворным, и даже самой себе. Все говорили, что у нее самые длинные на свете волосы, самые большие глаза, самый тонкий стан, самая маленькая ножка и что румянцем она на порядок превосходит всех знатных девиц Пафлагонии. Но красота ее, как утверждала молва, меркла перед ее невероятной ученостью, и гувернантки, желая устыдить ленивых питомцев, перечисляли им, что знает и умеет принцесса Анжелика. Она легко играла с листа труднейшие музыкальные пьесы. Умела ответить на любой вопрос государственного экзаменационного вопросника. Помнила все даты из истории Пафлагонии и даже других стран. Знала французский, английский, немецкий, итальянский, испанский, древнееврейский, греческий, латынь, каппадокийский, самофракийский, эгейский, а также понтийский. Словом, она была на редкость образованной девицей, а наставницей при ней состояла строгая графиня Спуску.NET.
   Спуску.NET — ужасно родовитая дама. Она была так горделива, что можно было принял бы ее, ну, по меньшей мере, за княгиню, чей род восходит аккурат к временам всемирного потопа. Но особа эта была ничуть не лучшей крови, чем многие другие спесивые дамы, и все здравомыслящие люди втихомолку смеялись над ее глупой кичливостью. Она была фрейлиной, то есть, всего-навсего горничной королевы в бытность ее принцессой, а муж этой графини служил в семье принцессы старшим лакеем. Однако после его смерти, вернее, внезапного исчезновения, про которое вы скоро всё узнаете, Спуску.NET принялась так обхаживать свою августейшую хозяйку, так угождать ей, что вскоре стала главной любимицей королевы, и та (от природы весьма добродушная женщина) даровала ей высокий титул графини и назначила старшей наставницей своей дочери. Умом ее бог не обидел, это правда, а вот прилежания не дал. По правде говоря, играть с листа она совсем не умела; просто разучила две-три пьески и всякий раз притворялась, будто видит их впервые. Она отвечала на полдюжины вопросов из книги мисс Менелл, только надо было заранее договориться, о чем будут спрашивать. А что до языков, то учили ее многим, но, боюсь, она знала по две-три фразы на каждом - акей, бонжур и ауфидерзейн, и лишь пускала пыль в глаза. Однако рисунки ее и вышивки были и впрямь хороши, только она ли их делала? Все это заставляет меня открыть вам всю правду, а посему обратимся к прошлому, и я поведаю вам историю Черной Палочки.
Но волшебный дар подчас
Хуже пагубы для нас.

    (Гаснет свет, зелёный луч прожектора высвечивает фигуру Хроникёра. Он корпит над хроникой Очередной Французской революции, пишет, вслух проговаривая этот текст. В тени скрываются фигуры знакомых уже нам Соглядатаев.)
   ”II. Претендент уже в пределах нашего отечества; вооруженный бандит угрожает нашим мирным свободам; бездомный бродяга, убийца, занимается грабежом на всех дорогах; и ему не уйти от возмездия за свои преступления. Пусть же никакая память прошлого не отсрочит этой справедливой кары; долг законодателя заботиться о будущем. Пусть на преступника обрушится вся строгость закона вкупе с суровой справедливостью гражданской власти. Пусть выследят его, как дикого зверя, до самого логова, и да постигнет его судьба злобного зверя. Приговор, можно считать, будет скоро приведен в исполнение.
   Сообщается, что этот бандит распространял (причем без всякого успеха) листовки в грязных трактирах среди крестьян департамента Верхний Рейн (где он сейчас скрывается); так что полиции нетрудно напасть на его след.
   Жандармский капрал Бесшабаш уже идет по следу злосчастного юнца. Его попытка захватить престол только покажет безумие всех и всяческих претендентов, а также любовь, уважение, почтение, верность, преклонение, благоговение и беспредельное обожание, которое вызывает у нас особа нашего ныне действующего бессрочно и беспробудно возлюбленного монарха".

"Второй экстренный выпуск.
Что творится! Прибыл еще один курьер. Ослепленный Бесшабаш перешел на сторону принца и навеки опозорил себя в глазах французов.
520-й полк легкой кавалерии выступил для преследования претендента и его обманутых сообщников. Вперед, французы, вперед - к победе! Помните, что вы охраняете наши права, защищаете наши дома; что вы несете на остриях своих непобедимых штыков нерушимость наших законов и, главное, помните нашего горячо любимого монарха, чей трон вы беззаветно защищаете! Волнение мешает нам продолжать. Солдаты 520-го полка, помните, что ваш пароль - "Жемани", ваш отзыв - "Вальми". Храните ваши и наши пароли в недоступном месте!
"Сегодня русский император со своим августейшим семейством покинул Тюильри. Его императорское величество со слезами на глазах облобызал его величество короля Франции и пожаловал их королевским высочествам принцам Немурскому и Жуанвильскому Большой крест ордена Голубого Орла".
"Его величество произвел смотр полицейским силам. Обожаемый монарх был встречен оглушительными приветствиями этих замечательных и беззаветно преданных людей... Приветствия эхом отдались в сердцах всех французов. Да живет наш возлюбленный государь долгие годы среди самых искренних изъявлений нашей непреходящей любви и преданности!"

  (Тут в очередной раз зачесалась спина у Хроникёра, и… он, не без помощи Соглядятаев, снова оказался на дне уже знакомого нам пруда. Похоже, у Соглядатаев уже есть свой план и конкретное напрвление действий, и они исподволь направляют туда ни о чём не подоэревающего историка-будущела.)
  На сцене появился старый профессор, которого недавно вытащили из-под упавшего в воду камня. Он потерял свои очки и теперь сильно щурится. Депутат из Парламента подаёт ему свою визитную карточку. Полицейский спрашивает у него:
- А не могли бы вы указать, с какого направления прилетела эта глыба?
- Она упала сверху. Я мысленно умножил скорость на массу... ээээ… что же тогда получается? Но где мои очки? Без них я не смогу довести до конца свои расчёты. (Полицейский приносит очки профессора, отдаёт их ему.) Отлично, спасибо, уважаемый. Так о чём мы? О направлении падения камня… камня! (Он поднимает трость вверх и указывает ею на небо.)
Все молча смотрят вверх. Один из них кричит:
- Смотрите! Вон там виднеется черная точка! Это что, опять летит на нас следующая скала?
Член отряда добровольцев кричит тут же громче всех: «Заговор! Говорю же вам, это заговор!» Все в панике разбегаются в разные стороны. Остаётся один старый профессор. Он уже в очках и тоже смотрит в небо, потом говорит: «По поверхности пруда движется тень, значит в небе летит всего лишь коршун!» Но его никто не слышит.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Черная Палочка и другие влиятельные особы
   На границе Пафлагонии и Понтии обитала в те времена таинственная особа, которую жители обоих королевств звали Черной Палочкой, потому что она всегда носила с собой длинный жезл из черного дерева, а может, просто клюку; на ней она летала на Луну и в другие нужные места по делам или просто так, для прогулки, и творила там с ее помощью разные чудеса. Когда она была ещё молода и только-только училась волшебству у своего отца-чародея, она колдовала без устали, носилась на своей черной палочке из королевства в королевство и одаривала сказочными подарками то одного приглянувшегося ей принца, то другого. У нее были десятки царственных крестников, и она превратила несметное множество злых людей в зверей, птиц, тараканов, мельничные жернова, часы, брандспойты, сапожные рожки, зонты и просто во что попало, хоть в мусор на улице; словом, она была одной из самых деятельных и настойчивых особ во всемирном колдовском цехе. Впрочем, порезвившись тысячелетия эдак два или три, Черная Палочка, по-видимому, пресытилась этими однообразными забавами и строго сказала себе:
   — Что проку, что я на сто лет усыпила эту принцессу, прирастила кровяную колбасу к носу того олуха и приказала, чтоб у одной девочки сыпались изо рта жемчуга и бриллианты, а у другой — вываливались лишь жабы и гадюки? Мир не стал лучше. Сдается мне, что ото всех моих чудес не меньше вреда, чем пользы. Оставлю-ка я лучше при себе свои заклинания, и пусть все идет как идёт! В конце концов, люди не чародеи, пусть живут просто, как умеют, без всяких чудес. Были у меня две юные крестницы — жена венценосного Сейвио и жена светлейшего Заграбаста. Одной я подарила волшебное кольцо, а другой — чудесную розу. Подарки эти должны были придать им ещё большую прелесть в глазах мужа и сохранить им до гроба мужнину любовь и соответственно мир в королевстве. Так и случилось. Но разве дары мои пошли им на пользу? Мужья-подкаблучники потакали своим жёнам во всем, и жёны стали капризными, злыми, ленивыми, тщеславными, хитрыми, жеманными воображалами, считая себя краше всех на свете, даже когда превратились в смешных, безобразных старух. Они чванились передо мной, когда я приходила их навестить, — передо мной, феей, которая дала им всё это счастье и которая знает все тайны волшебства и может одним мановением руки обратить их в глупых обезьян, а все их бриллианты — в ожерелье из луковиц.
   И вот Черная Палочка заперла свои учёные книги в шкаф, торжественно отреклась от колдовства и впредь пользовалась своим волшебным жезлом исключительно как палкой для прогулки.
Царедворцу ты не верь!
Что там в Понтии теперь?

   Когда же супруга герцога Заграбаста родила сынишку (его светлость был в ту пору первым понтийским вельможей), Черная Палочка не пришла на крестины, хотя ее звали, а только послала им поздравительную открытку и серебряную мисочку для малютки, не стоившую, наверно, и двух гиней. Тут вскорости и королева Пафлагонии подарила его величеству Сейвио сына и наследника. По случаю рождения маленького принца в столице палили из пушек, освещали улицы плошками и устраивали пиры и карнавалы. Все ожидали, что фея, приглашенная в крестные, подарит мальчику в знак своей милости, ну, по меньшей мере, шапку-невидимку, крылатого коня, Фортунатов кошелек, С-300 или какое-нибудь иное ценное свидетельство ее расположения, но вместо этого Черная Палочка подошла к колыбели малыша, когда все кругом восхищались им и шумно поздравляли августейших родителей, и тихо сказала:
   — Бедное смазливенькое дитя! Лучшим подарком тебе будет капелька невзгод, уж слишком ты симпатичен. — Больше она не сказала ни слова, к возмущению обоих родителей, каковые вскорости умерли от огорчения прямо в один день, а трон захватил принцев дядя, Храбус, о чем уже рассказывалось ранее.
   Ну и на крестинах Розальбы (Белой Розы, если перевести с иностранного на понтийско-пафлагонский придворный диалект), единственной дочери понтийского короля Кавальфора, Черная Палочка, которую туда тоже пригласили, повела себя ничуть не лучше. В то время как все превозносили красоту новорожденной и славили родителей, Черная Палочка глянула с грустью на прелестную мать и дитя и промолвила:
   — Знай, милая, — (фея держалась без церемоний, ей было все равно, кто перед ней — королева или прачка), уж слишком ты симпатична, —  и эти люди, которые сейчас тебе повинуются, восхищаются тобой, первыми тебя и предадут, а что до принцессы, то и ей лучшим моим подарком будет лишь капелька невзгод, и никаких мерседесов.
   Она коснулась Розальбы своей черной палочкой, строго поглядела на придворных, помахала на прощание королеве перчаткой и величественно выплыла в окошко. Когда она исчезла, придворные, испуганно молчавшие в ее присутствии, вдруг дружно зашумели.
   — Что за гнусная фея! — возмущённо говорили они. — Одно название, что волшебница! Явилась на крестины пафлагонского наследника и прикинулась, будто души не чает в королевской семье. А что на деле? Принца, ее крестника, дядюшка скинул с престола. Мы вот ни за что бы не дали какому-нибудь разбойнику посягнуть на права нашей малюточки! — И тут все они хором истошно закричали: — Никогда, никогда, никогда! Розальба форэва!
   А теперь послушайте, как доказали свою верность эти достойнейшие важные господа в дальнейшем. Один из вассалов Кавальфора, упомянутый выше Заграбаст, взбунтовался против своего монарха, и тот вынужденно отправился подавлять мятежника.
   — Нет, вы подумайте, кто-то посмел пойти супротив нашего возлюбленного государя! — как всегда, истерично вопили придворные. — Вот своевольник! Наш монарх непобедим, неодолим! Он вернется домой с пленным Заграбастом, привяжет его к хвосту осла, протащит по городу, чтобы все знали, как великий Кавальфор поступает с бунтовщиками.
   Венценосный Кавальфор отправился усмирять мятеж, а бедная королева, которая была от природы существом боязливым и робким, заболела от страха и, как мне ни грустно о том повествовать, умерла, наказав своим фрейлинам заботиться о маленькой Розальбе. Те, конечно, пообещали. Поклялись, что скорее расстанутся с жизнью, чем позволят кому-нибудь обидеть принцессу. Поначалу «Понтийский дворцовый вестник» бодро сообщал, что его величество одерживает славные победы над дерзким мятежником; потом объявил, что войска бесчестного Заграбаста бегут; потом пообещал, что королевская армия вот-вот нагонит врага, буквально до захода солнца, а потом… пришла весть, что король Кавальфор побежден и убит… его величеством Заграбастом I! Вот так и теперь меняется власть: сначала врут до последнего, прикидываются всесильными и непобедимыми, а потом хоп – и колосс на глиняных ногах уже валяется во прахе у ног подлой оппозиции.
При сем известии одни придворные побежали свидетельствовать почтенье победителю, другие — кинулись растаскивать казну, а потом и вовсе разбежались кто куда, как крысы с тонущего корабля, и бедная Розальба осталась одна-одинешенька. Она брела своими неуверенными шажками из комнаты в комнату и звала:
   «Герцогиня! Графиня! — (Звучало это так: „Гиня! Финя!“) Где моя баранья котлетка? Ваша принцессочка хочет кушать! Гиня! Финя Ням-ням!»
   Так она попала из жилой половины в тронную залу, но и там было пусто; оттуда она перешла в бальную залу — и там тоже никого; оттуда в комнату, где обычно сидели пажи, — опять никого; спустилась по парадной лестнице в прихожую — ни души; входная дверь растворена, повсюду мерзость запустения, и малютка вышла во двор, потом в сад, потом побежала через заросли в лес, полный диких зверей, и больше о ней никто ничего не слыхал… Вот что значит, оставлять детей без присмотра.
   Клочок ее разодранной мантии и туфельку однажды нашли в лесу: их терзали два львенка, которых поймала охота венценосного Заграбаста, безжалостно убившая папу и маму ни в чём не повинных львят — ведь он теперь стал королем и во всю рулил Понтией.
   — Значит, бедная малютка погибла, — решил он. — Что ж, раз так, тут уже ничем не поможешь. Пойдемте завтракать, господа! Еда улучшает настроение, смягчая печаль.
   Но всё же один из придворных незаметно подобрал туфельку и клочок мантии и спрятал их в карман. Вот вам и вся история маленькой Розальбы (как мы уже знаем, в переводе с понтийского Белой Розы).
Все нахальные лакеи
Пусть запомнят эту фею.

    (Хроникёр вовсю скрипел пером, Соглядатаи сверкали в темноте своими очками и контрабандными фотоаппаратами. Так что же происходило в некоторое время во Франции? Сейчас узнаем… Вот только Будухрон почешется… А, готово!)

    «III. Ну а мы продолжаем цитировать "Деба" и таким образом знакомим читателя с третьим претендентом на престол:
- Неужели наша обезумевшая родина никогда уже не обретет мира? Если в пятницу мы сообщали о притязаниях маньяка на великий французский престол, а в субботу были вынуждены писать о преступном посягательстве человека, которого мы можем охарактеризовать только как злодея, убийцу, гнусного мошенника, бандита и даже просто мелкого карманника, что, однако, чрезвычайно мало, чтобы стать правителем французского двора и его великого народа, то сегодня наш печальный долг сообщить о вторжении уже третьего - да, третьего кандидата. Невежественный фанатик герцог Бордоский высадился в Нанте и призвал вандейцев и бретонцев носить исключительно белые кокарды.
Боже! {Великий Боже! (По-французски - Мон дьё!)}  Разве мы не счастливы под трехцветным флагом? Разве мы не процветаем под славой лучшего из королей? Есть ли более гордое имя, чем француз, или более счастливый человек, чем подданный нашего монарха? Разве вся дружная французская семья не обожает своего отца нации? Да. Наша жизнь, наше сердце, наша кровь, наше, всего дороже, сокровище всецело принадлежат ему: неудивительно, что мы восстали, не в первый раз сплотившись вокруг июльского царского трона. Злополучный герцог сейчас, по всей вероятности, уже схвачен; и военный трибунал, который скоро будет призван судить этого презренного предателя и вероломного самозванца, сможет осудить и другого. Смерть им обоим! Таким образом, чудовищное преступление будет стерто со страниц нашей истории, и страдания убитой жертвы будут отомщены!
В заключение еще несколько слов. Мы узнали, что потомка Каролины Неаполитанской сопровождает герцог Дженкинс. Обратите внимание, английский герцог! Английский герцог, ради Бога! Nota bene! А в то же время английские принцы до сих пор танцуют вприсядку и бьют чечётку в залах нашего дворца! Где, где конец предательству утратившего всякую скромность Альбиона?"
* * *
"Король произвел смотр третьего и четвертого батальонов полиции. Приезд монарха сопровождался, как всегда, неистовым приветствием, и он выглядел еще более молодым, чем прежде, - да, точно так же, как в те дни, когда он не дрогнул перед австрийской пушкой в битве при Вальми и рассеял неприятельские эскадры при Джемаппе. Весь личный состав был награжден кубком и орденом Почетного легиона. Английские принцы наконец выехали из Тюильри в двадцати трех каретах, запряженных четверкой лошадей. Они не были награждены крестами Почетного легиона. Это не зря, прошу заметить."
И ещё всякие мелочи:
- Герцоги Жуанвильский и Немурский покинули дворец и направились в департаменты Луары и Верхнего Рейна, где встанут во главе войск. Кавалерийский полк морской пехоты под командованием Жуанвиля-один из самых отборных в армии."
- Издан приказ об аресте одержимого, который утверждает, что он герцог Бретонский, и который вызвал неслабые беспорядки в Па-де-Кале."
- Забавный случай с Его величеством. Во время вчерашнего смотра полицейских сил Его величество подошел к старому ворчуну и, дернув его за ухо, сказал: "Скажите, что вам нужно - крест или еще стакан вина?" Седовласый герой лукаво улыбнулся и ответил: "Сир, храбрый человек всегда может получить крест в бою, но иногда ему бывает нелегко достать хорошее вино." Излишне говорить, что он тут же получил вино, а щедрый монарх также послал ему вожделенный крест и ленту."
На следующий день правительственные газеты опубликовали первые сообщения о действиях претендентов на престол в довольно мрачном тоне. Несмотря на многословие, тревога совершенно очевидна, как показывает следующий отрывок из "Деба":
"Курьер из Рейнского департамента доставил нам следующее ошеломляющее воззвание:
"Страсбург, 22-й нивоз, 92-й год Республики, единой и неделимой. Мы, Джон Томас Наполеон, согласно Конституции Империи, император Французской Республики, приветствуем наших маршалов, генералов, офицеров и солдат.
Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты пирамид. Солнце Аустерлица снова взошло. Охранник умирает, но не сдается. Мои орлы, перелетая со шпиля на шпиль, не опустятся, пока не приземлятся на башнях Собора Парижской Богоматери.
Солдаты! Сын моего отца, я долго томился в изгнании. Я видел поля Европы, где теперь увядают ваши лавры, я говорил с мертвыми, которые лежат под ними. Где наши дети? Что это? - спрашивают они. - А где же Франция?" Больше не сверкают над Европой ее победоносные штыки, не отдается эхом гром ее славных пушек. Кто мог ответить на этот вопрос, не покраснев от стыда? Может быть, этот цвет все еще на лицах французов?
Нет. Давайте сотрем этот позорный румянец с наших лиц. Встаньте, как в старые времена, и сплотитесь вокруг моих орлов! Вы и так уже достаточно стали жертвой обманчивого благоразумия. Иди, поклонись святилищу Славы! Вам обещали свободу, но вас обманули. Я даю вам подлинную свободу. Когда ваши предки прорвались через Альпы, разве они не были свободны? Да - свободно побеждать. Давайте последуем примеру этих могучих храбрецов, чье имя легион, бросим вызов Европе и втопчем ее обратно в пыль; во славе мы пройдем через его павшие столицы, и его цари со всеми своими сокровищами будут у наших ног. Вот свобода, достойная француза. Ура, комрады!
Французы! Я обещаю вернуть вам Рейн и стереть Альбию… простите, Англию с лица земли, утопив её в Па-де-Кале и Ла Манше. Я построю флот, который будет гнать ее корабли со всех морей, а мои храбрые полки сделают все остальное. И тогда путешественник, очутившись на этом необитаемом островке, спросит: "Неужели такой презренный клочок земли – всё, что осталось от Альбиона? Что угрожало французам целую тысячу лет?"
Французы, к оружию! Мое знамя развевается над вами, верные и храбрые собираются вокруг него. Поднимитесь, и пусть нашим девизом будет:
СВОБОДА, РАВЕНСТВО И ВОЙНА ПРОТИВ ВСЕХ!
И это говорю Я, Наполеон III
Маршал Империи Арико".

Вот что это такое, сие воззвание! Вот какое будущее готовит нашей стране этот жестокосердый и кровожадный разбойник. "Война всему миру" - это крик злого демона, и бесы, собравшиеся вокруг, вторят ему. Они – лицо будущего мира! Война – будущая деятельность мира! По-видимому, мы ошиблись, сказав, что силы капрала будет достаточно, чтобы схватить мародера, и что первый же выстрел оборвал бы его презренную жизнь. Как неизлечимая болезнь, эта новая зараза начала распространяться; лекарства должны быть ужасными. Горе тем, кому придется испытать их на себе!
Как мы уже сообщали, его высочество принц Жуанвиль, адмирал французского флота, поспешил на место беспорядков, взяв с собой свою морскую кавалерию. Трудно думать, что мечи этих бесстрашных героев вонзятся в грудь французов; но пусть будет так: не мы, а эти алчные чудовища жаждали крови. Не мы, а эти негодяи нарушили мир. Мы остаемся спокойными и полными надежд под надежной защитой лучших и самых любимых монархов. Гнусный самозванец, именующий себя герцогом Бретонским, схвачен, как мы и предсказывали: вчера он предстал перед префектом полиции и, поскольку его безумие, несомненно, доказано, он был отправлен в Шерантон, где его немедленно нарядили в смирительную рубашку. Да, вас постигнет та же участь, что и всех врагов нашего правительства! Его высочество герцог Немурский отправился в департамент Луары, где он быстро положит конец беспорядкам в Бокаже и Вандее. Говорят, что за безрассудным принцем, поднявшим там свое знамя, следует жалкая кучка негодяев, и мы в любой момент можем услышать, что они доблестно разбиты. Этот князь тоже издал воззвание, которое, конечно, не вызовет у наших читателей ничего, кроме насмешливой улыбки.
«Мы, Генрих Пятый, король Франции и Наварры, приветствуем всех, кто готов откликнуться на наш призыв. После многих лет изгнания мы вновь развернули знамя королевских лилий на французской земле. И снова белый султан Генриха IV плывет над головой его внука! Храбрые дворяне! Достойные граждане! Честные представители третьего сословия, я объявляю всеобщую мобилизацию в моих королевствах. Мои верные бретонцы наверняка придут ко мне без приглашения. Родина Гесклина верна королевскому дому! К остальным своим подданным, которые сбились с пути и потеряли веру в Бога, отец обращается в последний раз. Придите ко мне, дети мои! Все ваши грехи будут прощены вам. Наш святой отец, сам Папа, будет ходатайствовать за вас перед Господом. Он обещал это, когда я пришёл сюда и поцеловал его святейший башмак!
Наша многострадальная родина взывает к решительным переменам. Гнусные университеты, рассадники ереси, будут закрыты. Образование запрещено. Святая и благодетельная Инквизиция будет воссоздана непременно. С моих верноподданных дворян больше не будут взиматься налоги. Все освященные временем ордена будут восстановлены в том виде, в каком они существовали до 1788 года. Наша страна вновь украсится монастырями и святыми обителями - мирными пристанищами святых и угодников Божиих! Ересь будет искоренена с родительской строгостью, и наша страна вновь обретет духовную и прочую свободу. Его Величество король Ирландии, мой августейший союзник, послал непобедимую ирландскую бригаду под командованием Его Королевского Высочества принца Даниэля, своего младшего сына, чтобы принять участие в кампании за правое дело. Его Святейшество Лев Иудейский, Равноапостольный Патриарх Туама, благословил зеленое знамя ирландских воинов перед их походом. Пусть отныне лилии и арфа будут неразлучны. Вместе мы совершим крестовый поход против нечестивого Альбиона и сравняем с землей еретические храмы этой страны. Пусть нашим девизом будет: Vive la France! Долой Англию! Дэмн ит! Чёрт с ними! Бог с нами!
Во имя короля
Министр внутренних дел Ла Карусель и Великий инквизитор
Маршал Франции Помпадур де Турман де Сивар
Главнокомандующий Ирландией-Даниил, принц Баллинбегнонский,
Бригада на службе у Генриха самого христианского из королей»

    (Свет гаснет. Хроникёр, невидимый для населения пруда, снова в центре событий, вызванных его экспериментом. Дом депутата, большая гостиная оформлена в европейском стиле. Депутат Гаа с депутатом Гуу собираются обсуждать случившееся, но Гаа продолжает ссориться с дочкой, которая, однако, ему не уступает.)
- Ещё недавно была головастиком с длинным хвостом, а сегодня уже папу слушать не хочет! Я не допущу эмансипации у себя дома. Нет!
Господин Гуу тихо хихикает в кулак и говорит:
- Этот старый профессор просто с ума сошёл, продолжает твердить, что камень упал прямо с неба.
- Но это может быть на руку нашей партии, - сказал Гаа. -  В противном случае, это будет та же скала, что и убила депутата Гээ.  Ещё хлеще, раненый профессор тоже в эту кучу. Оно нам надо? Однако нашёлся свидетель, который утверждает, что это всё же сделал человек. Но и это ещё не всё. В партии Капури также есть свидетель того, что это дело рук человеческих.
- Официальных заявлений пока не было. Гм… И что?
- Рассказываю: если признают истинной причиной наших несчастий поведение человека, то придётся признать, что сопротивление бесполезно. Человек – это хуже стихийного действия. А раз так, то этот случай не может быть предметом политики.  С другой стороны, если признать показания профессора достоверными, то это даже не стихийное бедствие. Короче, причина падения камня остаётся неизвестной.
- Или… Или это всё организовал член добровольческой бригады. С целью дезорганизации и внесения смятения в общество. Ловкая бестия! Я как член партии Демо-Фри убеждён в этом. Это чисто заговор.
- Ну раз так… Убеждение сильнее всего на свете. Нда…
- Я хочу завтра выступить в Парламенте с речью о том, что бедствия, которые нам причиняют существа, против которых мы не в силах бороться… А то, с чем мы не можем бороться, должно быть поставлено в один ряд с молнией и другими опасными явлениями природы. А это наши самые страшные враги – человек и стихийные бедствия. Ловко я подвёл черту? Человек – это стихийное бедствие.
- Хорошо, но насколько это политкорректно?
- Вполне. И можно даже расширить этот список: птицы, особенно цапли, тоже наши враги, а крабы? Те самые крабы, которые безжалостно откусывают у нашей зелёной молодёжи их невинные длинные хвосты! А что такое – головастик без хвоста? Это конченая лягушка.
- Тогда надо сюда же вписать и других лягушек – земляных, дождевых, красных…. Бррр… Я вообще-то этих красных тварей просто терпеть не могу. От одного их вида я просто синею.
- Нет, нет, что ты! Когда-то мы действительно были врагами, воевали с ними, и были побеждены, но теперь они победители, а мы – побежденный народ. Но всё же и нам повезло – наши победители не возгордились, не стали над нами издеваться по праву сильного, не сбросили на нас глыбу с неба. И это так великодушно с их красной стороны.
- И всё же было одно исключение, это…
- Помолчи!  Прошу тебя! Эти… красные лягушки могут таким намёком оскорбиться. Стены имеют уши. У них знаешь какая разведка?  В настоящее время мы близки к тому, чтобы всем вместе объединиться в общий союз…
-  Да? Конечно, против внешнего врага.
- Не так резко. Вопрос касается вооружения… А это слишком деликатная материя. Демокризм и Фриизм – наши новые идеалы.
- Тссс…
За перегородкой слышен приглушённый девичий смех и затем громкий шёпот: Фройдизм!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
Черную Палочку не позвали на крестины принцессы Анжелики
   Когда появилась на свет принцесса Анжелика, ее родители не позвали Черную Палочку на вселенские торжества по поводу недавно состояшихся крестин и даже велели привратнику не пускать ее на порог, коли она сама вдруг пожалует. Родовое имя этого привратника было Спуску.NET, и светлейшие хозяева назначили его на эту должность за высокий рост и крайнюю свирепость; он умел так рявкнуть: «Дома никого нет!..» — иному коробейнику или незваному гостю, что те кидались бежать прочь без оглядки. Он был мужем той самой графини, чей портрет вы уже видели, и пока они жили вместе, они ругались с утра до ночи. Оказавшись в привратниках, этот малый, как вы скоро убедитесь, ещё больше разнахалился. И когда Черная Палочка пришла навестить светлейших особ, которые сидели в это время у распахнутого окна гостиной, Спуску.NET не только объявил ей, будто их величеств нет дома, но еще и позволил себе показать ей нос, после чего уже собирался захлопнуть перед ней дверь.
   — Убирайся прочь со своей поганой клюкой! — рявкнул он. — Для тебя хозяев всегда нет дома! Ту теперь персона нон грата! — И он собрался уже захлопнуть дверь, как тут... фея слегка придержала створку палочкой; разъяренный Страж выскочил за порог, ругаясь на чем свет стоит, он даже спросил, не думает ли она, что он так и будет торчать у двери вечно.
   — Да, будешь торчать у двери весь день и всю ночь, и не год и не два, а конкретно вечно! — величаво объявила она и удалилась в неизвестность.
   Тогда он шагнул вперед, широко расставил ноги с толстыми икрами и захохотал во все горло:
   —  Ну и потеха! Ха-ха!.. Ой… Что это? Отпустите!.. Ой-ой! Ох!.. И вдруг он смолк. Потому что…
Стал привратник молотком.
Ну и что же — поделом!
 
   Дело в том, что фея, прежде чем исчезнуть, взмахнула над ним палочкой, чему та была несказанно рада, и его тушу мгновенно приподняло над землей и сильно пришлепнуло к двери; живот его пронзила острая боль, словно его проткнули винтом и прикрутили к доске; руки его вскинулись над головой, а ноги скрючились в судороге и поджались, и весь он вдруг оцепенел и застыл, потому что и правда превратился в металл.
   — Ой-ой! — только и вырвалось у него, после чего он ещё и онемел.
   Страж в самом деле превратился в медь, и был теперь простым дверным молотком. Отныне он всегда оставался висеть на двери, висел здесь жаркими летними днями и накалялся докрасна, висел студеными зимними ночами, и его медный нос обрастал сосульками. Почтальон приходил и стучал им об дверь, а какой-нибудь паршивый мальчишка-рассыльный швырял егоо доски что было силы.
   В тот вечер господа (они были тогда еще принцем и принцессой) возвратились с прогулки домой, и его высочество сказал жене:
   — Вот так-так, душечка, вы что же, велели прибить у нас новый дверной молоток? Ей-богу, он чем-то напоминает нашего привратника! А что сталось с этим лоботрясом и пьяницей? Ну да бог с ним. Хватит и молотка. Коль постучат, так слуга и прибежит. Оно и дешевле будет.
   Никто этого случая не знал, всё прошло без свидетелей. Служанка приходила по утрам и натирала ему, этоому медному молотку нос наждачной бумагой; и вот однажды, в ту ночь, когда родилась маленькая сестричка принцессы Анжелики, его обмотали старой лайковой перчаткой, чтобы не было слышно грохота. В другой раз, тоже ночью, какой-то юный проказник попробовал свинтить молоток отверткой, чем причинил ему адские муки. А потом хозяйке взбрело в голову перекрасить дверь, и когда его красили в цвет зеленого горошка, маляры замазали ему рот и глаза, так что он чуть было не задохнулся. Можете мне поверить, у него теперь было достаточно времени пожалеть о том, что он так неосмотрительно был груб с Черной Палочкой! Вообще с волшебницами шутить низзя, они этого не любят. Что до его половины, та о пропавшем муже совсем не скучала; и поскольку раньше он вечно пьянствовал по кабакам и, как все знали, купцам задолжал немало, пошли слухи, будто он сбежал от злых коллекторов куда подальше, в Австралию или даже улетел при сильной буре на Марс. А когда принц с принцессой соизволили стать монархами и покинули старый дом, то и вовсе забыли думать о пропавшем привратнике.
________________
Тем временем для Хроникёра снова пришла пора почесать репу… И вот мы опять в революционной Франции. Что же там происходит в это некое время? Мы остановились на том, что послы отправили курьеров с донесениями своим правительствам. А Его Величество король Бельгийский покинул Тюильри.
“IV. Продвижение претендентов. В то время было уже ясно, что беспорядки в департаментах надолго, а силы, сплотившиеся вокруг обоих претендентов на престол, весьма значительны. У них оказались сторонники даже в самом Париже, впрочем, у кого их там не было? Общество было довольно пёстрым, и почтенный царствующий монарх был в сильной тревоге, полагая, что жизнь его на склоне лет отнюдь не так безмятежна, как он того заслужил благодаря своим добродетелям и преклонному возрасту. Его родительское сердце особенно сокрушалось, когда он размышлял о судьбе, уготованной его детям, внукам и правнукам, бурно плодившимся вокруг него. Внук короля, наследный принц, женатый на принцессе из королевского рода Шлиппен-Шлоппен, имел четырнадцать детей, и всем им было щедро пожаловано государственное содержание. Его брата, графа д'Э, бог благословил не менее многочисленным потомством. Принц Немурский был бездетен; но принцы Жуанвильский, Омальский и Монпансье (женатые на бразильских принцессах Януарии и Фебруарии, а также на принцессе Соединенных Штатов Америки, где 4 июля 1856 года была провозглашена монархия и начал царствовать император Дафф-Грин Первый), счастливые отцы огромных семейств, все были благосклонно одарены сенатом, который давно уже раболепно исполнял волю его величества Луи-Филиппа.
Герцог Омальский был королем Алжира, так как вступил (незадолго перед тем) в брак с принцессой Бадруль-Будурской, дочерью его величества Абд-эль-Кадера. Принц Жуанвильский пользовался всенародной любовью благодаря славной победе, одержанной им над английским флотом под командованием адмирала принца Уэльского, чей стодвадцатипушечный корабль "Ричард Кобден" был взят в плен тридцатишестипушечным фрегатом "Прекрасная Наседка"; по каковому случаю остальные сорок пять парусных и семьдесят девять паровых военных судов спустили флаги, капитулировав перед героическим французским флотом, численность которого составляла всего одну четверть английского. Победа была одержана прежде всего благодаря отваге прославленных французских морских кавалеристов, предпринявших под начальством бестрепетного Жуанвиля несколько блестящих атак, и, хотя Ирландская бригада с обычной своей скромностью пыталась присвоить себе всю славу, но, поскольку в деле участвовали лишь трое представителей этой нации, беспристрастный историк, хотя и не без колебаний, отдал пальму первенства всё же мужественным сынам Галлии. При столь обширном семействе, кормившемся за счет страны, вполне понятны опасения достойного короля, как бы не началась революция и снова не пустила его по миру. Как тогда содержать столь огромное семейство? Сколь ни велика была королевская казна (ибо, как известно, он скопил около ста тридцати миллиардов и хранил их в подвалах Тюильри), все же эта сумма окажется ничтожной, если разделить ее среди столь могочисленного потомства; и, кроме того, он, естественно, предпочитал попросту брать у Франции столько, сколько верный его народ мог дать, то есть, практически всё.
Понимая, что опасность неминуема и что деньги, если их умело пустить в ход, нередко оказываются действенней меча, королевские министры страстно желали, чтобы король уделил часть накопленных им богатств на ведение войны. Но монарх, с осторожностью, свойственной преклонному возрасту, отверг это предложение, заявив, что предпочитает вверить себя своему преданному народу, который, без сомнения, достойно встретит суровое испытание. Обе палаты откликнулись на его призыв с привычными верноподданническими чувствами. На торжественном заседании этих законодательных органов король, окруженный своей семьей, объяснил, сколь опасное создалось положение. После этого его величество, вся королевская семья, королевские министры и обе палаты, в соответствии с древним обычаем, бурно прослезились и, воздев руки к потолку, вразнобой жарко клялись в вечной верности королевской династии и лично Франции до полной потери пульса, а затем горячо заключили друг друга в объятия, справа налево, а потом слева направо. Незачем и говорить, что в тот же вечер двести левых депутатов, смущенные такой путаницей, покинули Париж и примкнули к принцу Джону Томасу Наполеону (левые всегда тяготеют к монархам в ситуации сильной неопределённости), который к этому времени был уже у предместий Дижона: двести пятьдесят три человека (правые, центр и неопределившиеся) также покинули столицу и принесли присягу верности герцогу Бордосскому. За ними, в соответствии со своими политическими симпатиями, последовали различные министры и государственные сановники. Из всех министров в Париже остался один маршал Тьер, принц Ватерлооский (он нанес поражение англичанам на том самом поле, где прежде те одержали победу, хотя славу, как обычно, опять хотела присвоить лично себе одна Ирландская бригада); годы расшатали здоровье и ослабили беспредельную силу этого исполина, и он остался в Париже только потому, что подагра крепко приковала его к постели.
В столице тем временем царило полнейшее спокойствие. Театры и кафе были открыты как ни в чем не бывало, а в балах-маскарадах участвовали несметные восторженные толпы: надеясь на сто двадцать четыре форта, легкомысленная парижская публика считала, что бояться вообще нечего. Во всем, что не касалось денег, король не жалел средств, дабы успокоить своих подданных. (Подданные, как ни странно, лучше всего всё же успокаиваются с помощью денег, а не пушек и пищалей.)
Он даже самолично прогуливался среди них с одним лишь зонтиком; но этот знак доверия мало кого тронул. Он жарко пожимал руку каждому встречному; он раздавал кресты Почетного легиона в таком количестве, что рыночная цена на красные ленты подскочила на двести процентов (в результате чего у его величества, перепродававшего этот товар, очистилась кругленькая сумма). Но все эти милости и почести по-прежнему не действовали на равнодушный, в свой массе, народ; а враги Орлеанской династии, вылощенные молодые дворяне из партии генрихопятых, даже не снимали перчаток, будто боясь, что придется пожимать руку достойнейшему из королей; республиканцы пошли ещё дальше -  стали носить сюртуки без петлиц, чтобы их не заставляли вдевать туда красные ленточки. Курс акций на фондовой бирже не поколебался ни на сантим. Воззвания обоих претендентов оказали свое влияние. Юноши из школ и кафешантанов (этих знаменитых храмов науки), привлеченные благородным лозунгом принца Наполеона:
"Свобода, равенство и войны всему миру!"
- толпами стекались под его знамёна; аристократы же поспешили предложить свою верность законному потомку святого Людовика.
Клянусь, мир не видел еще столь блестящих и благородных воинов, как те, что сплотились вокруг отважного принца Генриха. В его армии не было ни единого бойца, который не надевал бы лакированных туфель и свежих лайковых перчаток на утренний и вечерний смотр. Причудливые и нежные, как избалованные женщины, но храбрые и верные войска их подразделялись на легионы: был там полк "Флердоранж", батальон "Розовая вода", добровольческий корпус "Фиалковая помадка" и, конечно же, кавалерийская часть "Одеколон", - название выбиралось в зависимости от излюбленного данными подразделениями аромата. Большинство воинов носили кружевные манжеты и напудренные парики с косичками, как в истинно рыцарские времена. Отряд тяжелых драгун под командой графа Альфреда де Хорсея выделялся железной дисциплиной, жестокостью и восхитительным покроем мундиров; вместе с этими славными кавалеристами прибыл из Англии прославленный герцог Дженкинс со своей великолепной пехотой. В каждом из пехотинцев было шесть футов росту. У каждого в петлице был букетик самых лучших цветов; они припудривали волосы, взбили блестящие аксельбанты и треуголки с золотой оторочкой. На них были узкие бархатные панталоны до колен, как требовала форма этого рода английской пехоты: и ноги их были столь совершенной формы, что герцог Бордосский, обнимая на смотре их сногсшибательно очаровательного командира, сказал: "Сэр Дженкинс, доселе Франция еще не видела таких чудесных икр". Это грандиозное ополчение было вооружено огромными дубинами или тростями, богато отделанными золотом, длиной от кончиков ног до носа своих владельцев. Ничто не могло устоять перед этим ужасающим оружием, и, без сомнения, нагрудники и украшенные перьями шишаки французских кирасиров расплющились бы от их ударов в один момент, если бы им когда-нибудь, не дай бог, довелось встретиться в смертельной схватке. Между этим отрядом в армии принца и ирландскими вспомогательными силами шла непримиримая вражда. Увы, что неизбежно в военных станах! Сыны Альбиона не забыли тот день, когда дети Эрина оказались под их жестоким игом.
Форма ирландцев была пестрой - богатый материал, именуемый "Королевская гвардия" (который носил Ричард Львиное Сердце при Азенкуре), в основном составлял нижнюю часть их одеяния, мундиры же были сшиты из национальной байки {Не связано ли это с теми байками, которые рассказывали о них во французской армии?}. У них были фантастически рваные локти, юбки и воротники, которые нвероятным образом держались на всевозможных пуговицах, лентах и шнурках. Вооружены эти воины были ирландскими шляпами, дубинками и глиняными трубками - последние были хоть и не слишком длинным, но всесильно сокрушающим оружием нападения. После кончины почтенного Теобальда Мэтью, этот народ забыл свой обычай трезвости, и скорбь об усопшем выразилась в постоянном повальном пьянстве; впоследствии это стало их новым незыблемым обычаем. Как люди всегда возвращаются к любимым местам своего детства: такова и сила дорогих сердцу воспоминаний! Однако у вождей этого воинства были, видимо, изнеженные вкусы: современные историки рисуют их страстными любителями воздушных змеев. Другие утверждают, что они шли в бой, вооруженные векселями, - бесспорно, могучим оружием; ибо известно, что иностранцев невозможно было заставить променять на них свое собственное оружие. Принцы Мэйосский, Донегальский и Коннемарский шагали рядом со своим юным вождем, в чьих жилах текла чисто голубая королевская кровь, - принцем Бэллибеньонским, четвертым сыном Дэниела Первого, короля Изумрудного острова.
Итак, к столице Франции подступали два войска - одно под Орлами, вокруг которых сплотились приверженцы республиканской империи, второе - под древними королевскими лилиями. Герцог Бретонский, посаженный в Шерантонский сумасшедший дом, вскоре нашел способ обнародовать протест против своего заточения, который не вызвал в столице ничего, кроме насмешек. Вот каково было положение дел.
«…Вот какие тучи сгущались вокруг солнца Орлеана!
 Битва при Реймсе. Королю не впервые приходилось испытывать превратности судьбы; и теперь он встретил их, как подобает мужчине. Принц Жуанвильский не достиг успеха в борьбе с претендентом на императорский трон: храбрость, обратившая в бегство английский флот, оказалась недостаточной против неотразимого мужества исинных французов. Морские кавалеристы, очутившись не в своей стихии, не могли действовать с обычным успехом. Привычных к бурным морским волнам, их нетрудно было вышибить из седла на terra firma Шампани. Да, именно в Шампани встретились войска, которыми командовали Жуанвиль и принц Наполеон! Обе армии достигли Реймса, и под его стенами грянул смертельный бой. Поначалу не было никакой возможности выбить с позиций армию Жуанвиля, окопавшуюся в погребах с шампанским; однако, злоупотребляя этой чудесной влагой, вся армия в конце концов напилась в стельку; и тогда сторонники императора, ворвавшись в погреба, легко одержали победу; а едва совершив это, сами начали накачиваться вином.
Принц Жуанвильский, при виде такого разгрома своего войска, вынужден был бежать в Париж с наиболее верными из своих приверженцев, и принц Наполеон остался победителем на поле битвы. Главным достижением, однако, было вот что: бездонная попойка в погребах с шампанским безмерно сблизила их, и, отрезвев, бывшие солдаты Жуанвиля принялись целовать и обнимать своих товарищей из императорской армии и скоро перешли на их сторону все до единго.
- Солдаты! - сказал принц во время смотра на второй день после сражения. - Петух – символ Франции, храбрая птица, но всё же далеко ему до орла! Наше знамя осталось прежним, оно развевалось на стенах Московского Кремля, пока там не начался пожар, а Ваше - на крепостных валах Константинополя. Оба покрыты неувядаемой славой. Солдаты Жуанвиля! Мы встречаем вас с распростертыми объятиями, как встретили бы и вашего прославленного вождя, который разгромил флот Альбиона. Пускай же и он примкнет к нам! Мы вместе выступим против вероломного врага.
Но, солдаты! От хмеля увяли вчерашние славные звери! Простите, лавры! Не станем путать флору с фауной. Не будем же больше пить пьянящую влагу нашей родной Шампани во время боя или перед ним! Не забудем Ганнибала и Капую, и, прежде чем устраивать кутежи, вспомним, что нам еще предстоит взать Рим!
Солдаты! После неумеренных возлияний весьма полезна сельтерская вода. Немного терпения, и ваш император приведет вас на родину этой целебной воды. Французы! Она помогает с похмелья, но они, и вода и Родина, лежат за Рейном!
Оглушительные возгласы "Vive l'Empereur" {Да здравствует император! (франц.).} прозвучали в ответ на этот прозрачный намек принца, так армия познала, что законные границы непременно будут восстановлены. Отдав должное храбрости принца Жуанвильского, принц Наполеон покорил все сердца, и это необычайно способствовало успеху его дела. "Журналь де Деба" не знал, кого поддерживать. В одной статье он называл императора "кровавым тираном, убийцей и карманным вором", в другой - признавал, что это "великодушный мятежник, заслуживающий прощения"; а возвестив о "блестящей победе принца Жуанвильского", присовокупил, что это "funeste journee" {Траурный день (франц.).}.
На следующий день император, как мы вправе теперь его называть, готовился выступить на Париж, когда ему представились господа Рюинар и Моэ и попросили уплатить за триста тысяч бутылок выпитого шампанского. "Отправьте еще триста тысяч бутылок в Тюильри, - сурово ответил на это принц. - Мои солдаты будут испытывать жажду, когда вступят в Париж".
После чего, взяв с собой в качестве заложника Моэ и пообещав Рюинару расстрелять его в случае неповиновения, император, под звуки труб, с орлами, сверкающими на солнце, двинулся во главе своей отважной армии в победоносный поход.
________Внезапный позыв к чёсу вынудил Хроникёра поменять позу, и мы вновь созерцаем дно пруда за окном дворца, а точнее, становимся свидетелями очередной перепалки между депутатом Гаа и его дочерью. ________

«Какой ещё Фройдизм? – вспылил папаша. – Едва рассталась в хвлстом тритона, а уже папику хамишь? Свои девичьи амурные делишки сравниваешь с моим статусом!»
«Папа! О чём ты? – искренне удивилась дочь. – Просто это было платоническое влечение, и никакого сожительства!»
«О, майн гот, что такое она говорит? Я и в мыслях своих таких постыдных слов не произношу до сих пор!»
«Папа, я уже пять лет с ним не встречаюсь!»
«Что? Так с какого же ты возраста пустилась в это…»
«Папа! Прекрати! Я давно уже не хожу в детский сад для головастиков. 
(Гаа достаёт из ящика стола письмо, дочь вырывает его их папиных рук.) Как ты можешь? Отдай!»
«Никакого сожительства? Так только оно и было едва ли не с детского сада! Как ты правильно заметила!»
«Папа, ну хорошо, было, так мы же брат и сестра, в конце концов! Мы с малых лет были вместе…»
«Двоюродные брат и сестра! А это большая разница. Так с какого значит возраста у вас всё это? Пять лет назад у тебя ещё сзади болтался хвост головастика!»
«Когда у девушки нет матери, а папа слишком строг, как раз и происходят такие вот истории в очень раннем детстве…  Ладно, не парься, в отрочестве…»
«Это, увы, так, в последнее время чего только не услышишь! Зелёные лягушки рожают от земляных тварей, а то и вовсе от лесных братьев. Всё пошло кувырком. Никакого порядка. Бывали случаи, когда даже от уток лягушки рожали детей! Мутанты нас погубят!»
«Папа, неужели ты думаешь, что я – исключение из правил? Я всегда делаю всё как все. Ты же сам меня этому учил. Не выделяться. Однако в сторону уток, клянусь, я вообще не смотрю.»
«И правильно делаешь, - несколько смягчившись, сказал Гаа. – К тому же, в журнале «Ланцет» вскоре опубликовали опровержение. Всё случилось из-за того, что лягушка по ошибке проглотила утиное яйцо, и у неё изо рта потом выпрыгнул утёнок. Короче, никакого секса с уткой вообще не было.»
«Папа, но если такое в принципе возможно, и «Ланцет» это оправдывает, тогда я… я возьму и рожу эээ… от… ээээ… от красной лягушки! Или от Петуха. Ты же любишь есть по воскресеньям курицу? Если, конечно общественное мнение разрешит.»
«Ты на что намекаешь? Что я способен съесть собственную внучку? О боже, что я такое несу! Ты меня с ума уже свела со своими похождениями! Короче, чтоб с этим Сюрэ, или как там его зовут, твоего двоюродного чудаковатого братца, всё было покончено.  И никаконго секса, тем более, платонического!»
«А чём ты, папа? Я опять потеряла нить разговора.»
«Сейчас найдёшь целую верёвку! Я привяжу тебя вот к этому столбу, если и дальше будешь перечить!Так ты будешь слушаться? Никакого Сюрэ!»
«Конечно, папа. Какие проблемы? С тех пор, как он попал в плен к этим мерзким красным лягушкам, и о нём ничего не слышно…»
«Нет, дочка, уже слышно. Гуу сообщил по секрету. Он возвращается. Правда, слегка порозовев.»
(Дверной звонок. Приносят почту. На подносе куча визиток. Одна из них на коллективное посещение – около 15 лягушек – ударный отряд из «Добровольческого отряда союза борьбы…»)
«Пусть войдут. А ты, дочь, что сидишь, как вкопанная? Деньги нужны? Держи вот. Да иди уже ты отсюда кудв-нибудь!»
(Дочка уходит, входит сестра Гаа, тётя Коро.)
«Здравствуй, брат. Ты говоришь, мой сын возвращается?»
«В самое ближайшее время. Но боюсь, что и он поддался красной пропаганде. Они все оттуда приходят слегка розоватыми, но в последнее время розовеют уже не столько телом, сколько душой. А это ещё опаснее, дорогая Коро».
«Да что ты говоришь!» - кричит испуганно дочь.
«Это ещё не всё. Если раньше они возвращались с независимым видом, то теперь они стали более скрытными, какие они, сразу не поймёшь, то ли зелёные, то ли розоватые, в общем, какие-то серо-буро-малиновые… Невнятные в целом, так что с ними ухо надо держать востро. И таких элементов в нашем обществе становится всё больше. Боюсь, что и моя дочь тоже такой стала. Но я буду следить за ними, не волнуйся на этот счёт. Ну, прощай. Ко мне сейчас войдут делегаты из отряда обороны… Кажется, их лидера зовут вроде Сюрэ. Я это чувствую, как приближение грозы. Он теперь мне мерещится повсюду.
   (Входят представители отряда обороны, они хотят поговорить об участившихся падениях каменных глыб с неба в их пруд.)
                Затемнение.

 _____И вот опять пруд, мы в скромном доме сестры дпутата Гаа, видим её сына Сюрэ, он грустит. Вокруг дома сад из водорослей, но уже в японском стиле. Кэро, дочь депутата Гаа, гладит его по волосам. ____
«Не беспокойся, милая Кэро, здесь я уже стал веселее, чем был. А если нет, то скоро снова стану любить жизнь.»
«Ах, Сюрэ, папа не разрешщает мне встречаться с тобой.»
«Тогда зачем ты здесь?»
«Именно поэтому, мой милый Гамлет, вещь в себе, я пролезла в дыру в ограде».
«Какая ты диалективная, однако. Полная противоположность в единстве.  Моя жизнь тебе не будет интересна. Я не хочу быть в гуще людей. Я хочу заниматься наукой. Что здесь плохого? Я не лезу в лидеры, понимаешь? Но меня толкают туда. Возникновение противоречий неизбежно».
«Ты опять за своё… Зачем всё время с кем-то бороться? Я люблю тебя, милый Сюрэ, и мне всё равно какая из тебя выйдет личность».

   (В прихожей слышем мужской голос. Сюрэ прячется в тень. Входит худой, бедно одетый совсем зеленый лягушонок.)


ГЛАВА ПЯТАЯ.
У Анжелики появилась маленькая служанка
   Однажды, еще совсем крошкой, принцесса Анжелика гуляла в дворцовом саду со своей гувернанткой миссис СпускуNET, которая несла над ней зонтик, чтобы уберечь ее нежные щечки от веснушек, а у самой малютки была в руках сдобная булочка, шли они кормить лебедей и уток в дворцовом пруду. Не успели они дойти до пруда, как вдруг, глядь, навстречу им ковыляет пресмешная девчушка. Ее круглое личико окаймляли спутанные кудряшки, и по всему было видно, что ее давно уже не умывали и не причесывали. На плечах ее болтался обрывок плаща, и только одна ножка была обута в туфельку.
Там принцесса раз гуляла
Босоножку повстречала.

   — Кто тебя впустил, негодница? — набросилась на неё СпускуNET.
   — Дай мне булку, — едва пролепела девочка. — Я голодная.
   — Что значит «голодная»? — спросила принцесса, но всё же отдала малышке булку.
   — Как вы добры и великодушны, милая принцесса! — воскликнула Спуску.NET. — Сущий ангел! Ваши величества, — обратилась она к королевской чете, как раз вышедшей в сад вместе с племянником, принцем Жигало, — до чего же добра наша принцессочка! Повстречала в саду эту замарашку — в толк не возьму, отчего караульные не застрелили ее у ворот! — и отдала ей, наша душечка, всю свою булочку.
   — А я ее не хотела есть, — отозвалась Анжелика. – Это была булка для уток.
   — Все равно, вы наш ангелочек! Тра-ля-ля! — запела гувернантка.
   — Я знаю, — отвечала Анжелика. — А как по-твоему, замарашка, я правда очень хорошенькая?
Принцесса и впрямь была очень мила в своем нарядном платьице и шляпке, из-под которой спускались тщательно завитые локоны.
   — Очень-преочень хорошенькая! — сказала малютка; она прыгала, смеялась, плясала, что, однако, не мешало ей уплетать сдобную булочку за обе щёки.

Та плясать до ночи рада.
Все смеются до упаду.

   Покончив с булкой, она запела: — Что за вкусная еда! Будет пусть она всегда!
 Тут король с королевой, принц и принцесса покатились со смеху — так смешно она выговаривала слова.
   — Я пляшу и распеваю, много фокусов я знаю! — объявила крошка.
   И она подбежала к большой клумбе, сорвала несколько нарциссов и веточек рододендрона, сплела себе венок и пустилась плясать, да так мило и потешно, что все пришли в полный восторг.
   — Кто была твоя мама и из какой ты семьи, детка? — осведомилась королева.
   Девочка ответила:
   — Братик львенок, львица мать, раз, два, три, четыре, пять! — И она снова принялась скакать на одной ножке, чем ещё больше всех позабавила.
   Тут Анжелика сказала матери:
   — Мой попугайчик вчера упорхнул из клетки, а другие игрушки мне давно уже надоели. Эта смешная замарашка меня забавляет. Я возьму ее домой и наряжу в какое-нибудь свое прошлогоднее платьице.
   — Ну до чего же щедра! — вскричала Спуску.NET
   — Она будет моей служанкой. Пойдешь к нам жить, Бетсинда? – спросила Анжелика.
   Девочка захлопала в ладоши и радостно вскричала:
   — О, да! В вашем доме буду жить, сладко есть и сладко пить, платья чистые носить! И у меня теперь будет имя.
   Все опять рассмеялись и взяли девочку во дворец; когда ее умыли, причесали и нарядили в одно из прошлогодних принцессиных платьиц, она сделалась почти такой же хорошенькой, как и сама Анжелика. Разумеется, Анжелике и в голову не приходило себя с кем-либо сравнивать, — принцесса была уверена, что никто на свете не может сравниться с ней ни в чём, а потому и не взревновала Замарашку к людской славе. А вот гувернантка, чтобы пришелица не возгордилась, не зазналась в будущем, подобрала ее изодранный плащик и туфельку и спрятала в стеклянный ларец вместе с запиской, на которой стояло: «В этом рубище была найдена малютка Бетсинда, когда ее высочество, принцесса Анжелика, в своей великой доброте и редком благородстве подобрала жалкую нищенку». На записке она поставила число и все это хозяйство заперла в ларец.
   Какое-то время Бетсинда была любимицей принцессы, плясала и пела для своей госпожи и сочиняла ей на забаву всякие стишкис утра до вечера. Но скоро принцессе подарили обезьянку, потом щенка и ещё говорящую куклу, и она совсем забыла про Бетсинду, а та стала грустна и печальна и не пела больше своих смешных песенок, ибо некому было их слушать. А когда она подросла, ее сделали камеристкой принцессы; и, хотя ей не платили жалованья, она шила и чинила одежду принцессы, закручивала в папильотки Анжеликины волосы, не роптала, когда ее бранили и пинали почём зря, всегда старалась угодить хозяйке, вставала с петухами, укладывалась за полночь, и всегда прибегала по первому зову принцессы, — словом, Бетсида стала образцовой служанкой. Когда обе девочки подросли, и принцесса начала выезжать в свет, Бетсинда часами наряжала ее и причесывала, не жалуясь на усталость; она подновляла ее платья не хуже заправской портнихи, с утра до ночи исполняя сотни разных сложных дел. Пока принцессу обучали наукам, Бетсинда обычно сидела тут же и узнавала много полезного: уж она-то, не в пример хозяйке, слушала со вниманием и ловила каждое слово ученых наставников, тогда как Анжелика все только зевала и думала исключительно про балы. Когда приходил учитель танцев, Бетсинда была госпоже за партнера; когда приходил учитель музыки, она наблюдала за каждым его движением и разучивала заданные принцессе пиесы, пока та веселилась в гостях или на балу; когда приходил учитель рисования, служанка жадно ловила и его советы; схожее было с французским, итальянским и прочими языками, — она научилась им у учителя, что приходил давать уроки ее госпоже. Если принцесса вечером куда-нибудь уезжала, то обычно говорила:
   — Если хочешь, милая Бетсинда, можешь доделать мой рисунок.
   — Слушаюсь, ваше высочество, — отвечала служанка и охотно бралась за карандаш, только, разумеется, не «доделывала» рисунок, а рисовала его заново, и затем принцесса ставила под рисунком свою подпись, и весь двор, король с королевой, а всех паче бедный Жигало, восхищались рисунком и говорили: «Что за редкий талант у нашей Анжелики!»
   Не лучше, признаться, обстояло дело с ее вышиванием и иными уроками; принцесса в самом деле поверила, что делала все это сама, и принимала как должное все похвалы придворных. И вот она стала думать, что нет ей на свете равной и ни один юноша ей не пара. Бетсинда же не слыхала никаких похвал, и потому не исполнялась самомненья, к тому же, будучи от природы добрым и признательным ребёнком, только и желала, чтобы всячески угождать госпоже, хоть та и не была совершенством.
Кто прилежней, угадай-ка:
Камеристка иль хозяйка?

_________Погас свет, и наш друг Хроникёр приступил к своему обычному занятию: написанию исторических хроник. И на сей раз он описывал историю Франции времён очередной революции: _________

«V. Битва при Туре: о боевых действиях принца Немурского, который вознамерился остановить своего кузена Генриха V. Его высочеству не удалось выступить на врага с теми силами, о каких он мечтал; ибо его августейший родитель, памятуя о несметном богатстве, спрятанном в подвалах Тюильри, не позволил ни одному солдату покинуть форты столицы, оснащенные ста сорока четырьмя тысячами 84-фунтовых пушек и с гарнизоном в четыреста тридцать одну тысячу человек, это ведь совсем немного, памятуя, что на одну пушку приходилось всего лишь три солдата. Чтобы прокормить огромную армию и город впридачу, его величество приказал опустошить всю округу на пятьдесят миль, не оставив там ни быка, ни осла, ни даже сухой травинки. Когда ограбленные жители обратились к нему с мольбой, августейший Луи-Филипп слезливо ответил, что сердце его обливается кровью, и что они его дети, и каждая корова, отобранная у последнего крестьянина, подобна куску мяса, отрываемому от собственного его тела. Однако долг приходится исполнять, интересы отечества требуют жертв, так что пускай они идут ко всем чертям.
Городские театры, как всегда, были открыты. "Журналь де Деба" ежедневно сообщал, что претенденты схвачены; палаты заседали - в составе немногих оставшихся депутатов, - и там без конца говорили о чести, достоинстве и славе Июльской революции, а король, поскольку власть его над ними была теперь абсолютной, решил, что именно сейчас подвернулся удобный случай внести законопроект, по которому содержание его собственным детям будет удвоено.
Тем временем принц Немурский продвигался вперед; и поскольку на пятьдесят миль вокруг Парижа не осталось ничего, чем можно было бы прокормить его голодных солдат, легко догадаться, что он был вынужден разграбить для этой благородной цели следующие пятьдесят миль, что он и сделал. Однако войска не были в должной боевой готовности, если принять в соображение, с каким врагом им предстояло встретиться. Большая часть армии принца состояла из национальной гвардии; среди всеобщего подъема, по призыву "La patrie en danger" {Отечество в опасности (франц.).} люди были просто вынуждены вызваться воевать добровольцами, и его величество, жаждавший по возможности сократить количество ртов в осажденной столице, охотно принял их услуги. Говорят, он нарочно выслал против врага наиболее прожорливые батальоны из гражданских сил, а именно, в составе бакалейщиков, крупных банкиров, адвокатов и т. п. Их расставание с семьями являло собой душераздирающее зрелище. Они очень хотели бы взять назад свое добровольное желание, но их уже окружили роты суровых ветеранов и ст роем вывели за городские ворота, которые тут же захлопнулись; таким образом, они поневоле вынуждены были двигаться дальше. Главнокомандующий национальной гвардией, Одиллон Барро, пока у него в седельной сумке была бутылка коньяку и порция сосисок, необычайно храбрился. Его красноречие так неотразимо действовало на войска, что, встреть он врага, покуда его припасы не иссякли, исход сражения был бы совсем иным. Но за первый же дневной переход он расправился и с сосисками, и с коньяком, после чего стал мрачен, молчалив и совершенно уже пал духом.
На живописной равнине близ Тура, у берегов серебристой Луары, армии расположились одна против другой, приготовившись к битве, которой суждено было оказать решающее влияние на судьбы Франции. Стоял прохладный мартовский день. Боевой опыт сразу подсказал доблестному Немуру, как лучше всего использовать вверенную ему армию, - он выстроил национальную гвардию, расположил артиллерию в несколько эшелонов, а кавалерию поставил в каре на правом и левом фланге, сосредоточив всю массу гаубиц за головной колонной. Ветеранов он поставил позади национальной гвардии - это был прозрачный намек Одиллону Барро (который, схватившись за живот, хотел было удалиться под предлогом сильного недомогания), что регулярные войска поднимут на штыки национальную гвардию, если та отступит хоть на пядь: после чего их генерал, сильно побледнев, покорно поплёлся на место продолжая держаться за живот. Его люди заметно пали духом; всю ночь они валялись на голой земле; с тоской вспоминая о своих тёплых домах и уютных ночных колпаках на Рю-Сент-Оноре. Накануне им посчастливилось случайно встретить в Туре стадо баранов и гурт быков; но что значило все это по сравнению с разносолами у Шеве или с тремя блюдами у Вефура. Они уныло жарили бифштексы и отбивные котлеты мрямо на шомполах и так скоротали эту ужасную ночь. Армия Генриха расположилась напротив них в общем с большими удобствами. Славные кавалерийские полки нашли деревню, где разместились не без комфорта, выгнав хозяев в сараи, а пехота Дженкинса завладела кухнями и чердаками. Ирландская бригада, привыкшая ночевать под открытым небом, разместилась прямо на картофельном поле и всю ночь вразнобой распевала песни на стихи Мура. Кроме регулярных и нерегулярных войск, при армии было около трех тысяч священников и аббатов, вооруженных бичами и распевающих самые печальные псалмы: пока, однако, эти достопочтенные люди, сильно мешали, и нисколько не помогали действиям регулярных сил.
Трогательно было видеть поутру перед битвой, с какой прытью полк Дженкинса вскочил при первом же ударе колокола и как эти воины (вот ведь честные ребята!) раболепно старались услужить своим французским союзникам. Пример подал сам герцог, собствернноручно начистив до блеска сапоги Генриха. В половине одиннадцатого, откушав кофе, блестящие воины из кавалерийского полка были в полой боевой готовности; их трубы заиграли сигнал "по коням", знамена зареяли на ветру, воротнички сорочек были безукоризненно накрахмалены, и весь воздух вокруг насытился ароматами их помады и надушенных носовых платков.  Дженкинс удостоился чести подержать стремя Генриху. "Мой верный герцог! - сказал принц, дернув его за аксельбант. - Ты всегда на своем месте". - "Здесь, как и на Веллингтон-стрит, государь", - ответствовал герой, густо покраснев. А принц обратился к своей кавалерии с подобающей случаю речью, в которой не поскупился на упоминания о лилиях, святом Людовике, Баярде и Генрихе Четвертом. "Эй, знаменосец! - так заключил принц свою речь. - Разверни мое знамя. Благородные французы, король сегодня сам поведет вас в бой!"
Потом, повернувшись к принцу Бэллибеньонскому, который всю ночь пил коньячный пунш с принцами Донне-гальским и Конне-марским, он молвил: "Принц, Ирландская бригада побеждала во всех сражениях, какие знает история Франции, - мы не посягнем на ваше право победить и в этом. Прошу вас с вашей бригадой начать атаку". Склонив голову так низко, что зеленые перья его шлема смешались с гривой шотландской лошадки, на которой он сидел, ирландский принц рысью пустился прочь, сопровождаемый своими адъютантами, которые ехали на таких же умопомрачительных серых лошадках, которыми снабдил их торговец в Нанте под общий вексель сроком на три месяца, подписанный ими и самим принцем. Отважные сыны Эрина предусмотрительно спали до последней минуты, окопавшись среди картофельной ботвы, но разом вскочили, услышав призывный клич своего возлюбленного вождя. Туалет их был делом одной минуты - стоило им только встряхнуться, и всё готово. Быстро построившись, они двинулись вперед во главе со своими генералами, которые, пустив своих скакунов пастись, предусмотрительно решили сражаться в пешем строю. За ними следовала развернутой колонной английская пехота, предводительствуемая славным Дженкинсом, который шел впереди, сохраняя полнейшее самообладание и куря манильскую сигару. Кавалерия следовала на правом и левом фланге, готовая действовать понтоном, эшелоном и рикошетом, в зависимости от обстановки. Принц ехал позади, окруженный своим штабом, который целиком состоял из епископов, архидьяконов и аббатов; а следом ехало все остальное священство, распевая под завывания труб и тромбонов латинские песнопения преподобного Франциска О'Магонского, недавно канонизированного церковью под именем святого Франциска Коркского.
И вот выступили первые эшелоны обеих враждующих армий - Орлеанская национальная гвардия и Ирландская бригада. Белые пояса и пухлые животы гвардейцев представляли собой устрашающее зрелище: но внимательный наблюдатель не преминул бы заметить, что лица их были гораздо белее поясов, а длинный ряд штыков заметно дрожал. Генерал Одиллон Барро, с огромной, как тарелка, кокардой на голове, пытался произнести речь; однако можно было различить лишь некоторые слова: honneur, patrie, Francais, champ de bataille {Честь, отчизна, французы, поле битвы (франц.).}, но генерал был мертвецки пьян и, как видно, чувствовал себя куда лучше в палате депутатов, чем на поле боя. Принц Бэллибеньонский, ко всеобщему удивлению, вообще не произнес речи. "Ребята, сказал он, - мы довольно поговорили на хлебной бирже, теперь надо перейти от слов к решительным действиям". Уроженцы Зеленого острова ответили громовым "ура", от которого ужас преисполнил жирные груди французов.
- Господа национальные гвардейцы, - сказал принц, снимая шляпу и кланяясь Одиллону Барро, - не будете ли вы столь... э-э... столь любезны первыми открыть... а-агонь!
Он сказал это потому, что те же слова были сказаны при Фонтенуа, но главное - потому, что собственные его люди были вооружены только дубинками, и открыть огонь им было просто не из чего. Однако это предложение крайне не понравилось национальным гвардейцам: ибо, хотя они прекрасно выполняли мушкетные упражнения, стрельбу они любили меньше всего на свете, - грохот, отдача приклада, запах пороха были им категорически не по вкусу.
- Мы не будем стрелять, - вдруг заявил Одиллон Барро, вальяжно поворачиваясь к полковнику де Болвану и его линейному полку, который выстроился позади национальной гвардии.
- В таком случае задайте-ка им жару штыками, - без паузы сказал полковник, страшно выругавшись. - Вперед, corbleu! {Черт подери! (франц.).}
В этот миг с дикими криками и самым ужасающим воем, какой только слышал свет, национальная гвардия у всех на глазах сломя голову ринулась на врага. Дело в том, что каждый из солдат линейного полка, стоявшего позади них, заранее выбрав себе жертву, по команде ткнул штыком между фалдами мундира стоявшего перед ним национального гвардейца, именно поэтому воины-гвардейцы ринулись вперед со столь невероятной быстротой на удивление самим себе.
Ничто не могло противостоять могучей стремительности сего гениального маневра. Он вмиг разметал Ирландскую бригаду, как ветер - солому. Принц Бэллибеньонский едва успел проткнуть Одиллона Барро шпагой, как его самого уже умчал этот поток. Ирландцы мгновенно рассыпались во все стороны и бежали без остановки двадцать миль по радиусу. Принцы Донне-гальский и Конне-марский были взяты в плен; но хотя они предложили в качестве выкупа векселя на сто тысяч фунтов сроком на три месяца, их предложение было решительно отклонено, и принцев отправили в тыл; когда принц Немурский узнал, что это ирландские генералы, у которых его подчиненные, взявшие их в плен, отобрали всю наличность, приказал накормить их плотным завтраком и ещё дал им денег взаймы полные карманы. Как щедры люди, когда им улыбнется счастье!
Принц Орлеанский был восхищен героизмом своей национальной гвардии и преисполнился уверенности в победе. Он отправил в Париж нарочного с коротким сообщением: "Мы встретили врага возле Тура. Национальная гвардия блестяще выполнила свой долг. Армия претендента обращена в бегство. Vive le Roi!" {Да здравствует король! (франц.).} Не приходится сомневаться, что это послание появилось в "Журналь де Деба" и редактор, который утром того же дня называл Генриха V "величайшим принцем и августейшим изгнанником", мгновенно переименовал его в убийцу, наемника, вора, головореза, жулика, прохвоста и даже окаянного бандита.
____________
В это самый неловкий момент Хроникёр опять почесал репу, и зритель снова оказался в знакомом нам уже пруду. Знаком также нам и дом сестры депутата, её сын Сюрэ только что расстался со страховым агентом, который оказался его давним знакомым, тот всучил ему бумаги для страхования жизни. Входит его мама, Коро, потрясая страховкой, и начинает отчитывать сына за мягкотелость, отсутствие характера.
_______________
«Сын мой, эти попрошайки и вымогатели до того уже надоели, что и сказать тебе не могу.»
«Мама, если он так вам неприятен, зачем же вы дали ему на прощание корзинку фруктов его малым детям?»
«Я это сделала из вежливости, вот и всё. Но я ничего не понимаю, только вижу, что этот бродяжака зачем-то хочет втереться в наш дом.  Пронюхал через газету, что ты вернулся, и вот он уже здесь. Ты так причудливо всё толкуешь… А ведь мир совсем другой.»
«Вы, Мама, не понимаете, какие это хорошие существа, мои бывшие сослуживцы, какая чистая у них душа. Мы вместе пережили плен. А вы презираете это несчастное существо, только за то, что человек этот сирота, нищий, пусть по случайности нет у него сейчас работы, так что, его уже сразу надо презирать? Вы обращаетесь с таким существом даже не как с лягушкой, а просто как с пылью земной. Вы только на словах такие добрые! Я говорю о так назывемых простых народах, В нашем пруду стоит только рот раскрыть, чтобы заговорить о правах этих несчастных не по их вине народов, как тут же со всех сторон закричат – «Ты Красный! Конченый красный!» А я всего лишь желаю им счастья. Я вижу проблемы красных лягушек, и я не считаю их идеологию идеальной, но всё же они думают о счастье простого народа, и кроме них никто на Земле этого не делает. Понимаешь, мама? А это самое важное. Никто не имеет права жить хорошо за счёт других. И у меня есть догадки, что вы, мама, из самых добрых побуждений, на меня доносите властям. Сообщаете мои контакты. Это так? Вы молчите, понятно.»
        (Подходит к окну, кричит в сад: «Кэро-тян, выходи!»)
«Сюрэ? Она здесь? Зачем? Ей же отец запретил здесь появляться. А с тобой что стало, сын мой?»
«Мама, не беспойтесь, клянусь, я не стал красным. В плену я работал переводчиком, и мне приходилось иногда кричать вместе со всеми: «Да здравствует Пруд Красных лягушек!» или «Долой всех антидемокристов!» Да. У них так было принято. И я не мог отказаться, эт о как если бы я здесь, у себя дома, отказался здороваться с другими зелёными лягушками.»
«У тебя всегда были какие-то причуды.»
      (Коро огорчена; она уходит Сюрэ разговаривает сам с собой, он не видит, что мать ушла.)
«Да, есть немного. Я всегда восхищался народными массами. Но всегда почему-то стоял в стороне. Я хочу идти своим путём. Если увижу камень на пути, я уберу его, если мне встретися нищий, я поделюсь с ним едой… Ложь надо исправлять, а истину – защищать, но я до сих пор – всего лишь рядовая зелёная лягушка, так и умру рядовой зелёной лягушкой. Яне хочу быть лидером, записным политиком, депутатом. Нет у меня ни сил, ни желания противостоять могучим волнам подводных течений истории. Нет!?»
     (Незаметно из водорослей появляется Кэро и бросает в Сюрэ камешек. Подбегают друг другу.)
«Папа тоже со соими друзьями-депутатами всё время что-то обсуждают. Я не всегда понимаю, о чём именно они говорят, так всё запутано.»


ГЛАВА ШЕСТАЯ.
О том, что поделывал принц Жигало
Принц-то наш слегка ленился,
Впрочем, кто ж из них трудился?
 
   Ну и вот, Жигало, племянник нынешнего короля Пафлагонии, пока этот юноша мог наряжаться в красивые камзолы, скакать на горячем коне, позвякивать в кармане деньгами, а главное — их тратить без счета на карамель и жвачку, он не сильно горевал о потере трона, ибо от природы был беззаботен и не чувствовал никакого интереса ни к политике, ни к наукам, ни, тем более, к искусствам. Наставник его не изнывал от трудов, и со временем превратился в такого же лентяя, как и его ученик. Жигало не учил математику и древние языки, и лицо лорд-канцлера Пафлагонии Пропедантуса вытягивалось все больше и больше из-за того, что никак не удавалось засадить Его высочество за пафлагонские законы и конституцию! Тем не менее, это был весьма спортивный молодой человек, так что королевские егери и лесничие находили принца весьма способным в их делах; танцмейстер расхваливал его за редкое усердие и изящество на балах; лорд-попечитель бильярдной пел дифирамбы его ловкости в манипуляциях с кием, и ему вторил главный смотритель теннисного корта; а учитель фехтования, гвардейский капитан, доблестный служака граф Атаккуй, утверждал, что с той поры, как он пропорол мундир понтийского полководца, грозного Пузырьюса, никогда еще не встречал он человека, столь искусно владеющего шпагой, как наш юный принц.
   Итак, наш принц и принцесса частенько в обнимку прогуливались по дворцовому саду, и Жиголо, как истинный кавалер, всякий раз при встрече целовал ручку Анжелике. Во-первых, они были кузен и кузина, то есть, родственники; во-вторых, тут же рядом незаметно гуляла сама королева (ее не видно, она обычно пряталась за деревом), а королева очень желала, чтобы Жигало с Анжеликой поскорее поженились; того же хотел и он сам, да порой, и принцесса Анжелика была не прочь вообразить себя женой красавчика Жигало: она считала кузена смелым, красивым и добрым, но, как все знают, что важно, она сама была на редкость умна и учена, а наш герой слыл неуч-неучем, да и не больно-то был речист. Как же так случилось, что дружба их однажды пошла врозь?
Как принцесса все забыла
И кузена разлюбила.

   Если они смотрели на звезды, разве мог Жигало рассказать ей что-либо новое о небесных телах? И вот однажды теплым вечером, когда молодые люди молча стояли на балконе, Анжелика вдруг восторженно объявила:
   — А вон там Медведица!
   — Где?! — вскричал Перекориль. — Не пугайтесь, Анжелика! Будь здесь хоть дюжина медведей, я перебью их всех в один миг, они вас не тронут!
   — Ах, что за глупое создание! — проговорила Анжелика. — Право, вы очень добры, кузен, только вот умны не очень-то. Я имела в виду созвездие Большой Медведицы. Оно, как видно, вам не знакомо.
   Если они любовались цветами, юноша выказывал полное незнание ботаники, а про учёного Линнея он даже подумал, что это рыба из семейства линёвых. Если мимо пролетали бабочки, принцу тоже было нечего сказать: в энтомологии он смыслил не больше, чем в алгебре. А в алгебре вообще ни бум-бум. Так что, как ни нравился красавчик кузен принцессе, она всё же в душе своей глубоко презирала его за полное невежество. Однако она немало переоценивала свою собственную ученость, но самомнение свойственно многим людям. Именно поэтому, когда рядом не было никого другого, общество кузена вполне устраивало Анжелику, а вот на людях она его несколько стеснялась.
    Король Храбус был слаб здоровьем и вдобавок охоч до яств, которые готовил его французский повар Акулинер, так что ему не сулили долгих лет жизни. Но одна мысль о возможной кончине Храбуса повергала в ужас его хитрейшего первого министра, а ещё и коварную старую фрейлину. «Когда принц Жигало женится на кузине и сядет на престол, — думали наедине и даже тайно делились друг с другом Развороль и графиня Спуску.NET, - хорошенькая участь нас ждет — ведь мы его частенько обижали. Ясное дело, мы тут же лишимся тёпленького места». Всем было понятно, что в таком случае Фрейлине придется отдать все драгоценности, кружева, кольца, табакерки и часы, принадлежавшие матери Жигало, а Развороль вынужден будет вернуть двести семнадцать миллионов, и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч фунтов, и еще четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов, которые завещал принцу его возлюбленный покойный родитель, не зная, что денежки эти тут же осядуд в карманах его министра.
   Итак, эта сиятельная дама и важный премьер-министр ненавидели юношу за причиненное ему же зло, и оба лжеца, как это в таких случаях бывает, без устали измышляли про бедняжку обманутого принца разные небылицы, чтобы восстановить против него короля, королеву, а также их дочь: будто принц такой неуч, что слово «Храбус» пишет через «з», а слово «Анжелика» — через два «л»; за обедом он выпивает бочку вина; день-деньской торчит с грумами на конюшне; задолжал кучу денег галантерейщику и пирожнику; засыпает на службе в церкви, но зато готов без конца играть в карты с пажами. Королева тоже любила перекинуться в картишки, а король сам засыпал в церкви и не знал меры в еде и питье; и, если Жигало не доплатил где-нибудь за сласти жвачку, так ведь и ему кое-кто был должен двести семнадцать миллионов, и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч фунтов, и еще четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов. С кем поведёшься, от того и наберёшься, как говорится.
Если на сердце кручина,
Знай — бессильна медицина!

   Все эти наветы не пропали даром для принцессы Анжелики, и она вдруг стала как-то холодно поглядывать на кузена, потом и вовсе принялась смеяться над ним, публично вышучивать его глупость, и даже стала издеваться над его вульгарными знакомствами и так безжалостно третировать его на придворных балах, пиршествах и других праздниках, что бедняга принц от сильной тоски слег в постель и послал за доктором. У его величества короля Храбуса были свои причины не любить племянника; и, если кто из вас по наивности этого не понял, пусть прочтет (конечно, с разрешения заботливых родителей) пьесу Шекспира, где рассказано, отчего король Джон недолюбливал принца Артура. Что до венценосной, но забывчивой тетки Жигало, то ее родственные чувства определялись поговоркой: с глаз долой — из сердца вон. Покуда она могла играть в карты и принимать гостей, ее больше ничего не занимало.
   Наверно, подобные клеветники (не будем называть их имен, так как всякое упоминание ведёт к переизданию, а зачем же способствовать размножению таких негуманных особ?)) были бы рады, если бы Плати-Глотай, королевский лекарь, извел насмерть несчастного принца, но сколько тот ни пичкал его снадобьями, которые в больших количествах совсем не полезны для организма, сколько ни пускал ему кровь, кончилось все лишь тем, что юноша, пролежав в постели несколько месяцев в полнрой изоляции, стал тощим как щепка, но при этом всё же остался жив.
   Пока он мучился, то есть лежал на излечении во флигеле, к пафлагонскому двору прибыл знаменитый художник по имени Томазо Лоренцо, придворный живописец соседнего короля — повелителя Понтии. Томазо Лоренцо рисовал всех придворных, и все были довольны своими портретами; ведь даже графиня Спуску.NET выглядела у него прелестной и очпень молодой, а желчный Развороль — вполне добродушным румяным малым.
Живописец, льстя безмерно,
Сам в душе смеялся, верно!

   — Художник чрезмерно льстит заказчику, — говорили иные.
   — Совсем нет! — возражала принцесса Анжелика. — Ну кто из вас в силах польстить мне? По-моему, он даже не передал всей моей красоты и наполовину. Терпеть не могу, когда люди не ценят талант, и надеюсь, что мой милый папенька непременно наградит Лоренцо рыцарским Орденом Огурца.
   И хотя придворные утверждали, что смешно ее высочеству у кого-то учиться живописи, — так прекрасно она сама рисует, — все же принцесса Анжелика решила взять пяток уроков у Лоренцо, и, пока она у него занималась, ее рисунки были чудо как хороши. Часть их была напечатана в «Дамском календаре», остальные проданы по высокой цене на благотворительном базаре. Разумеется, на каждом рисунке стояла ее подпись, тем не менее, нетрудно догадаться, что это было делом рук того самого хитреца живописца.
   Однажды Лоренцо показал принцессе портрет стройного белокурого юноши в доспехах, чьи прекрасные синие глаза глядели печально и загадочно.
   — Кто это, любезный синьор Лоренцо? — осведомилась принцесса.
   — В жизни не видывала подобного красавца! — подхватила графиня Спуску.NET, с лисьей повадкой незаметно пристроившись рядом.
   — Это портрет нашего юного монарха, ваше высочество, — отвечал живописец, — его высочества Обалду, наследного принца Понтийского, герцога Необозримии и маркиза Дремурии, кавалера Большого Креста почетного Ордена Тыквы. Этот орден блестит на его благородной груди, он получен его высочеством от августейшего родителя, Его величества Заграбаста Первого, за отвагу, проявленную им в битве при Тиримбумбуме, где Его высочество собственноручно сразил повелителя Дылдии и еще двести одиннадцать великанов из двухсот восемнадцати, составлявших лейб-гвардию этого князя. Остальных рассеяло бесстрашное понтийское войско после отчаянной схватки, в которой наши понесли большой урон.
   -  Ах, что за принц! — подумала Анжелика. — Как храбр, невозмутим и при этом так молод, — настоящий герой!
   — Его ученость не уступает доблести, — продолжал придворный живописец. — Он в совершенстве знает все языки мира, восхитительно поет, играет на всех инструментах, сочиняет оперы, которые тысячу раз подряд идут на сцене нашего королевского театра; однажды он даже танцевал в Пармезанском балете перед своими августейшими родителями и был до того хорош, что от любви к нему умерла на месте от приступа сердечной слабости его кузина, прелестная дочь повелителя Керсии.
   — Но отчего же он не женился на этой бедной принцессе? — со вздохом надежды спросила Анжелика.
   — Они состояли в близком родстве, ваше высочество, а церковь запрещает подобные браки. К тому же августейшее сердце нашего славного принца уже было занято.
   — Кем же? — не отставала не в меру возбужденная Анжелика.
   — Я не вправе назвать имя этой особы, — тихо ответил живописец.
   — Тогда хоть скажите, с какой буквы оно начинается, — попросила Анжелика, и сердце ее учащенно забилось.
   — Угадайте сами, ваше высочество, — предложил Лоренцо.
   — С «Я»? — спросила Анжелика.
   Художник ответил, что нет; тогда она назвала «Ю», потом «Э», потом «Ш» и так перебрала почти весь алфавит.
   Когда она дошла до «Г» и все не могла угадать, ею овладело сильнейшее волнение; когда назвала «В» и тоже услышала «нет», взволновалась еще пуще, и лицо её стало пунцовым, как раскалённая жаровня, а когда назвала «Б», и «Б» тоже оказалось не той буквой, она воскликнула:
   — Спуску.NET, поскорее подайте мне флакон с нюхательной солью! Иначе я… я…
   А потом, уткнув прелестное личико в плечо ее сиятельства, еле слышно прошептала: «Значит с буквы «А», да, синьор?»
   — Угадали, ваше высочество. И хотя, повинуясь приказу своего юного повелителя, я не смею назвать вашему высочеству имя той принцессы, которую он любит нежно, страстно, преданно, восторженно, я всё же могу показать вам ее портрет! - провозгласил лукавец.
   И он подвел принцессу к золоченой раме, и отдернул висевший на ней занавес.
   Подумать только — это было зеркало! Анжелика, громко ахнув, увидела в нем себя. Она не упала в обморок только потому, что её вовремя подхватил на руки сам художнтк Лоренцо.
Все принцессы и графини,
Право, краше на картине.

____________Взволнованный Хроникёр как раз в эту минуту высоко поднял над головой руку с пером, взмахнул им и приняслся писать свои исторические хроники дальше. ______________

«VI. Англичане под началом Дженкинса творили чудеса. Но принц не учел, что позади обращенной в бегство Ирландской бригады есть еще эшелон английских войск. В пылу схватки, радостные и раскрасневшиеся, пыхтя и отдуваясь после быстрого бега и забыв в упоении победой пустячные уколы штыков точно в пятую точку, погнавшие их в стремительную атаку, победоносные гвардейцы вдруг наткнулись на войско Дженкинса. Они тут же внезапно остановились, сбившись в кучу, как стадо баранов.
"За мной, мои солдаты, вперед, на врага!" - с этими памятными словами на устах герцог Дженкинс, взмахнув своим жезлом, указал в сторону противника, и дюжие сыны Англии с оглушительным криком ринулись вперед! Валились наземь плюмажи и треуголки, за ними повалились капралы и капитаны, бакалейщики и портные под ударами дреколья неукротимых английских пехотинцев. "За Дженкинса, за Дженкинса!" - взревел герцог, нанося удар, которым перебил орлиный нос знаменитого астронома майора Араго. "Святой Георгий да хранит Мэйфэр!" - кричали его сторонники, густо устилая свой путь трупами. Ни один из национальных гвардейцев не ушел живым; все они падали как снопы в жатву.
- А ведь эти желтоплюшевые англичане, право, храбрецы, - сказал принц Немурский, наблюдая за ними в театральный бинокль. - Жаль, что все они будут изрублены в какие-нибудь полчаса. Баклажан! Ведите своих драгун и немедлернно уничтожьте их!
- Вспомните Ватерлоо, ребята! - крикнул полковник Баклажан, подкручивая свои лихие усы, и тысяча клинков сверкнули в воздухе, - это отважные гусары приготовились атаковать англичан.
Рослый Дженкинс, который, опираясь на свою дубину, созерцал опустошение на поле битвы, мгновенно угадав вражеский маневр. Его солдаты были по самую макушку поглощены главным делом любой войны – делом очищения карманов повержернных национальных гвардейцев, и успели уже неплохо поживиться, когда великий герцог, достав из кармана колокольчик (в его войске он заменял сигнальную трубу), быстро собрал своих рассыпавшихся по полю воинов. "Возьмите мушкеты национальных гвардейцев, приказал он. - Они повиновались. - Постройтесь в каре и будьте готовы отразить кавалерию!" Когда подоспел полк Баклажана, его встретило каре, ощетинившееся штыками, за которыми надежно укрылись бравые британцы.
Полковник не стал даже пытаться прорвать этот огромный четырехугольник. "Стой!" - приказал он своим людям.
"Огонь! - возопил Дженкинс с быстротой молнии; но поскольку ружья национальных гвардейцев даже не были заряжены, выстрелов, разумеется, не последовало. Гусары язвительно расхохотались, повалившись тут и там, на землю, но атаку, однако же, не возобновили и, завидев по соседству кавалерию легитимистов, радостно приготовились напасть хотя бы на них. Судьба этих салонных рыцарей, благоухающих на всю округу лучшим парфюмом, была решена мгновенно. Полк "Полевые цветы" сразу бросился врассыпную перед гусарами Баклажана; драгуны из "Розовой воды", пришпорив своих кровных рысаков, умчались с такой скоростью, что даже лучшей вражеской кавалерии было за ними не угнаться; уланы полка "Одеколон" все как один свалились в обморок, откинув сандали и уткнувшись носом в траву, на которую заранее побросали свои белоснежные платки с фамильными вензелями; так кавалеристы Баклажана, развивая наступление, легко добрались до самого принца и его адъютантов, но тут, по случаю, подоспели духовные лица, отважно окружив национальный стяг, и под завывания фаготов и труб так громко и с больштим чувством заголосили свои псалмы, анафемы и отлучения, что кони Баклажановых драгун в испуге шарахнулись в сторону с таким диким храпом, что теперь уже самые храбрые воины обратились в бегство. Как только они повернули назад, вандейские стрелки дружно открыли огонь по их задам и скоро обездвижили их всех до одного: вот упал сам отважный Баклажан; рухнул наземь и его майор, бестрепетный, хотя и малорослый Корнишон; Артишок был ранен a la moelle {в позвоночник (франц.)}, ну и, конечно, жена свирепого Огурца также стала в тот роковой день безутешной вдовой. Да упокоятся в мире души этих лютых храбрецов! В поражении или победе, где может найти солдат более достойное место упокоения, чем славное поле кровавой битвы? Лишь немногие совсем павшие духом кавалеристы из разгромленного полка Баклажана кое-как добрались под покровом ночи до Тура. А ведь только накануне они выехали оттуда, тысяча сплоченных и исполненных боевого духа воинов, направлявшихся конкретно за победой!
Зная, какое сокрушительное оружие являет собой штык в руках британца, бесстрашный Дженкинс решил немедленно развить свой успех и обрушил на легкую пехоту де Болвана (которая теперь оказалась прямо перед ним) холодное оружие. Французы дали залп, одна пуля угодила в кокарду Дженкинса, но скрестить оружие так и не пришлось. "Француз умирает, но не сдается", - сказал де Болван, отдавая свою шпагу, а весь его полк, весь до единого, был изрублен, растоптан или взят в плен. Кровь англичан взыграла ещё больше в этой горячей схватке. Их боевые ругательства становились всё более ужасными; их храбрость стала беспредельна. "Вперед! Вперед!" - хрипло кричали они; но тут путь им преградил второй полк, однако и он был также раздавлен, искрошен в свирепой, сокрушающей схватке.
"За Дженкинса! За Дженкинса! - по-прежнему ревел отважный герцог. - Святой Георгий да хранит Мэйфэр!" Английские пехотинцы по-прежнему издавали свой ужасающий боевой клич: "Ура, ур-ра-а!" И мчались всё вперед и вперёд. Они истребляли один полк за другим, пока наконец французские войска, напуганные одним видом наступающих воинов, в страхе не обратились в бегство с отчаянными воплями «Ни шагу назад!». И не было силы в мире, способной в этот момент заставить их изменить этому призыву. Собрав вокруг себя горстку отставших пехотинцев, Немур решился на последнюю отчаянную попытку. Но тщетно: колонны сошлись, и в следующий миг всесокрушающая дубина герцога Дженкинса выбила жезл из руки принца Орлеанского; этим же оружием были перебиты ноги его коня. Заржав в предсмертной агонии, благородное животное рухнуло наземь. Рука Дженкинса мгновенно схватила летящего наземь принца за шиворот, и, если б он тотчас не пролепетал: "Je me rends!" {Сдаюсь (франц.).}, - то немедленно задохнулся бы в этой ужасной хватке.
Так, триста сорок два знамени, семьдесят девять полков, личные вещи солдат и офицеров, снаряжение и денежные ящики попали в руки победившего герцога. Дженкинс доблестно отомстил за поруганную честь древнего Альбиона; и когда он лично вручал шпагу побежденного Немура принцу Генриху, тот уже подъехал на место сражения, принц прослезился, бросился к нему на шею и сказал: "Герцог, я обязан короной своему святому покровителю и вам лично, Дженкинс".
Это была поистине славная победа: но чего не сделает английская доблесть? Принц Немурский отправил в Париж короткое послание, гласившее: "Государь, все потеряно, кроме чести", - после чего был препровожден в тюрьму; и, несмотря на ходатайства пленившего его Дженкинса, вряд ли с ним обращались почтительно. Духовенство и дворянские полки, которые вернулись, когда сражение закончилось, требовали, чтобы принца расстреляли на месте, и громко роптали против cet Anglais brutal {Этого английского скота (франц.).}, который заступился за пленника. Генрих V даровал принцу жизнь; но, несомненно, введенный в заблуждение своими благородными и духовными советниками, обращался со славным английским герцогом подчеркнуто холодно и в тот вечер даже не пригласил его к ужину.
"Ну что ж! - сказал Дженкинс. - Я отлично поужинаю со своими веселыми друзьями". И в самом деле, в тот день были ограблены примерно двадцать восемь тысяч человек, и англичане, получив львиную долю добычи, имели полную возможность веселиться от души. Всех пленных (25403) без труда заставили надеть белые кокарды. У большинства этот знак верности уже был наготове, зашитый в фланелевые жилетки, где, по их клятвенным заверениям, они носили их с самого 1830 года. Этому вполне можно поверить, что мы и не преминем сделать; а принц Генрих был слишком расчетлив или слишком благодушен в минуту победы, чтобы усомниться в искренности клятв своих новых подданных, и милостиво пригласил полковников и генералов к своей трапезе. Наутро было оглашено воззвание к обеим объединившимся армиям.
"Верные солдаты Франции и Наварры, - провозгласил принц, - святые даровали нам великую победу - враги нашей веры повержены, лилии вернулись на родную почву. Вчера в одиннадцать утра армия под моим командованием, несмотря на троекратное численное превосходство противника, вступила в бой с армией, предводительствуемой его светлостью принцем Немурским. Однако моя верная кавалерия и дворяне сравняли силы. Полки "Флердоранж", "Полевые цветы" и "Одеколон" покрыли себя неувядаемой славой: они изрубили многие тысячи врагов. Их доблести умело споспешествовала храбрость духовных отцов: в минуту опасности они сплотились вокруг моего знамени и, сменив посох на шпагу, показали, что поистине принадлежат к воинствующей церкви. Мои верные ирландские друзья вели себя с подобающим героизмом, - но к чему вдаваться в подробности, если каждый выполнил свой долг? Как упомнить действия отдельных людей, если все вели себя как герои?"
___________На этом месте совсем запутавшийся в логике событий Хроникёр опять неловким движением руки сбил ход Часов Времён… Слышно громкое кваканье лягушек, Зелёный свет прожектора выхватывает из темноты фигуру Сюрэ, который возвышается на кафедре для свидетелей. Он читает по бумажке: ____________

«Я, свидетель Сюрэ, клянусь, что буду говорить истинную правду, ничего не утаю и ничего не прибавлю.»
(В зале подымается шум: «Тише вы!», «Мошенник!», «Жулик!», «Красная лягушка!», «председатель – шляпа!» На сцене становится светло, круглые стебли батата образуют настоящую колоннаду. На председательском месте сидит господин Гуу. Недалеко от Сюрэ сидит член Отряда союза борьбы за…». Почти все остальные места заняты депутатами. Председателя подозревают в том, что раньше он был следователем и вёл допросы. Итак, Господин Гуу начинает свою речь.)
«Итак, я спрашиваю обвиняемого… то есть нет, свидетеля Сюрэ… Зачем вы поместили в газете своё опровержение?»
«Я хотел сообщить правду, потому что в газете написали чушь.»
«Какая ещё правда? Что вы имеете в виду? Правда это то, что написала официальная газета, не так ли?»
«Ну, знаете ли… Я написал в своей статье совсем другое, что это был перевод чужого текста. Но то, что напечатала газета, это полная чушь. Я таких фраз не писал, не было их и том тексте, который я переводил.»
«Есть ряд обстоятелдьств, и вы, Сюрэ, должны это понимать. Это не просто правка текста.»
«Я всего лишь переводчик, я не говорил слов, которые мне приписывают, я их просто перевёл на язык зелёных лягушек».
«Сюрэ! А может кто-то посоветовал вам это сделать?»
«Голоса в зале: «Хватит вилять, красная сволочь!»
«Повторите эти слова для суда. Только кратко, Сюрэ!»
«Зачем, господин Гуу?»
«Тогда скажу я. 15 октября прошлого года в лагере для военнопленных в Пруду Красных Лягушек начальник лагеря перед лицом военнопленных зелёных лягушек заявил: «С вашей Родины, из Пруда Зелёных Лягушек пришло сообщение от партии Капури: просьба не возвращать вас домой. Пока вы не перекраситесь в красный цвет!» Ну, был такой факт, отвечайте, Сюрэ.»
«Нет, господит Гуу, таких слов там не было сказано. 300 вновь прибывших пленных зелёных ляигушек стояли в строю, чтобы выслушать инструкцию красного начальника. Всё касалось исключительно быта в лагере – нельзя драться из-за постельного белья, нельзя квакать слишком громко, особенно ночью. И в заключение были даны указания, как уходить в зимнюю спячку, чтобы не проспать весну. Потом разрешили задать вопросы начальнику лагеря. Одна зелёная лягушка спросила: «Когда мы сможем вернуться в свой зелёный пруд?» Начальник красного пруда ответит так, что его могли понять по-разному. Поэтому я сначала повторю его слова на языке красных лягушек: «Это зависит от вас самих. Когда вы станете настоящими дэмокристами, тогда и вернётесь в свой Пруд. Партия Капури тоже на это надеется.»
«Хм… Сюрэ, вы помните, кто задал этот вопрос?»
«Нет, господин Гуу, я не помню этого. Я вообще видел этого лягушонка первый раз.»
«Ну что ж, тогда заслушаем других свидетелей, которые уже дали суду свои признания. И вот эти другие есвидетеди, утверждают, что начальник красных сказал, что партия Капури требует, а не надеется, как утверждаете вы. Сюрэ! Отвечайте кратко и точно: «уes» или «по».
«YES!», то есть, «ДА».
«Но почему же другие свидетели говорят другое? Они лгут?»
«Нет. Но… Простите! Это уже из области психологии. Они только что с фронта, взнервлены. Потому и придали невольную резкость словам, кторые услышали от начальника лагеря.»
«А тогда ещё один нюанс. Начальник лагеря ответил на наш запрос и сообщил, что от партии Капури вообще никаких заявлений либо комментариев не поступало. Что скажете, Сюрэ?»
«Ну, тут мне нечего ответить. Откуда я знаю, было такое псьмо от партии Капури или не было? Я же был простой переводчик, а не член штаба лагеря красных.»
«Вот что, Сюрэ, я заметил, что во время своей речи вы часто употребляете слово «они», говоря о пленных, как будто у вас есть какие-то особые првилегии. Как если бы речь шла о каких-то совсем чужих вам лягушках, а не о членах нашего общего Зелёного Пруда. Ведь вас освобождали от общих работ?»
«Да, но только когда надо было что-то срочно переводить.»
«Значит, вы общались с красными офицерами наедине и были более информированы, чем другие зелёные пленники?»
«Да, господил Гуу, это так. Но никаких льгот и привилегий я там не имел, клянусь вам.»
«Хорошо, Сюрэ, мы вам верим, потому что наш «first impression» от ваших ответов вполне положительный. Вы ведь старались наладить лагерный быт своих соплемеников, не так ли?»
«Да. Я старался…»
«Хм… Если заменить в ващем высказывании слово «старался» на «активно сотрудничал» с красными офицерами, что вобщем, близко по смыслу, то получится, что вы на данный момент – красный агент? Верно, Сюрэ?»
«Постойте… Это какая-то игра слов, приводящая к ложной логике. Что вы хотите этим сказать, господин Гуу?»
«Это вы, Сюрэ, первый заговорили о тонкостях языка. Вот и попались в свою собственную ловушку. Больше у меня вопросов к вам нет.»
«Да как вы можете так лукаво рассуждать?»
      (Встает член комиссии и прерывает выступление свидетеля.)
«У меня только один вопрос к свидетелю: Сюрэ, вы говорили, что в лагере все пленные разделись на два отряда – дэмокристы и антидемокристы. Вы демокрист или…?»
«Да, это так. Но настоящих дэмокристов там было совсем мало.»
«В наше время уже весь мир состоит из демокристов. Других просто нет. Вот я из партии дэмо-фри. Весь Пруд Красных Лягушек – чистые демокристы. Всех остальных уже давно съели французы. А значит, это понятие у всех имеет своё особое толкование?
«Думаю, что это так.  У красных это скорее капуризм.»
«Тэкс. Ну и вот, вы там были настоящим капуристом, раз старались, то есть активно сотрудничали с красными офицерами. И сами же обо всем нам здесь рассказали. То есть, вы сознались, что приехали сюда, именно так, завербовнным красным агентом. Вот вы и попались, Сюрэ.»
«Но это же чисто формальная логика! Когда я написал опровержение, я думал, что на этом всё и кончится. И вот оказалось, что с этими словами связаны другие, очень сложные обстоятельства, и сразу возникает множество новых вопросов, но мне очень бы не хотелось, чтобы мои слова были использованы в интересах какой-нибудь партийной группировки. А теперь я уже сам не понимаю, что здесь происходит. И главное – зачем всё это? В отряде демокристов всегда порядок, а в отряде антидемокристов быстро началось разложение, все друг с другом передрались и стали опускаться. Они не умели сплачиваться.»
«Стоп. Вот теперь всё окончательно прояснилось. Мои патриотические суждения вы назвали формальной логикой, то есть сознательно оскорбили должностное лицо во время суда.  Теперь нам всем очевидно, что вы, Сюрэ, конченая красная лягушка, и орудовали в лагере военнопленных, исключительно как красный агент. Вопрос, таким образом, сузился. А теперь обратимся к вашему дневнику. Там, наедине с собой, вы, конечно, не лжёте?»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой Жигало ссорится с Анжеликой
   Придворный живописец его величества короля Понтии вернулся во владения своего монарха и привез с собою множество набросков, сделанных им в столице Пафлагонии, зовется она Бломбодингой; но самым прелестным из всех его рисунков был портрет принцессы Анжелики, посмотреть на который сбежалось все понтийское дворянство. Король был так восхищен этой работой, что наградил художника Орденом Тыквы шестого класса, и отныне живописец стал сэром Томазо Лоренцо, кавалером Ордена Тыквы. В свою очередь, король Храбус прислал сэру Томазо рыцарский Орден Огурца, а также чек на крупную сумму в награду за то, что во время пребывания в Бломбодинге тот писал короля, королеву и цвет общества и очень вошел там в моду, к великой ярости всех пафлагонских живописцев, ибо теперь его величество частенько говаривал, указывая на портрет Обалду, оставленный сэром Томазо:
   — Ну кто из вас так нарисует?!
   Портрет этот висел в королевской гостиной над королевским буфетом, и Анжелика, разливая чай, всякий раз могла любоваться им. С каждым днем он казался ей все краше и краше, и принцесса до того приохотилась им любоваться, что нередко проливала чай на скатерть, а родители при этом подмигивали друг другу и, покачивая головой, говорили:
   — Ага! Дело ясное!
Молодые — все кокетки,
И принцески, и субретки.

   Меж тем бедный Жигало по-прежнему лежал больной наверху, у себя в спальне, хотя и глотал все противные микстуры, прописанные лекарем, как подобает послушному мальчику. Единственно, кто навещал принца — это маленькая Бетсинда, которая прибирала его спальню и гостиную, приносила ему овсяную кашу и согревала на ночь грелкой постель. Обычно служанка приходила к нему утром и вечером, и Жигало непременно спрашивал:
   — Бетсинда, а Бетсинда, как поживает принцесса Анжелика?
   И Бетсинда любезно отвечала:
   — Спасибо, ваша милость, всё прекрасно.
   Жигало вздыхал и думал, что, если бы заболела Анжелика, он навряд ли чувствовал бы себя прекрасно. Потом Жигало спрашивал:
   — А скажи, Бетсинда, не справлялась ли нынче обо мне принцесса?
   И Бетсинда ему отвечала:
   — Сегодня нет, ваша милость. — Или: — Когда я ее видела она была занята игрой на рояле. — Или: — Она писала приглашения на бал и со мной не разговаривала.
   Или еще как-нибудь ее оправдывала, не слишком придерживаясь истины, ибо Бетсинда была существом добрым, всячески желала уберечь больного принца от огорчения и даже однажды принесла ему с кухни вместо овсянки жареного цыпленка и желе, когда больной стал поправляться и доктор разрешил ему эти кушанья, при этом смущённо сказала, что желе и хлебный соус собственноручно приготовила для кузена сама принцесса. Это была, конечно, ложь, но согласитесь, такая милая…
   Услышав это, Жигало воспрянул духом и мгновенно почувствовал прилив сил; он проглотил без остатка все желе, обглодал цыпленка — грудку, ножки, крылышки, спинку, гузку и все остальное, — мысленно благодаря душечку Анжелику. А на другой день он почувствовал себя до того хорошо, что быстро оделся и сошел вниз; и тут встретил — кого бы вы думали? — саму Анжелику, которая как раз входила в гостиную. Все чехлы со стульев были сняты, шелковые занавеси отдернуты, с канделябров убраны покрышки, со стола унесено рукоделье и разные мелочи, а вместо них разложены красивые альбомы. Голова Анжелики была вся в папильотках, — словом, по всему было видно, что вскоре ожидаются гости.
   — Боже правый! — вскричала Анжелика. — Вы здесь и в таком платье! Что за вид!
   — Да, я сошел вниз, душечка Анжелика, и сегодня прекрасно себя чувствую, а все благодаря цыпленку и желе.
   — Какое мне дело до вашего цыпленка и желе! Ну что за неуместный разговор! — возмутилась Анжелика.
   — Так разве не вы их прислали, Анжелика, душечка? - проговорил смущнный Жигало.
   — И не думала! Нет, душечка, я была занята - готовила дом к приему его высочества принца Понтии, который спешит пожаловать с визитом ко двору моего батюшки.
   — Принца Понтии?! — ужаснулся Жигало. — Да, да, принца Понтии! опять передразнила его Анжелика. — Ручаюсь, вы и слыхом не слыхали об этой стране. Ну сознайтесь, что не слыхали! Даже, верно, не знаете, где она расположена, эта Понтия, на Красном море или на Черном.
   — Нет, знаю, на Красном, — ответил он, и тогда принцесса расхохоталась и сказала:
   — Вот дурачок! Ну как вас пускать в приличное общество? Вы так невежественны! У вас только и разговору, что о собаках да лошадях, вот и обедали бы лучше с драгунами моего отца. Ну что вы на меня так уставились, сэр? Ступайте оденьтесь получше, чтобы встретить принца, и не мешайте мне прибирать в гостиной.
Мало кто умеет жить,
Своим счастьем дорожить.

   — Ах, Анжелика, Анжелика, — промолвил несчастный принц. — Не ждал я такого! Вы говорили со мной иначе, когда в саду дали мне это кольцо, а я дал вам свое, и вы подарили мне по…
   Что он хотел сказать, мы так и не узнаем, ибо Анжелика тут же закричала в ярости:
   — Прочь, дерзкий нахал! И вы еще смеете напоминать мне о своей наглости! А что до вашего грошового колечка, так вот оно, сэр, ловите! — И она швырнула кольцо в окошко.
   — Но это же обручальное кольцо моей матери! — вскричал в отчаянии принц.
   — Мне все равно, чье оно! — не унималась Анжелика. — Женитесь на той, что подберет его, а я за вас ни за что не пойду! И верните мне мое кольцо, немедленно! Терпеть не могу людей, которые подарят что-нибудь и хвалятся! Есть один человек, тот подарил бы мне кое-что получше всех ваших подарков, вместе взятых. Подумаешь, колечко, да оно не стоит и пяти шиллингов!
Анжелика, коенчрно, не догадывалась, что подаренное ей кузеном колечко волшебное, что если его носит мужчина, в него влюбляются все женщины, а если женщина – то её любят все мужчины. Ее величество, мать Жигало, отнюдь не была красавицей и все же, пока носила это кольцо, вызывала у всех сплошное восхищение; а супруг ее, тот был прямо безумный от любви к ней! Когда же она призвала к себе сына и надела кольцо ему на палец, венценосный Сейвио заметно охладел к жене и перенес всю свою любовь на маленького принца. Остальные тоже любили его, пока он носил материнское кольцо; но, когда, еще совсем ребенком, он отдал его Анжелике, люди воспылали нежностью к ней, а его перестали замечать.
   — Да, — твердила Анжелика в своей глупой неблагодарности, — я знаю, кто подарит мне кое-что получше вашего никчемного маменькиного  колечка!
   — И прекрасно, сударыня! Забирайте и вы свое кольцо! — крикнул в сердцах принц и метнул на нее такой яростный взгляд, словно прозрел наконец, и затем воскликнул: — Неужели это вас я любил всю жизнь?! Неужели я был так глуп, что растрачивал на вас, такую…такую… свои самые нежные чувства?! Ведь, ей-богу, вы… никакая не красавица, вы даже чуточку горбаты!
   — Негодяй! — завопила обиженная Анжелика.
   — И еще, признаться, вы немного косите.
   — Ах! Вот как! — только и вырвалось у Анжелики.
   — Волосы у вас, кстати, крашеные пергидролью, лицо в оспинах, а еще у вас три вставных зубика и одна нога короче другой.
   — Ах вы, скотина! — завизжала Анжелика и свободной рукой (другой она вырвала у него кольцо) отвесилаЖигало три пощечины и, наверно, выдрала бы ему все волосы, если бы он не прокричал с диким смехом:
   — Вы чё! Не рвите на мне волосы — о-ёй, это же больно! Ваши-то, я вижу, нет нужды стричь или выдирать, их можно просто снять с головы, как шапку. Вот так. Ха-ха-ха, хи-хи-хи! - и он, сорвав с голосы Анжелики пышный парик, швырнул его за окно.
   Он задыхался от смеха, она - от ярости; и тут в комнату вошел разнаряженный граф Шаркуньель, первый королевский флигель-адъютант, и с низким поклоном возгласил:
   — Ваше высочество! Их величества просили вас пожаловать в Розовую тронную, где они с мирнуты на минуту ожидают прибытия принца Понтии.
(Гаснет свет, повляется Хрониакёр, он пишет историю очекредной французской революции. В прошлый раз он прервался на осаде столицы Франции.)

«VII. Маршал Франции Рафинад де Цитрон, главнокомандующий вооруженными силами его величества - христианнейшего из королей, представил к повышению в чине около трех тысяч человек; нетрудно представить себе возмущение Дженкинса и его храбрецов, если, как утверждают, они не были даже упомянуты в донесении! Что же до принцев Вэлли-беньонского, Донне-гальского и Конне-марского, то они отправили своим правительствам депеши, гласившие: "Герцог Немурский разбит и взят в плен! Все это дело рук ирландцев!" По этому поводу его величество король Ирландии, созвав свой парламент в здании Хлебной биржи, произнес речь, в которой назвал Луи-Филиппа "старым негодяем" и рассыпался в похвалах своему доблестному сыну и его непобежимому войску. По этому случаю король посвятил в рыцари сэра Генри Шихена, а также сэра Гэвена Даффи (чьи газеты напечатали сообщения о победе), и был так горд доблестью своего сына, что послал ему орден Свиньи и Свистка (первой степени) и щедрый подарок - вексель на пять тысяч фунтов стерлингов сроком на три месяца. Весь Дублин был иллюминирован; и на балу в королевском замке лорд-канцлер Смит (граф Смитский), нализавшись вусмерть, вызвал на дуэль лорд-епископа Галуэйского ("Голубя"), и они безумно подрались в парке Феникс. Прострелив навылет его преосвященство, граф Смитский смиренно принес извинения. Это был тот самый адвокат, который так прославился на памятном процессе короля - перед принятием Закона о Независимости.
Тем временем армия принца Генриха семимильными шагами продвигалась к Парижу, куда должно последовать вслед за ней и Хроникёру-историку; ибо в этой столице назревали события поистине необычайные. В силу удивительного совпадения, в тот же самый день, когда войска Генриха V по Западной дороге подступили к Парижу, войска императора Джона Томаса Наполеона подошли туда с севера. Между авангардами произошли стычки, было много убитых.
"Bon! {Прекрасно (франц.).} - подумал король Луи-Филипп, разглядывая их со своей башни. – Уж теперь-то они точно перебьют друг друга. Это, без сомнения, самый дешевый способ от них избавиться". Подсчеты проницательного монарха были восхитительно выражены принцем Бэллибеньонским.
- Тьфу, Гарри, - сказал он с фамильярностью, от которой педантичного сына святого Людовика просто покоробило, - ты и вон тот тип, ну, словом, этот император, совсем как коты из Килкении.
- Et que sont-ils ces chats de Kilkigny, monsieur le Prince de Ballybunion. {А что это за коты из Килкении, господин принц Бэллибеньонский? (франц.).} - игриво спросил христианнейший из королей.
В ответ принц Дэниел пересказал широко известную нравоучительную басню про животных, которые "сожрали друг друга до самых потрохов; именно это ты и тот старикашка император и сделаете, если будете и дальше так стараться," добавил от себя юный августейший шутник.
"Je prie votre Altesse Royale de vaquer a ses propres affaires {Прошу ваше королевское высочество не соваться в чужие дела (франц.).}, - сурово парировал принц Генри, ибо он терпеть не мог шуток; но в подлинном остроумии всегда есть зерно истины, и, если бы христианнейший из королей последовал шутливым советам своего ирландского союзника, это пошло бы ему на пользу.
Дело в том, что король Генрих вступил в сговор с гарнизонами нескольких фортов и ожидал, что остальные тоже перейдут на его сторону. Однако из двадцати четырех упомянутых нами фортов только восемь - да и то лишь при посредстве маршала Сульта, который на старости лет ударился в благочестие, присоединились к Генриху и подняли белое знамя: другие же восемь, увидя перед собой принца Джона Томаса Наполеона, одетого в точности как его знаменитый предшественник, сразу бросились отворять ему ворота и подняли трехцветное знамя с орлом. Остальные восемь фортов, где укрылись принцы орлеанской крови, остались верны Луи-Филиппу. Однако ничто не могло заставить этого государя покинуть Тюильри. Там его деньги, и он поклялся, что никогда не бросит их на произвол судьбы. Напрасно сыновья предлагали отвезти его в один из фортов - он отказывался двинуться с места без своих сокровищ. Они обещали перевезти туда и сокровища; но нет, нет: король-патриарх, приставив палец к сморщенному от старости носу и лукаво подмигивая, сказал: "Мы сами с усами", - и решил-таки остаться подле своих сундуков, даже если при этом придётся умереть.
Театры и кафе были открыты, как обычно; акции на бирже поднялись на три сантима. "Деба" вышел в трех выпусках с различной политической окраской: один, "Журнал империи", для сторонников Наполеона; второй, "Легитимистский журнал", лукаво заигрывал с законной монархией, и, наконец, орлеанистское издание, всеми фибрами души преданное июльской монархии. Бедняга редактор, написавший статьи для всех трех выпусков, горько сетовал, что ему не повысили жалованье в три раза: но надо прямо сказать, что стоило лишь изменить имена, и одна и та же статья годилась одинаково для каждой из газет, так что труд, как видим, невелик. Герцог Бретонский под титулом Людовика XVII непрестанно выпускал из Шарантона воззвания, но парижане оставались к ним глухи: лишь газета "Абракадабра" объявила себя его органом и потому позволяла себе весьма язвительные шутки по адресу всех трех претендентов. Поскольку местность была опустошена на сто миль в окружности, каждый из принцев страстно желал поскоре, очутиться в фортах, где было много провианта, а попав туда, они сразу же начинали изгонять тех из гарнизона, кто пришелся им не по нраву, попал под горячую руку, проявлял неумеренный аппетит, или давал хотя бы прзрачные основания усомниться в своей преданности. Эти бедняги, так вероломно выставленные за ворота, были обречены теперь на голодную смерть; проникнуть в Париж у них не было возможности; форты охранялись так бдительно, что туда не пробралась бы и мышь, - ей немедленно снесло бы ядром голову, а то и двумя сразу. Так и стояли рядом три враждующих армии, пылая ненавистью друг к другу, "жаждая крови, но остерегаясь нанести удар" первыми, а припасы в фортах, из-за бурного роста гарнизона, таяли с каждым днем. Луи-Филипп сидел в своем дворце, окруженный двадцатью четырьмя фортами, зная, что от одной искры они все мгновенно воспламенятся и он со своими сундуками через какие-нибудь десять минут взлетит к небу, в небытие - легко представить себе, что положение его было не из приятных. Но всё же спасение он видел именно в своих сокровищах. Ни сторонники мператора, ни приверженцы Бурбонов не желали упустить на двести пятьдесят миллиардов чистого золота в слитках; принцы орлеанские также не решались расстреливать эту внушительную сумму денег, равно как и ее владельца, своего почтенного отца. Каков же был выход из создавшегося положения? Император обратился к христианнейшему из королей (они всегда величали таким образом друг друга, обмениваясь посланиями), предлагая скрестить шпаги и решить дело силой оружия; Генрих согласился бы на это предложение, если бы священники, эти духовные пастыри, не пригрозили отлучить его за это от церкви. Тем самым столь простой способ решить спор сделался невозможным.
Присутствие святых отцов в фортах причиняло всем большое неудобство. Бедняги англичане, будучи протестантами, в особенности подвергались непрестанным мелким гонениям, что приводило в немалую ярость их командующего Дженкинса. И что греха таить, эти бестрпетные воины не слишком-то повиновались дисциплине. Памятуя обычаи старой доброй Англии, они регулярно сходились вместе и с жуткими проклятиями требовали мяса четыре раза в день, восковые свечи в казармах и непременный портер. За эти требования их поднимали на смех; священники даже призывали их поститься по пятницам, вследствие чего в полку начался настоящий мятеж, и солдаты не прочь были поднять на стенах Парижа четвертое знамя, а именно английское, но гарнизон был слишком силен, и пришлось им сдать свои дреколы – боевые дубинки; но, учитывая прошлые заслуги, им всё же было разрешено беспрепятственно покинуть форты, на их же счастье. Принц Бэллибеньонский и ирландские войска были размещены в форте, который в угоду им назвали Картофельным, и они устроились там со всеми удобствами, какие только позволяли обстоятельства. Принцы получали коньяку сколько душе угодно и коротали время на крепостном валу, играя в кости или в монетку (полупенсовиком, который неведомо каким образом нашелся у одного из них), однако на крупные суммы, под векселя. Их воины стояли вокруг и с восхищением следили за игрой; то и дело слышалось: "Ого-го, мистер Дэн, вот это бросок!", "Удачи, мистер Пат, выдайте-ка тринадцать!" - и так далее, в том же духе. Но подобное бездействие не могло длиться долго. Ирландцы прослышали о сокровищах, накопленных в Тюильрийском дворце и нежно вздыхали при мысли о том, как мало звонкой монеты в их прекрасной зеленой стране. Теперь они рвались в бой! И в их головах уже созрел план.

______________Как только Хрорникёр, в очередной раз почесав репу на самом интригующем месте, тут же перенёсся в знакомый нам пруд, очутившись в здании суда, где жестоко клеймили красным агентм простую зелёную лягушку Сюрэ, приводя в доказательство записи в его личном дневнике. В зале то и дело раздаются громкие крики: «Нарушение прав личности! Дневник – это святое!  А вы докажите, что это его дневник! Это слежка!» Судья наеонец задаёт вопрос: __
- Сюрэ, это из вашего дневника выдержка?
Член комиссии читает по бумажке: «Организовать общество, вести его в определённом направлении, поднять массы к революции.» Сюрэ, как это понимать? Ах! Откуда это у меня? Могу объяснить, если понадобится, но пока мне лучше воздержаться. Это точно не шпионаж. Ты это написали? Сюрэ, отвечайте!»
- Да, это один из моих идеалов, массы могут многое, но… - начал он.
- Сынок, помолчи! Это я переписала из его дневника и передала брату, господину Гаа, депутату… - вскакивая с места, закричала на весь зал Коро, мать Сюрэ.
- Я не давал тебе слова, сестра господина Гаа, я бы хотел услышать от самого Сюрэ ответ на один важный вопрос: каковы его политические убеждения, раз так окровернно он сочувствует партии Капури. «Пусть прямо ответит, но только не сейчас», - говорит строго и отчуждённо председатель суда Гуу и объявляет перерыв.
В зале поднялся дикий шум, пеерпалка, некоторые даже стали выкркивать проклятья на тему галопирующей мимикрии животных.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
Спуску.NET подобрала колечко, а во дворец пожаловал принц Обалду
Барабаны бьют в саду:
К нам явился Обалду!

   Приезд принца Обалду взбудоражил весь двор; придворным было ведено одеться как на парад; лакеи также облачились в парадные ливреи; лорд-канцлер напялил на голову новый парик, гвардейцы вырядились в новехонькие мундиры. Конечно, и старушка Спуску.NET не упустила случая расфрантиться на все сто. Она шла во дворец исполнять свою службу при августейшей чете, как вдруг увидела что-то блестящее на каменных плитах дворцового переднего двора и тут же приказала пажу, несшему ее шлейф, пойти и подобрать эту вещицу. Безобразный коротышка, одетый в старую, укороченную куртку, которая перешла к нему от покойного грума, когда он поднял с земли волшебное колечко и поднес его госпоже, вдруг показался ей чуть ли не купидоном. Графиня долго не могла оторвать от него глаз. Паж отдал ей колечко; оно было простенькое и такое маленькое, что не налезло ни на один из подагрических пальчиков старой графини, и тогда она положила его в карман.
   — Ах, сударыня! — вскричал поражённый паж, не сводя с нее глаз. — Как вы нынче прекрасны!
   «И ты тоже, Джеки», — чуть было не сказала она, но вдруг увидела, что никакой перед ней не красавец, а прежний рыжый коротышка Джеки. Надо же, с досадой подумала она, - какие на старости лет бывают причуды у людей, настоящие галлюцинации. Как мог мне это урод так сильно понравиться пять минут назад?
Если б нас короны ждали,
Нас бы с музыкой встречали.

   Как бы там ни было, а похвала всегда приятна даме, даже из уст самого что ни на есть урода, и Спуску.NET приказала пажу подхватить ее шлейф и двинулась дальше в отличном расположении духа. Красота – в глазах смотрящего, - почему-то вспомнилось ей одно древнее изречение, слышанное во время урока по этике, который давали Анжелике. Стража, однако, приветствовала ее с особым рвением. А когда она проходила через караульную, капитан Атаккуй сказал ей:
   — Вы сегодня чертовски хороши, дражайшая сударыня! Просто ух!
   Так, не скупясь на кивки и улыбки, она вошла в тронную залу и заняла место позади своих августейших господ, ожидавших наследного принца Понтии. У ног родителей сидела принцесса Анжелика, а за троном его величества стоял глядевший зверем Жигало.
   Но вот появился наследный принц Понтии в сопутствии своего лорд-камергера, барона Фокус-Покуса; за ними следовал паж-арапчонок, он нес на подушке невиданной красоты венец. Принц был в дорожном платье, и волосы его несколько взлохматись.
   — Я проделал с утра триста миль, — объявил он, — так мне не терпелось узреть монаршую семью и великолепный двор Пафлагонии. Я не хотел терять ни минуты на переодевание и сразу явился пред ваши светлые очи.
   Стоявший за троном Жигало разразился хохотом, но августейшие особы были так взволнованы, что даже не заметили этого.
   — Вы милы нам в любом платье, ваше высочество, — отвечал монарх.
-       Развороль, стульчак его высочеству! – крикнул со смехом Жигало.
– Да не стульчак, а стульчик, болван, - ткнула мужа в бок локтем королева, ибо подумала, чтто он кричал.
   — У вас в любом платье царственный вид, ваше высочество, — с любезной улыбкой поспешно вставила Анжелика.
Гостя принц наш осмеял:
Он кузину ревновал.

   — Вы не видели других моих платьев! — отозвался принц Обалду. — Я бы их с радостью надел, да этот олух форейтор забыл их захватить. Это кто там смеется? (А смеялся опять знаете кто – наш Жигало.)
   — Я, — ответил он. — Вы же только что сказали, будто не хотели терять времени — так спешили увидеть принцессу. А теперь оказывается, вы пришли в этом платье просто потому, что при вас нет другого.
   — Да кто он такой? — спросил принц Обалду вне себя от гнева.
   — Мой отец был повелителем этой страны, а я принц и его единственный наследник! — надменно отвечал снедаемый ревностью Жигало.
   — Хм… — пробурчали король и первый министр, явно чем-то встревоженные.
   Впрочем, его величество тут же овладел собой и произнес:
   — Любезный принц Обалду, я забыл представить вам своего любезного племянника, его высочество принца Жигало! Обнимитесь же! Подай его высочеству руку, дорогой племешка!
- Племянничек! – тут же поправила его  королева.
   Племянник с чувством так стиснул руку бедному Обалду, что у того на глазах выступили слезы.
   Тем временем Развороль принес для высокого гостя кресло и водрузил его на возвышении, где сидели король, королева и принц. Но кресло поставили у самого края, и едва Обалду сел, как опрокинулся вместе с креслом и кубарем покатился по полу, оглашая зал бычьим ревом. Но еще громче звенел ликующий голос Жигало: он хохотал во все горло; когда же Обалду встал на ноги, смеялся уже весь двор; и, хотя при его появлении никто не заметил в нем ничего смешного, сейчас, когда он поднялся с пола, весь растрёпанный и смущённый, он казался таким глупым и некрасивым, что люди не в силах были удержаться от смеха. В комнату, как все помнили, он вошел с розой в руке, а падая, невольно обронил ее.
   — Где моя роза?! Роза! — завопил в отчаянии Обалду.
   Камергер поднял цветок и подал его принцу, тот засунул его за вырез жилета. Тут всех мгновенно охватило сомнение: чему они, собственно, смеялись? Ничего-то в нем нет смешного! Чуточку толстоват, есть такое, приземист, рыжеват чуток, ну не всем же быть жгучими брюнетами, в общем, для принца совсем не так уж плох этот парнишка.
   И тут все чинно уселись и повели беседу: августейшие особы друг с другом, приезжие сановники — с местными; Жигало, стоя за троном, увлеченно болтал со старушкой Спуску.NET. Он так нежно на нее поглядывал после каждой её фразы, что сердце ее невольно затрепетало.
   — Ах, мой милый прынц, — сказала она с лёгким иностранным акцентом, — как могли вы столь дерзко отзываться в адрес гостя, да ещё в присутствии их величеств! Право, я едва не упала в обморок от ужаса!
   — Ну так и упали бы. Я бы поймал вас в объятья, причём сделал бы это с удовольствием, — заявил Жигало, бросая на нее очередрнй восхищенный взгляд.
   — Отчего вы так жестоки с нашим гостем, милый прынц? — снова спросила она.
   — Я его просто ненавижу, — отвечал он.
   — Вы ревнуете, вы ведь все еще любите Анжелику! — воскликнула графиня Спуску.NET, поднося к глазам носовой платок.
   — Любил, но больше ничуть не люблю! — вскричал принц. — Я ее даже презираю! Будь она наследницей двадцати тысяч тронов, я бы все равно презирал ее и смеялся над ней. Но к чему теперь говорить о тронах! Я своего лишился. Теперь я понимаю, меня ловко обманули. Я слишком слаб, чтобы воевать за украденный трон, и у меня совсем нет друзей.
   — Ах, не говорите этого, ваше высочество!
   — К тому же, — продолжал он, — мне так хорошо cейчас здесь, за троном, что я не променял бы этого своего места ни на какой трон на свете, будь он даже выше Вавилонской башни!
   — О чем это вы там болтаете? — осведомилась королева, добрая женщина, не слишком обремененная мудростью. — Пора одеваться к обеду. Жигало, проводи принца Обалду в гостпевую комнату. Если ваш гардероб еще не прибыл, ваше высочество, мы будем счастливы видеть вас и в этом платье.
Все сидели за столом
И поссорились потом.
 
   Но когда принц Обалду поднялся к себе в спальню, его багаж был уже там и даже распакован; затем явился парикмахер и, к полному его удовольствию, подстриг его и завил по последней моде; когда же колокольчик пригласил всех к столу, августейшим хозяевам пришлось дожидаться гостя всего лишь каких-нибудь полчаса, и тем временем король, не любивший никого ждать, стал мрачнее тучи. Что же касается Жигало, то он так и не отходил от графини Спуску.NET, стоял рядом и взволнованно говорил ей разные комплименты. Наконец дворецкий возвестил появление наследника Понтии, и все высокое собрание направилось в обеденную залу. То было весьма избранное общество – никого лишенго, только король с королевой, принцесса (ее вел к столу сам Обалду), оба принца, графиня Спуску.NET, первый министр Развороль и камергер его высочества Фокус-Покус. Обед им подали такой — прямо пальчики оближешь!
   Принцесса весь обед без умолку болтала с понтийским принцем, а тот ел без меры и иил без удержу, но лишь однажды оторвался от тарелки, когда Жигало, разрезавший гуся, то ли невзначай, то ли нарочно, пустил ему в лицо густую струю начинки с луковым соусом. Виновник только рассмеялся при виде того, как Обалду вытирает лицо и манишку надушенным носовым платком, все остальные тактично промолчали. Жигало, однако, и не подумал перед ним извиниться. Когда гость сказал: «Позвольте мне выпить с вами, принц!» — Жигало даже не удостоил его ответом. Его слух и зрение намертво приковала к себе графиня, которая, разумеется, была чрезвычпайно польщена пристальным вниманием красавца Жигало, — вот ведь тщеславная старушка! Когда принц не говорил ей комплиментов, он с удовольствием издевался над Обалду, да так громко, что Спуску.NET всякий раз ударяла его веером по плечу и тихо говорила:
   — Ах, какой вы насмешник! Получай, получай!
   По счастью, король с королевой ничего этого не слыхали, ибо королева была туга на ухо, если это её не касалось, а супруг ее с такой жадностью накидывался на каждое новое кушанье и при этом так аппетитно чавкал, что уже ничего другого он просто не мог слышать. Откушав, их величества отправились немного всхрапнуть в мягких креслах.
   Тут-то Жигало и начал шутить над принцем Обалду без всякого удержу: он потчевал его портвейном, хересом, мадерой, шампанским, марсалой, вишневкой с пивом, и все это Обалду пил стакан зв стаканом, как это вообще принято в Понтийской Крымской Тартарии. Однако, угощая гостя, Жигало вынужден был и сам то и дело прикладываться к бутылке и, как ни грустно признаться, хватил лишнего, так что, когда молодые люди вернулись к дамам, они вели себя всё более шумно и неучтиво и мололи всякий неполитткоррекный вздор; сейчас вы узнаете, мои милые, как дорого им стоила их опрометчивость! Как говорится, не пей лишнего – не будет беды.
   Обалду вошел в залу, уселся рядом с фортепьяно, на котором аккомпанировала сама себе Анжелика, и стал фальшиво подпевать ей; он опрокинул кофе, принесенный лакеем, прямо на платье Анжелики, пару раз не к месту слишком громко смеялся, говорил глупости без всякой меры и по любому поводу, и, наконец, уснул, упал со стула и оглушительно захрапел с переливами. Его, мертвецки спящего и оглушительно храпящего, осторожно перетащили на диван. Однако и теперь, когда он валялся на всеобщем обозраении враскорячку на розовом атласном диване, он по-прежнему казался Анжелике восхитительнейшим из смертных. Она не переставала томно вздыхать и ахать от избытка чувств. Разумеется, это волшебная роза принца Обалду поразила Анжелику куриной слепотой; впрочем, Анжелика не единственная девушка на свете, которая так легкомысленно приняла провинциального дурня за олимпийское божество!
   Жигало, конечно, сидел рядом с графиней, чье морщинистое желтушное лицо вот уже который час пленяло его все сильней и сильней. Он яростно осыпал ее самыми неистовыми комплиментами и смотрел на неё так плотоядно, что казалось, вот-вот проглотит эту сумасшедшую старушку живьём, так и не раскусив сей деликатес. Вот что он нёс на почве любовной горячки и безмерно выпитого спиртного в жанре «ёрш», всё более и более распаляясь:
  - Подобный ангел еще не ступал по земле!.. Что? Старше меня на сто лет?.. А, пустяки!.. В наш век пара и электричества!.. Я уже давно не младенец! Вчера отпал от нянькиной груди? Да ладно, так уж и вчера… Я бы охотно на вас женился…только на вас, и ни на ком другом… А что? Женюсь, конечно… Не верите? Ей-ей! – поклялся он и тут же стукнул себя по лбу кулаком.
И тут вот что случилось:
То привычка, брат, плохая:
Ставить подпись, не читая.
 
   Выйти за наследного принца! Какая удача! Графиня Спуску.NET задыхалась от счастья открывшейся так внезапно перспективы. И хитрая бестия тут же достала лист бумаги и написала на нем: «Сим подтверждаю, что я, Жигало, единственный сын короля Пафлагонии Сейвио, обязуюсь, невзирая ни на какие обстоятельства, взять в жены прелестную и добродетельную даму по имени Барбара Гризельда, графиня Спуску.NET, вдову усопшего Дженкинса, эсквайра».
   — Что вы там всё пишете, прелестная Спусси? Да бросьте вы эти глупости, ведь с вами рядом я, молодой красивый бугай… эээ…пардон, принц крови, наследник короны… тьфу, какой дебил насыпал сахар в селёдку? — осведомился Жигало; он сидел рядом, развалясь на софе возле столика со специальными закусками, и если бы не был так пьян, то уже давно заграбастал бы в свои объятия что-то пишущую за тем же столиком графиню.
   — Что пишу? Всего лишь приказ вам на подпись, мой милый принц, о беспланой выдаче одеял и угля для бедняков — на дворе-то лютый,  мороз! Видите, их величества уже спят, но вашего милостивого распоряжения будет достаточно, чтобы спасти несчастных. Не будем забывать о бедных, особенно когда очень счастливы.
   И тут Жигало, который, как прекрасно знала графиня, был добрейшей души человек, мигом подписал эту бумагу и тут же стал клевать носом (графиня успела-таки подсыпать ему снотворное в стакан с пивом!); а когда бумага попала в карман к графине, вы и представить себе не в силах, до чего та возгордилась. Она тут же перестала сутулиться и сейчас не уступила бы дорогу даже самой королеве, — ведь она будет женой самого что ни на есть законного властителя Пафлагонии! Она теперь не станет разговаривать с неким мелким мошенником Разворолем, — этакая скотина, отнял корону у ее милого женишка! А когда подали свечи, она помогла раздеться королеве и принцессе, затем спокойно удалилась к себе, взяла лист бумаги и, в предвкушении того дня, когда станет королевой, принялась выводить рулады: «Гризельда Пафлагонская», «Барбара Regina», «Гризельда Барбара Паф. Reg.» и т.д.
А Бетсинда наша где?
Чует сердце: быть беде!

(Гаснет свет. В свете прожектора появляется Хроникёр. Пишет свой труд об очередной Французской революции. Теперь это Париж в осаде. Король Луи-Филипп в раздумьях о претендентах. Грядёт битва между фортами.)
«VIII. Утром 26 октября 1884 года его величество Луи-Филипп изволил завтракать, читая газету "Деба" и искренне желая, чтобы то, что говорилось в газете об "азиатской холере в лагере претендента Генриха" и "ветряной оспе, свирепствующей в фортах предателя Бонапарта", оказалось истинной правдой; каково же было его удивление, когда вдруг раздался орудийный выстрел; и в тот же миг - трах! Бабах! - восьмидесятичетырехфунтовое ядро влетело в окно и снесло голову верному мсье де Монт-оливье, который как раз в этот миг вносил блюдо с горячими пышками.
"Разбитое окно - три франка, - сказал монарх, - и пышки, конечно, тоже пропали! Чёрт!" И он, брюзжа по поводу нарушенного завтрака, уселся за стол. Ах, король Луи-Филипп, наивная душа! Ведь этот выстрел стоил тебе дороже оконного стекла – даже дороже блюда с пышками, - он стоил тебе прекрасного королевства и пятидесяти миллионов налогоплательщиков. Пушка палила с Картофельного форта.
- Боже праведный! - в бешенстве сказал командующий фортом ирландскому принцу. - Что вы наделали, ваше высочество?
- Тьфу! Это дурость, месье, - с милой улыбкой отвечал тот. - Просто мы с Доннегалом увидели воробья на крыше Тюильри и от скуки решили пальнуть по нему разок-другой, только и всего.
"Ур-р-ра-а! Ложись!" - закричали бесстрашные ирландцы; ибо в этот миг один из снарядов Пехена ударил в контрэскарп люнета, где они стояли, и равелин с несколькими амбразурами мигом взлетел на воздух.
Двадцать третий форт, до сих пор сохранявший верность Луи-Филиппу, видя, что Двадцать четвертый форт, перименованный в Картофельный, уже обстреливает Тюильри, незамедлительно открыл ответный огонь из своих орудий, обрушив его со страшной силой на форт приверженцев Бурбонов. Видя это, Двадцать второй форт, где засели сторонники императора, немедленно принялся поливать огнем Двадцать третий форт. Двадцать первый обстрелял Двадцать второй; и через четверть часа вся обширная линия укрепления была в сплошном перекрёстном огне: сверкала, ревела, гремела, трещала, палила самым основательным образом. Можно сказать, сам Ад пришёл на крышу Тюильри.
Можно не сомневаться, что никогда ни до, ни после этого мир не слышал такого дикого шума и гвалта в одном месте. Все стреляли по всем. Представьте себе яростный грохот двадцати четырех тысяч пушек. Представьте небо, покрытое багровым заревом сотен тысяч сверкающих бронзовых метеоров; воздух, в котором повисла непроницаемая завеса дыма, - чуть ли не вся вселенная в огне!
             (Ибо только так рождаются новые миры.)
Грохот канонады был слышен даже на вершине Анд, от этого шума вылетели стекла в трех окнах на английской фабрике в Кантоне. Бах, бах, бах! Три дня не стихало это гигантское - буквально циклопическое побоище. Бах, бах, бах, трах-тарарах! Ядра носились повсюду: они метались, сшибались в поднебесье и вновь падали, свистя, вертясь, круша, на те же форты, из которых были только что выпущены! Трах, трах, трах - тар-р-рарах! Бум-бум.

________ Тут Хроникёр отвлёкся, потянулся и… ход времён роковым образом нарушился. Ну и вот снова знакомый нам пруд. Мы опять в суде. Сюрэ должен дать Председателю суда ответ: каковы его политические убеждения. Сюрэ держится твёрдо. Хотя он очень устал, несколько подавлен, но всё же не пал духом. ______________
«Я не собираюсь здесь защищать партию Капури, да и она в этом не нуждается: что обречено, то погибнет, чему суждено выжить, то выживет. Я говорю только о фактах, свидетелем которых я сам был. Вот и всё. Я действовал, как обычная зеленая лягушка, вы же обвиняете меня в сочувствии к населению Красного Пруда. И даже в специальной работе в их пользу. Этого не было. Это истинная правда, я действовал исходя исключительно из соображений здравого смысла. Я… я…
(Тут Сюрэ теряет сознание. Его уносят в комнату отдыха. К судье подбегает Коро, рыдает и шепчем еле слышно ему в лицо: «Как это подло! Как это низко!» )

Коро прорывается через охрану и проникает в комнату, где лежит в обмороке Сюрэ. В зале шум. Передседатель даёт слово последнему свидетелю – Дзэу.  Все замолкают. Он произносит взволнованную речь:
«После стольких лет мучительной борьбы, которую мы вели там, в Пруду Красных лягушек, одушевлённые надеждой, наполнявшей наши души, исполнные пламенного стремления стать передовыми бойцами за возрождение Зелёного Пруда, мы наконец-то вернулись на нашу милую Родину. И в эту счастливейшую для нас минуту, когда слёзы умиления и радости застилали нам глаза, что же мы видим? Не образ родного пруда, где прошли наши младенческие годы, не лицо милой матери, ждущей с войны своих детей, увидели мы. Нас встретил суровый образ партии Капури, стремящейся ввергнуть наш любимый Зелёный пруд в состояние смуты и вечных раздоров…»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Бетсинда подает грелку
   Когда маленькая Бетсинда вошла в спальню графини Спуску.NET, чтобы закрутить ей волосы в папильотки, та была в столь необычном расположении духа, что даже  принялась ее хвалить.
   — Ты мило причесала меня нынче, Бетсин-дочка, — сказала она ласково. — Я обещала тебе что-нибудь подарить… Вот тебе пять ши… нет, это будет слишком, вот тебе хорошенькое колечко, я его нашла… я его когда-то носила… сейчас оно мне мало.  — И она отдала Бетсинде найденное ею во дворе простенькое с виду кольцо. Девушке, однако, оно пришлось как раз впору.
   — Ну в точности такое, как когда-то носила принцесса, — сказала она.
   — Какой вздор! — ответила графиня. — Оно у меня сто лет. Подоткни-ка мне получше одеяло в области ног. А теперь, поскольку ночь очень холодная (за окном и впрямь валил снег), можешь пойти к милому Жигало и, как положено доброй служанке, положи грелки в его постель. Потом можешь распороть и расшить мое зеленое шелковое платье, подновить к утру мой чепец, заштопать дыру на моем шелковом чулке, ну, пожалуй, на сегодня и хватит, тогда уже просто иди спать, Бетсинда. Да смотри не забудь подать мне в пять утра чашку зелёного чая и свежие пончики!
   — Пожалуй, сударыня, надо бы согреть грелкой постели обоих принцев, озабоченно заметила Бетсинда. Но в ответ она только услышала:
   — Хр-р… пуф-пуф! Рр-р… брр… паф! — Графиня уже спала мертвым сном.
   Так вышло, что опочивальня ее сиятельства находилась рядом с королевской, а по соседству от родителей спала сама принцесса. И вот Бетсинда пошла за горячим углем на кухню и доверху набила им королевскую медную грелку. Она и всегда-то была доброй, веселой, обходительной и пригожей, девицей, а в тот вечер явилась в ней, должно быть, некая особая прелесть, ибо все женщины в людской дружно принялись всячески бранить ее и шпынять как попало отобуявшей их лютой зависти. Ключница тут же назвала ее спесивой нахалкой; старшая служанка спросила, как ей не стыдно ходить в бантах да локонах — срам, да и только, она всё же не барышня! А кухарка (во дворце держали двоих сразу - повара и кухарку) злобно сказала своей помощнице, что никак в толк не возьмет — ну чего в ней особенного, в этой смазливой куколке! Зато мужчины, все до одного — кучер, лакей Джон, паж Побегуль и Мусью, камердинер понтийского принца, — как увидели ее, так и повскакивали с мест с громкими криками:
   — Лопни мои глаза!
   — О, господи!
   — О, небеса!
   — О, ciel!
   — Что за красотка эта Бетсинда!
   — Руки прочь! Ваши дерзости неуместны, сброд вы этакий! — вдруг заговорила Бетсинда не своим голосом и ушла прочь с горячей грелкой.
   Поднимаясь по лестнице, она слышала, как принцы гоняют шары в бильярдной, и потому сперва согрела постель Жигало, а потом уже направилась в спальню гостя.
   Едва она покончила с этим делом, как в комнату вошел Обалду и при виде ее тут же завопил:
   — О! А! У! Ах, какая ты красотка, детка! Ангелок! Розанчик! Бутончик-чик! Ну позволь мне быть твоим Обалдушечкой!.. Убежим, поскорее убежим с тобой в пустыню! В жизни я не видел газели, чьи темно-синие очи так радовали бы мой взор. О, богиня красоты, не отринь мое чистое сердце! Оно преданней того, что бьется в груди солдата! Будь моей подругой, повелительницей Понтии! Мой король-отец непременно согласится на наш брак. А что до этой рыжей Анжелики, так мне на нее ваще наплевать! И что я в ней находил, сам не понимаю. Просто какой-то обман зрения.
Если час лихой придет,
Жарче угля ревность жжет.
 
   — Отойдите, ваше высочество, и, прошу вас, ложитесь поскорее спать! — говорила Бетсинда своим новым голосом, не выпуская, однако, из рук горячей грелки.
   Но Обалду не унимался.
   — Нет, никогда! — кричал он. — До той поры, пока я не стану мужем этой прелестной скромницы, с места не сдвинусь! Глаза твои сражают наповал — понтийский принц к ногам твоим опал. О, это стихи. Я влюблён, понимаешь? Опал, упал… Как правильно, а?
   И он продолжал болтать в том же духе и был так нелеп и смешон, что Бетсинда, сама большая шутница, не удержалась и ткнула его грелкой в самый живот, отчего он, разумеется, завопил уже совсем дурным голосом: «О-о-о!!!»
   Он поднял такой шум, что его услыхал Жигало и выскочил из соседней комнаты узнать, в чем дело. Едва он увидел, что происходит, как в гневе кинулся на Обалду и с такой силой наподдал ему с ноги, что тот подлетел к самому потолку; он проделывал это до тех пор, пока у гостя не растрепались все кудри. Бедняжка Бетсинда не знала, плакать ей или смеяться. Гостю, наверно, приходилось туго, и все же на него нельзя было смотреть без смеха. Когда Жигало перестал его мучить, и он смиренно отошел в угол, потирая побитые бока, что, по-вашему, сделал его противник? Упал на колени перед служанкой, схватил ее за руку и стал просить не отвергать его пылких чувств и немедля выйти за него замуж. Представляете, каково было Бетсинде, которая боготворила Жигало с тех самых пор, как впервые малюткой увидала его в дворцовом саду!
   — О божественная Бетсинда! — говорит принц. — Как мог я пятнадцать лет жить с тобой бок о бок и не замечать твоей прелестрной красоты! Ну какая женщина в Европе, Азии, Африке, Америке и даже в Австралии, если б она была уже открыта, посмеет с тобой сравниться? Анжелика? Фи! Спуску.NET? Фу! Королева? Ха-ха! Ты моя королева, ты моя Анжелика, ведь ты, только ты и есть настоящий ангелочек! 
 — Что вы, принц, я всего лишь бедная служанка, — тихо отвечает девушка, но лицо ее сияет от счастья.
   — Разве не ты ходила за мной, когда я был болен и лежал всеми покинутый? — продолжает Жигало. — Разве не эта нежная ручка оправляла мои подушки, и даже приносила мне жареного цыпленка и вкуснейшее хлебное желе?
   — Что правда, то правда, милый принц, — соглашается Бетсинда. — А еще, ваше высочество, коли уж на то пошло, признаюсь начистоту: однажды я тайно пришивала вашему высочеству пуговицы на сорочке, — сообщает бесхитростная девушка, замирая сердцем.
Не спастись от Купидона
Даже тем, на ком корона.
 
   Когда бедный Обалду, тоже до смерти влюбленный в служанку, услышал это признание и увидел, сколь недвусмысленные взгляды бросает она на Жигало, он заплакал навзрыд, стал рвать на себе волосы и рвал их до тех пор, пока, точно паклей, не усыпал ими всю комнату. Бетсинда, в полной растерянности, давно бросила грелку на пол, а когда увидела, что между принцами вот-вот вспыхнет новая, еще более страшная ссора, сочла за лучшее быстро убежать из спальни Обалду.
   — Ну чего ты ревешь, губошлеп несчастный, и дерешь на себе патлы там, в углу! Мне тебя нисколько не жалко. Ты мне еще ответишь за то, что обидел Бетсинду. Да как ты смел стать на колени перед пафлагонской принцессой и даже целовать ей руку!
   — Никакая она не пафлагонская принцесса! — вопит в ответ Обалду. — Чего придумал! Она будет понтийской принцессой, и только! Ни на ком другом я не женюсь!
   — Ты жених моей кузины Анжелики! — рычит в ответ Жигало.
   — Опостылела мне твоя кузина, я просто был вежлив. И всё, — заявляет вдруг Обалду, да ещё с апломбом, будто это истинная правда.
   — Ты мне ответишь и за эту обиду! — выкрикивает в бешенстве Жигало. Оскорбляя мою кузину, ты наносишь оскорбленение и  мне тоже.
   — Я тебя укокошу!
   — Я проткну тебя насквозь!
   — Перережу глотку!
   — Вышибу мозги!
   — Оторву башку!
   — Жди на заре секундантов!
   — Пристрелю пополудни!
   — Мы еще встретимся! — кричит Жигало и трясет кулаком перед носом Обалду; потом, схватив грелку, страстно целует ее, — ведь эта грелка только что побывала в ручках Бетсинды, — после чего сломя голову кидается вниз по лестнице. И что же предстало его глазам? На нижней площадке стоял в ночной сорочке, сам не свой, король и шептал Бетсинде разные неприличные нежности. Его величество также уверял, что, услышав шум и почувствовав запах гари, он просто вышел посмотреть, что там случилось.
   — Верно, принцы курят травку, сэр, — говорит Бетсинда и сама удивляется этой глупости.
   — О, прелестная служаночка, — заводит король знакомую песню, — выкинь из головы всех этих ветренных принцев с их пахучей травкой! Обрати взор свой на почтенного самодержца, кстати, не так уж давно я был очень недурен собой.
   — Ах, сэр, а что скажет ее величество!? — восклицает Бетсинда.
   — Ее величество! — Король разражается смехом. — Да мы ее вздернем на фонарном столбе, а завтра утром я вступлю в партию демократов. Или я не властитель славной Пафлагонии? Разве нет у меня веревок, топоров, палачей и плах? Разве под стенами замка не бежит уже быстрая речка? Или у нас недостанет мешков, чтобы зашивать в них постылых старых жен и топить их в этих речках на радость ракам и пескрям? И тут он запел вполглоса, но с выражением крайней страсти:
”Скажи мне только:
 «Я твоя», в мешок зашью супругу я, тебя достойна роль сия!” 
Когда Жигало услышал эти злодейские речи из уст самого короля, он забыл об обязательном почтении к монарху, поднял тяжёлую грелку с раскалёнными углями и приплюснул ею дядюшку к полу, будто какую-то пшеничную оладью; запахло жареным. Тогда юный принц со всех ног кинулся прочь, за ним с дикими воплями убежала и виновница этого бедлама, Бетсинда, и, надо сказать, вовремя - тут же выскочили из своих спален встревоженные принцесса, королева и графиня Спуску.NET. Представьте себе, что с ними сталось, когда они увидели на полу коридора самого короля Храбуса, прожаренного в стиле оладьи — мужа, отца и повелителя! – приплюснутого горячей грелкой к холодному полу.

___________Свет гаснет, появляетмя в луче прожетора Хрониаёр-историк, события вокруг Парижа развиваются столь же непредсказуемо, как и жарко. ____________
«IX. На второй день можно было бы увидеть (если бы позволял дым), людей, собирающихся у ворот Картофельного форта, и услышать (если бы не мешал оглушительный грохот канонады), как они обмениваются таинственными сигналами. "Том", - послышался шепот. "Стил", - глухо донеслось в ответ.
      (Просто поразительно, как человеческий шепот способен перекрывать рев стихий!)
Это тайно собиралась Ирландская бригада. "Ну, ребята, теперь или никогда!" сказали им их вожди; и, сунув свои глиняные трубки в рот, они тайно прокрались в траншеи, прошли по ним, не обращая внимания на осколки стекла и обломки стальных клинков; потом вылезли из траншей; бесшумно построились в боевой порядок и двинулись на Париж. Они знали, что войдут туда тихо и незаметно, - и в самом деле, никто не обратил внимания на их отсутствие на Картофельном поле. Легкомысленные парижане меж тем, как обычно в это время, развлекались в театрах и кафе; в фойе только и было разговоров, что о новой пьесе с участием Арналя; и новая статья мсье Эжена Сю так приковала внимание читателя к газете, что он не обращал никакого внимания на содом, царивший за стенами его дома.
___________Cнова пруд. Дом Коро и её сына Сюрэ. Он сидит на корточках в саду, уставившись в землю. Незаметно появляется влюблённая кузина Кэро. ___________
«Как ты, Сюрэ? Всё ещё страдаешь?»
«Ты опять пролезла через дыру в ограде?»
«Я восхищаюсь тобой, Сюрэ, и очень люблю тебя».
«Оставь это. Зачем я только туда пошёл?»
«Но это же всего лишь комиссия…»
«Нет, ты не понимаешь, я пошёл туда, чтобы сообщить об одном факте, не в связи с какими-либо политическими взглядами. Хотел всего лишьсказать о том, что сам видел и слышал, что верно, бесспорно. И что из этого вышло?»
«В зале говорили, я слышала, что это грубое насилие. Тебе сочувствуют.»
«Я хотел сказать эту правду. Но они её не признали, и вот постановили, что я лгу. Не я, они допустили ошибку. Понимаешь? Вот что меня угнетает. Моя ошибка не иак много значит, но здесь другое. Они – закон, и они ошибаются. Когда ошибается закон, начинает ошибаться всё общество, и тогда с этим трудно что-либо сделать. Скажи, я прав? Что в этой ситуации можно сделать?»
«Да, это трудный вопрос, но ты же не стал после этого заседания ни преступником, ни виновным, тебе не вынесли обвинительный приговор. Это просто комиссия по расследованию, и всё.»
«Пусть так. Но я хочу знать – прав я или нет? Для меня это важно. Я хочу быть честным перед собой, в первую очередь. На чём оно основано, это моё убеждение в собственной правоте? Что дает мне право считать, что правда на моей стороне? Или это и есть совесть?»
(Вдали проходит Кэро. Она делает вид, что не замечает молодых людей.)
«Что это с тётей Кэро?»
«Мама всё время молчит после этого судилища. Что-то её мучит. Может быть это тоже совесть. Не знаю. Я её ни в чём не виню. Она, мне кажется, не уверена в своей правоте, и это её угнетает. Это всегда трудно принять.»
«А ты сам как?»
«Я думаю, что совесть или чувство справедливости – это как раз то объективное чувство, которое дает нам право думать, что истина, единая для всех, существует, благодаря чему мы только и можем жить на этом свете. Мир жесток, но это знание даёт нам духовную опору. Без этого - беспросветный мрак кругом. Абсолютная нестерпимость, когда все лгут, потому что лжёт закон.»
«Ты всё ещё наивный мальчик, Сюрэ. Ты просто не знаешь, что такое политика. А я знаю. Вот я смотрю на своего папу…»
«Нет, Кэро, это совсем другое чувство. Политиканы меня вообще не интересуют. А других просто нет. Это пустота. Они у меня вызывают только гнев и негодование.»
«Ты всё время думаешь о борьбе, успокойся же наконец! Я с тобой навсегда! Разве этого мало?»
«Это так, милая Кэро, ты для меня – свет в окне, но иногда я испытываю глубокую скорбь, переходящую в отчаяние. Чувство собственного бессилия противостоять всеобщему безумию, неспособность изменить судьбу других, так называемых простых граждан, которые страдают, но всегда почему-то молчат и терпят… Вот что порой доводит меня до отчаяния.»
                (Молча, долго стоят обнявшись.)


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Храбус не на шутку разгневался
   Когда угли стали сильно припекать, король тут же очнулся, сбросил грелку и резво вскочил на ноги. Женщины замерли в оцепении.
   — Позвать ко мне капитана гвардии! — завопил он, топая в ярости своей королевской ногой.
   О, злосчастное зрелище! Нос его величества был свёрнут совсем на сторону — так угостил его грелкой Жигало. От бессильной ярости король омерзительно скрежетал зубами.
Храбус злобою кипит.
У графини хитрый вид!

   — Капитан, — сказал он и вынул из кармана шлафрока заранее заготовленный приказ о казни, оставалось лишь указать имя. – О, ты, добрейший Атаккуй, поскорее схвати принца! Он сейчас в спальне на втором этаже. Две минуты назад своей кощунственной рукой этот негодяй стукнул по священному ночному колпаку своего монарха и ударом грелки поверг оного, то есть, меня на пол. Что это, как не попытка государственного переворота? Спешите же казнить злодея, иначе я и вас не пожалею! Живо! — И Хрвбус, подобрав полы шлафрока, в сопутствии жены и дочери, провожаемый многозначительным взглядом графини Спуску.NET, удалился в свои покои.
   Капитан Атаккуй был в полном отчаянии: он очень любил Жигало, скоторым частенько, от нечего делать, расписывал пульку.
   — Бедный, бедный Жигало! — причитал он, слезы обильно текли по его мужественному лицу и скорбно капали на его бравые усы. — О мой благородный будущий повелитель, ужели моя рука должна повести тебя на плаху? (Несчастный капитан не знал, что перед подобным выбором он будет стоять ещё не раз.)
Критик знай хулит нас всех,
Мышкам слезы — кошке смех.

   — Что за вздор, Атаккуй! — произнес рядом женский голос. То была Спуску.NET, которая, накинув поверх вечернего платья пеньюар, тоже вышла на шум, усиленно похлопывая себя по щекам. — Король велел вам повесить принца, я сама слышала эти слова. Ну и вешайте себе на здоровье! Что непонятно?
   — Я что-то вас не пойму, — сказал с недоумением Атаккуй, он вообще никогда не отличался особым умом, ибо не в этом его сила.
   — Ах, простота! Что меня понимать? Я как книга раскрытая. Ты короля не понял, вот что. Он же не сказал, какого из двух, — поясняет хитренько так графиня Спуску.NET шёпотом. Ну, дошло-доехало, солдатик?
 — И точно, не сказал которого, — отозвался капитан.
 — Так схватите Обалду и поскорее казните его! – сказала она строго.
 Услышав это, Атаккуй прямо заплясал от радости.
— Долг солдата повиноваться! — завопил он. — А голова принца Обалду меня вполне устроит, он мне ни сват, ни брат, ни по тёще родня; и, когда настало утро, он первым делом пошел арестовывать заезжего принца. Страж, едва прокричали третьи петухи, вежливо постучал к нему в дверь.
— Кто там? — спрашивает сонный Обалду. — А, капитан Атаккуй! Пожалуйста, входите, милейший. Рад вас видеть. Я вас давно жду.
— Неужели? — удивляется капитан.
 — В этом деле меня будет представлять мой лорд-камергер Фокус-Покус, — сообщает ему принц.
  — Прошу прощения, ваше высочество, только уж тут вас никто не заменит, поэтому незачем зря будить барона.
   Казалось, и тут принц Обалду ни капельки не встревожился и не сказал сакральное – а пачиму?
 — Вы, разумеется, явились по делу принца Жигало, капитан, -  замечает он.
 — Так точно, — ответствует Атаккуй, — по делу нашего принца.
 — И что же выбрали — пистолеты или шпаги, капитан? — осведомляется Обалду. — Я прекрасно владею и тем и другим и достойно встречу этого несчастного Жигало, или я не наследник Понтии принц Обалду!
 — Вы заблуждаетесь, ваше высочество, — снова говорит капитан. — У нас для этого дела пользуются только топором. Причём одним.
   — Ах, вот как? То-то будет жаркая схватка! — восклицает принц. Позвать сюда нашего лорд-камергера: он будет моим секундантом; и я льщу себя надеждой, что не пройдет и десяти минут, как голова этого Жигало расстанется с его дерзким телом. Я жажду его крови! Крови!.. — жутко гримасничая, кричал он, уподобившись дикарю-людоеду.
Бедный гость наш, сколько бед!
И ловка же Спуску.NET!
   — Прошу прощения, сэр, но согласно приказу, я должен арестовать вас и передать… э… э… прошу прощения… в руки палача.
   — Ты что, рехнулся, приятель? Остановитесь, говорю вам!.. А! О!.. только и успел выкрикнуть несчастный принц, ибо гвардейцы Атаккуя быстро схватили его, скрутили руки за спину, завязали ему рот носовым платком и потащили на место казни.
   Как раз в это время король беседовал с Разворолем и, увидев, что стража кого-то ведет, захватил понюшку табака и сказал:
   — С этим Жигало, слава богу, покончено. Идемте завтракать.
Капитан гвардииисправно, разумеется, передал пленника шерифу вместе со смертным приговором, гласившим:
   Препровожденного — обезглавить.
       Храбус XXIV.

   — Это ошибка! — вопит несчастный Обалду, который, очевидно, все никак не поймет, что с ним такое происходит.
  -  Да уж конечно, — говорит с усмешкой шериф. — Эй, Джек Кетч, берись-ка живее за дело! Давненько мы без работы сидели, однако.
   И бедного Обалду поволокли на эшафот, где у плахи столбом стоял палач с огромным топором в руках — уж он-то был всегда наготове. Одежда казнённого и всё, что в карманах доставалось лично ему.

_________Свет гаснет, в луче прожектора мы видим фигурку Хроникёра, который увековечивает информацию о том, как Людовик, король Франции … Короче, сейчас сами всё узнаете. _______
«10. Однако гром канонады произвел самое неожиданное действие на обитателей знаменитого Шерантонского сумасшедшего дома, куда, не забудьте, словно в насмешку, был водворен сам король Людовик XVII. Его величественная осанка, невозмутимость, справедливость его притязаний наполнили благоговением и трепетом четыре тысячи его сотоварищей по заточению. Китайский император, принцесса Лунного королевства, Юлий Цезарь (четыре персоны), святая Женевьева, святой покровитель города Парижа, папа Римский, мексиканский Касик и еще несколько знаменитых и славных личностей, которым довелось туда попасть, держали совет с Людовиком XVII, и все согласились, что:
 ДА, час действительно пробил, - теперь или никогда, да-да, следует поддержать его законные права на французский престол. Людовик XVII forever!
          ________Снова пруд. В саду дома Коро и е сына Сюрэ появляется давний знакомый Гурэ, он усадивается на землю и поджидает, таким образом, когда придт Сюрэ. Тот вскоре выходит из водорослей. _________

«Гурэ-кун, привет тебе!»
«Привет, Сюрэ-сан! Вот пришёл посочувствовать тебе. Ну и попался же ты! Хотя я не всё видел, меня в самом начале выставили из зала.»
«Верно, попался, как кур в ощип, как любят выражаться белые лягушки. В газетах такая шумиха… Будто людям больше делать нечего.»
«Это верно. Делать нечего. Но у меня привычка такая, как и у большинства зелёных лягушек: что бы ни случилось, со всем мириться, будто это простое стихийное бедствие. Но вчера меня прямо злость разобрала. Такая несправедливость, терпеть сил нет даже у меня. Я бы даже кому-нибудь в зуб мог заехать, вот до чего разозлился. Как-то так всегда получалось, что хоть я и уверен, что правда на моей стороне, а вот хитрыми разными словечками так всё повернут лукавые люди, что я ещё и виноватым оказываюсь. Говорят, что второго заседания не будет. Но как же так? Ваша речь прервана на середине, как раз, когда вы потеряли сознание.»
«Сказали, что всё уже кончено. Депутатам безразлично, что я за лягушка, какова моя личность. Дело закрыли. Точка.»
«Как это всё меня бесит, дорогой Сюрэ. Эта безмозглая публика запросто записала вас в красные лягушки. Но вам не надо сдаваться, слышите, не надо. Вы же учёный человек, слова всякие мудрёные знаете. Их всех надо как следует проучить.»
«Это уже месть, дружище. А я не хочу никому мстить.  Отчаяние меня душит, иногда я едва себя сдерживаю. Похоже на то, что злой рок преследует всех лягушек в целом. Ну кому сейчас хорошо, если честно? Никого у меня нет, кроме тебя, некуда пойти… У меня есть желания, но как их осуществить? Что за жизнь такая! Вот я вспоминаю, как мы жили в лагере для военнопленных. Красные офицеры всегда сердились на меня, на мою непоследовательность. Ничего не довожу до конца. Зелёные офицеры, наоборот, в плену, всегда меня ругали, что я действовал там, в лагере, слишком решительно. Но всё же я там жил. А здесь, дома, я просто прозябаю. Слушай, этот Дзуу, свидетель, ведь он тоже сидел в лагере?»
«Как только вы упали в обморок, он тут же вскочил и стал зачитывать свои покзания. Я это из коридора видел. Вот скотина! Шикарно одет, уж и не знаю, по какой цене он себе трусы покупает.»
«А, тот самый! Слышал я эту странную историю.»
«Надо же так о себе мнить! Как расстегнул он свои брюки перд публикой, да как крикнул: «Смотрите все, на мне трусы за пять йен!» А как все смеялись? А вот вы, Сюрэ-сан, чего, на самом деле добиваетесь в этой жизни, если по-простому, без всяких там умственных выражений?»
«Чего? Ладно, скажу, как получится; хочу хоть немного приблизить то время, когда мои личные желания будут совпадать с жизненными потребностями моего народа.»
«Ну, тут одно из двух – либо вам себе мозги надобно перекроить, либо народ поменять. Иного не будет…Народ, он всегда одного хочет – чтобы у него всё было, и ему за это ничего не было.  Однако ваша матушка тоже чертовски нехорошо поступила. Зачем вот надо было вытаскивать на обсуждение ваш личный дневник? Вы же там для себя пишете, чтобы не забыть… А, здравствуйте, дорогая Коро-сан!»
  (Они замечают в зарослях волорослей мать Сюрэ, она стоит поблизости и внимательно их слушает; всеобщее замешательство.)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Спуску.NET обманывает Бетсинду и Жигало
   Графиня, которая невольно стала свидетельницей королевских злоключений и теперь знала, что принцу грозит беда, поднялась ни свет, ни заря и стала думать о спасении своего суженого, как эта глупая старушка теперь упорно называла его. Графиня нашла Жигало в саду; он, охваченныйновой страстью, в мечтах и меланхолии, бродил по тёмным дорожкам, сочиняя стихи в честь своей возлюбленной - Бетсинды (но дальше двух строф «сижу как пень» и «я целый день» дело не шло), и совсем уже позабыл про вчерашние злоключения — знал только одно, что краше Бетсинды никого нет на этом свете. Но только не она! Страсть Спусси распалялась всё жарче и жарче.
   — Ну, мой милый Жигало, — говорит она очень жеманно.
   — Ну, милая крошка Спусси, - говорит принц, теперь уже в шутку.
   — Я все ломаю голову, дорогой, как тебе выпутаться из беды. Придется на время бежать в чужие края.
   — Про какую беду, про какое бегство вы толкуете, душка? Никуда я не поеду без своей ненаглядной, ваше сиятельство, — возражает он.
   — Твоя ненаглядная отправится с тобой, милый принц, клянусь тебе в этом, — говорит Спусси всё так же вкрадчиво. — Но сперва мы должны взять драгоценности наших августейших родителей и нынешних короля с королевой. Вот тебе ключ, дружочек; это все по праву твое, понимаешь, ведь ты законный монарх Пафлагонии, а твоя будущая жена — ее законная владычица. У вас должно быть всё своё, и при вас. Это особенно важно.
Собралася Спусси замуж,
«Принца, — молвит, — не отдам уж!»
 
   — Быть ли ей королевой, моей нанаглядной? — засомневается юнец.
   — Быть! Только делай так, как я скажу. Забрав драгоценности, иди в спальню Развороля; там у него под кроватью ты найдешь мешки, а в них — деньги: двести семнадцать миллионов девятьсот восемьдесят семь тысяч четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов, и все это — твое, он украл эти деньги у твоего венценосного родителя в час его смерти. И тогда мы сбежим.
   — Кто это «мы»? — переспрашивает испуганный Жигало.
   — Ты и твоя нареченная — твоя возлюбленная Спусси! — сообщает графиня, бросая на него томный взгляд.
   — Как, ты — моя невеста?! — изумляется он. — Ах ты, старая интриганка, негодная карга!
   — Ах ты, зелёный негодяй! — визжит разярённая графиня. — Ведь ты же дал письменное обязательство жениться на мне! Вот и женись!
   — Прочь от меня, старая ведьма! Не прикасайся ко мне, убью! Я люблю Бетсинду и никого больше! — И он кинулся от нее со всех ног — такой страх его вдруг обуял.
   — Ха-ха-ха! — знай заливается хохотом графиня. — Обещанного не воротишь, это тебе не хухры-мухры, Пафлагония – правовое государство! А что до этой твоей бесовки, гарпии, ведьмы, гордячки, ехидны, змеи подколодной Бетс-индюшки, так принц-милатешка не скоро ее сыщет. Он все глаза проглядит, прежде чем найдет ее, будь я не я. Ведь ему невдомек, что его Бетти…
Тут пошла такая ругатнь, что впору уши заткнуть.  И это совсм не тот случай, когда милые бранятся – только тешатся. Так что же наша Бетсинда? А вот послушайте. Бедняжка встала в то зимнее утро в пять часов, чтобы подать чай своей привередливой госпоже, однако та на сей раз встретила ее не улыбкой, а бранью. С полдюжины оплеух отвесила для разминки эта штучка Спуску.NET своей. служанке, пока одевалась; но бедная малютка так привыкла к подобному обращению, что ничего худого пока так и не заподозрила, и только успевала приносить свои извинения, беспокоясь о барыне, как бы ручка её любезная не устала слишком сильно.
   — Вот что, душка, когда государыня дважды позвонит в колокольчик, ступай побыстрее к ней! — говорит графиня.
Коли женщина озлится,
То лютует, как тигрица.
 
   И вот, когда в покоях королевы дважды прозвонил колокольчик, Бетсинда явилась к ее величеству и присела перед ней в милом реверансе. Все три ее госпожи были уже здесь: королева, принцесса и графиня Спусси. Едва они ее увидели, как сразу начали орать в три голоса:
   — Мерзавка! — кричит королева.
   — Змея! — подхватывает принцесса.
   — Тварь! — выкрикивает Спусси.
   — С глаз долой! — вопит королева.
   — Убирайся прочь! — кричит принцесса.
   — Вон отсюда! — заключает Спуску.NET.
   Ах, сколько бед обрушилось в то утро на голову Бетсинды, и все из-за прошлой ночи, когда она пришла с этой злосчастной грелкой в спальню принца! Король предложил ей руку и сердце, и, конечно, его августейшая супруга воспылала к пей лютой ревностью; в нее влюбился Обалду, и, конечно же, Анжелика пришла в ярость; ее полюбил Жигало, и Спусси готова теперь ее растерзать! Все они стали её врагами.
   — Отдай чепец… платье… нижнюю юбку…всё-всё, что я тебе дарила! — кричали эти три дамы в один голос.
   И они тут же стали в нетерпении ярости рвать с бедняжки одежду.
   — Отдайте ей рубище, в котором она пришла к нам, и вытолкайте ее взашей за двери королевства! — кричит королева.
   — Нет, не уйдет она в моих прошлогодних туфлях, которые я великодушно дала ей поносить один разок! - вторит принцесса.
   Что правда, то правда: туфли ее высочества были непомерно велики Бетсинде, чтобы в них куда-то идти, и она немедленно разулась, а затем и разделась. При виде её ничем не приукрашенной красоты разъярённые дамы ещё больше разбушевались.
   — Иди же, чего стоишь, мерзкая девчонка! — Тут раскрасневшаяся Спуску.NET схватила кочергу своей государыни и погнала Бетсинду к сеье в спальню.
   Там Графиня подошла к стеклянному ларцу, в котором все эти годы хранила ветхую накидку и башмачок Бетсинды и сказала:
   — Забирай свое тряпье, прощелыжка! Оставь все, что ты получила здесь от честных людей, и быстро вон со двора! — И она сорвала с бедняжки жаде всю ее нижнюю одежду и велела поскорей ей убираться. Бетсинда, оставшись в одной самой нижней рубашечке, которую сама сшила из лоскутьев, набросила на плечи свою детскую накидку, на которой еще виднелась полустертая вышивка ПРИН… РОЗАЛ… а дальше была огромная дыра, и вся задрожала от страшного холода.
   Вся ее обувь теперь состояла из одного крохотного детского башмачка; девушка только и могла, что повесить его себе на шею; благо уцелел один шнурок. Не скакать же ей на одной ножке, как она это делала когда-то в детстве.
   — Дайте мне, пожалуйста, хоть какие-нибудь туфельки, сударыня, ведь на дворе снег! — взмолилась несчастная девушка.
   — Ничего ты не получишь, негодяйка! — ответила Спусси и погнала ее кочергой вон из комнаты прямо на холодную лестницу, оттуда — в нетопленную прихожую и затем уже вытолкала за дверь прямо на мороз. Даже дверной молоток и тот заплакал от жалости к бедняжке!
   Но добрая фея устроила так, что мягкий снег превращался под её ногами в тёплую вату и, таким образом, согревал ножки маленькой Бетсинды; так она, поплотнее закутавшись в обрывки своей мантии, и ушла в метель.
Гость взошел на эшафот,
А король все ест и пьет.
 
   — А теперь можно подумать и о завтраке, — говорит королева, большая любительница поесть. – Избавились наконец от этой негодницы. Надо же быть такой неблагодарной! Вот люди! Делай для них добро после этого.
   — Какое платье мне надеть, маменька, розовое или салатное? — спрашивает Анжелика, уже напрочь забыв о Битсинде. — Какое, по-вашему, больше понравится нашему милому гостю?
   — Сударыня королева! — кричит из своей гардеробной король. — Прикажите подать на завтрак побольше сосисок! Не забудьте, что у нас гостит принц Обалду! И все стали поспешно готовиться к завтраку.
   Пробило девять, вся семья собралась в столовой, только принц Обалду пока что отсутствовал. Чайник напевал свою журчащую песенку; булочки дымились ароматом (целая гора свежей ванильной сбоды!); яйца сварены всмятку три минуты назад; еще на столе стояла банка с малиновым вареньем и растворимый кофе, а рядом, на маленьком столике — язык и аппетитнейшего вида жареный цыпленок. Это лично для гостя. Повар Акулинер внес в столовую сосиски на блюде. О боже! Как они умопомрачительно благоухали!
   — А где же принц Обалду? — осведомился король. — Джон, где его высочество?
   Повар отвечал, что он с утра носил их великородию воду для бритья, платье и всякое там прочее, только в комнате их высочества не наблюдалось: видно, вышли пройтись перед завтраком.
   — Это натощак-то да по снегу?! Вздор! — возмущается король, нетерпеливо втыкая вилку в сосиску. — Скушайте одну, дорогая. А ты не хочешь съесть эти колбаски, Анжелика? (Ему одному как-то неудобно было начинать есть.)
   Принцесса взяла колбаску и хотела уже съесть — она была до них тоже большая охотница, как в эту минуту в комнату вошел Развороль, а с ним капитан Атаккуй; у обоих был ужасно встревоженный вид.
   — Ваше величество!.. — возглашает Развороль, — Боюсь, что…
   — Доложишь после завтрака, Бори-Вори, — прерывает его жующий король. — На тощий живот дела не идут. Еще сахарку, сударыня королева! Жирненькое сладеньким хорошо запивать.
   — Боюсь, что после завтрака будет поздно, ваше величество, — осторожно настаивает Развороль. — Его… его… в половине десятого казнят.
   — Да перестаньте вы говорить про казнь, бездушное животное, вы не понимаете, что ли, что портите королю аппетит! — восклицает принцесса. — Подай мне горчицы, Джон. А кого казнят. кстати?
   — Казнят принца, ваше величество, — шепчет королю Развороль.
   — Сказано тебе: о делах после завтрака! — произносит Храбус, внезапно став мрачнее тучи.
   — Но ведь нам тогда уж никак не избежать войны, ваше величество, настаивает министр. — Его отец, венценосный Заграбастал…
   — Какой еще Заграбастал?— удивляется король. — Когда это отцом нашего… Жигало… кхе-кхе… был Заграбастал? Его отцом был мой брат, царственный Сейвио.
   — Но ведь казнят принца Обалду, ваше величество, а совсем не Жигало, — продолжает первый министр и смотрит на капитана Атаккуйя.
   — Вы велели казнить принца, я и взял этого… Балду, — доложил Атаккуй. — Мог ли я подумать, что ваше величество хочет погубить собственного племянника.
   Вместо ответа король запустил в голову Атаккуя тарелкой с сосисками.
   — Ай-ай-ай! — завизжала принцесса и без чувств рухнула на пол.
   — Полейте на ее высочество из чайника, — приказал король; и действительно, кипяток скорее привел Анжелику в сознание, чем если бы в чайнике была холодная вода. Она немедленно вскочила и принялась некорректно ругаться самыми плохими словами. Его величество посмотрел на часы, сверил их с теми, что стояли в гостиной, а также с церковными, что на площади, перед окнами; затем подкрутил завод и вторично на них взглянул.
   — Весь вопрос в том, — сказал он, — спешат мои часы или отстают. Если отстают, мы можем продолжать завтракать. А если спешат, тогда есть еще надежда спасти принца Обалду. Вот ведь история! Право, Атаккуй, меня так и подмывает казнить ещё и тебя.
   — Я только выполнял свой долг, ваше величество. Солдат знает одно: приказ. Не ждал я, что в награду за сорок семь лет верной службы государь вздумает казнить ещё и меня, как… какого-то разбойника!
   — Да пропади вы все пропадом!.. Вам что, невдомек, что, пока вы тут препираетесь, палач казнит моего возлюблнного жениха Обалду! — завопила принцесса, дуя изо всех сил на обожжённые места.
   — А девочка, ей-богу, права, впрочем, как всегда. И до чего же я стал забывчив!.. говорит король, опять поглядывая на часы. — Ага! Слышите, бьют в барабаны! Это там. Вот ведь история!
   — Вы осел, папенька! Пишите скорее приказ о помиловании, и я побегу с ним туда! — кричит принцесса. Она достала бумагу, перо и чернила и положила все это перед королем. – Пишите ж, сударь!
   — Очков нет! Что за оказия! — воскликнул монарх. — Поднимись ко мне в спальню, Анжелика, и поищи под подушкой, только под моей — не под маминой. Там лежат ключи. Ты принеси их… Да погоди!.. Ну что за торопыги эти девчонки!
   Анжелики уже не было в комнате, и пока его величество доедал булочку, она единым духом взлетела по лестнице, схватила ключи и вернулась назад.
   — А теперь, душенька, — говорит ее родитель, — ступай-ка опять наверх и достань очки из моей конторки. Если бы ты меня дослушала… Тьфу, ты! Опять убежала. Анжелика! ВЕРНИСЬ!
   Когда король повысил голос, дочь всё же поняла, что надо послушаться, и немедленно вернулась.
   — Сколько раз я тебе говорил, милочка, чтобы ты, выходя из комнаты, затворяла за собой дверь. Сквозняк, понимаешь? А у меня рюматизм. Вот так, молодец! Теперь иди.
   Наконец конторка была отперта, очки принесены, дверь закрыта, король очинил перо, подписал приказ о помиловании, и Анжелика схватила его и метнулась к двери.
   — Лучше бы ты осталась и докушала булочки, детка. Что толку бежать? Все равно не поспеешь. Передайте-ка мне, пожалуйста, малиновое варенье, говорил монарх. — Вот: бом, бом! Бьет половину. Так я и знал. Ешьте уже, говорю.
Спасся принц от палача,
От секиры, от меча.

   Тем временем Анжелика бежала, бежала и бежала. Она бежала вверх по Форт-стрит и вниз по Хай-стрит, через рыночную площадь, вниз налево и через мост, попала в тупик и кинулась обратно, в обход замка, оставила справа мелочную лавку, что напротив фонарного столба, обогнула площадь и наконец очутилась у Лобного места, где, к великому ее ужасу, Обалду уже укладывал поудобнее голову на плаху и просил палача сделать всё побыстрее! Палач занес топор, но в этот миг на эшафот взлетела на крыльях любви задыхающаяся принцесса и срывающимся голосом возвестила о помиловании.
   — Жизнь! — вскричала принцесса.
   — Жизнь! Жизнь! — завопили все кругом.
   С легкостью невероятной она бросилась без всякого стеснения на шею Обалду и воскликнула:
   — О мой принц! Мой суженый! Моя любовь! Мой ненаглядный Обалду! Твоя Анжелика спасла твою бесценную жизнь, мой котёночек, — не дала тебе истечь голубой кровью! Если бы тебя лишили жизни, я бы тоже ушла вслед за тобой, мой милый, прямиком в рай!
   — Ну, кому что нравится, — промолвил страшно смущенный Обалду; у него был такой несчастный и растерянный вид, что принцесса с нежной заботливостью спросила о причине его беспокойства.
   — Анжелика, — отвечал он, — я здесь сутки, и такая тут у вас кутерьма да свистопляска происходит— все бранятся, дерутся, рубят головы, светопреставление, да и только, — вот и потянуло меня домой, в родную Крымскую Тартарию, короче в наше Понтийкое королевство. Это ваша Пофлагония, ты уж извини, мне теперь пофиг, просто дурдом какой-то.
   — Так не пойдёт, мой зайчик, - резко сменила тон Анжелика. - Сперва женись на мне, дружочек. Впрочем, когда ты со мной, я и здесь точно в Понтии, мой отважный прекрасный Обалду! Мы просто присоединим ваш Крым Тартарский к нашей славной Пофлагонии. Кто против? Все за. Ну и вот.
   — Что ж, пожалуй, нам точно надо пожениться, — говорит священнику Обалду. — Послушайте, святой отец, раз уж вы все равно пришли сюда, так, может, вместо того чтобы читать отходную, вы нас прямо здесь обвенчаете? Чему быть, того не миновать. Это доставит удовольствие Анжелике, а потом мы вернемся во дворец и докончим завтрак.
   Дожидаясь смерти, Обалду не выпускал изо рта розы. То была, как вы помните, волшебная роза, и матушка велела ему никогда с нею не расставаться. Вот он и держал ее в зубах, даже положивши голову на плаху, и все не переставал надеяться, что вдруг откуда-нибудь придет счастливое избавление. Но когда он заговорил с Анжеликой, то совсем забыл про цветок и, конечно, обронил его. Чувствительная принцесса мгновенно нагнулась и схватила его.
   — Что за душистая роза! — вскричала она. — Эта роза расцвела в устах моего Обалду, и теперь я с ней не расстанусь! — И она быстро спрятала ее на груди.
   Не мог же принц забрать розу, которая лежала у неё за пазухой! После чего они отправились завтракать; а пока они шли, Анжелика казалась ему все краше и краше. Наконец, когда они подошли ко дворцу, он в неё влюбился по уши и уже горел желанием немедленно назвать ее своей женой, но теперь, как ни странно. — сама Анжелика была совершенно равнодушна к нему. Он стоял на коленях, целовал ее руки, просил и умолял, плакал от нестерпимой любви, а она все твердила, что со свадьбой, право же, некуда спешить. Он, увы, больше не казался ей красавцем, ну ни капельки, даже наоборот; и умным тоже он больше не казался ей — если честно, то просто набитый дурак, да и только; и воспитан не так хорошо, как ее кузен, да чего уж там горорить — просто брутальный мужлан этот прынц крымско-тартарский! Не муж, короче.
   Но будет лучше сейчас же прикусить язык, ибо в этот самый момент король Храбус, брызжа слюной, завопил страшным голосом:
   — Вздор! Хватит с нас этой канители!  Мало ли чего она, эта взбалмошная девчонка. не захочет! Избалована донельзя! Зовите же архиепископа, и пусть он их прямо тут обвенчает! И сразу в постель! Под домашний арест! И никаких балов!
     Так они и поженились, надо надеяться, навек будут счастливы. При таком родителе попробуй не стань счастливым, горя не оберёшься.
Обалду теперь женат,
Так вернемся же назад.

(Тут дурная привычка Хроникёра чесать репу в самом непохходящем месте трагически привела нас снова во Францию, где в знаменитом Парижском дурдоме Шератонкак раз сейчас разыгрывались удивительные события…)
«XI. На рев канонады митинганты отвечали воем яростного ликования. Они уже приняли решение на митинге в палате №6 и выполнили его немедленно: дружно набросившись на доктора Пинеля и презренных тюремщиков, которые, под видом санитаров, держали их здесь в ужасном плену, называя это всемирное безобразие толерантным словом «самоизоляция», и во мгновение ока одолели их всех. С буйных пленников, томившихся в подвалах, были тут же сняты смирительные рубашки; теперь в эту постыдную одежду были облачены сами мучители-санитары, которых с торжествующим смехом приаязали рукавами смирительных рубушек к головке душа под потолком, потом, вкючив холодную воду, целый час не выпускали оттуда. После чего ворота тюрьмы беспрепятствернно распахнулись, и психушные герои отважно двинулись в самое пекло событий!»
 _______Луч прожектора высвечивает пруд. Сад у дома Коро и Сюрэ. Его гость Гурэ берёт слово, обращаясь к Сюрэ и Коро. __________

«Этот член комиссии, вот уж подлинна свинья, забыл его имя… Я и сам часто думаю, особенно когда приходит время платить налоги, что без партии Капури нам не обойтись. Ведь уже по семь шкур дерут даже с самозанятых! Жить-то на что?  И вот так, ни за что, ни про что взяли и записали тебя в партию Капури. Айяяй, да и только!»
(Кэро смотрит на письмо, которое лежит на коленях Коро.)
«Ой, тётя, это вам угрожают? Нам всем угрожают? Мы не должны были являться на заседание?»
«Да, племянница, это уже не первое такое письмо. Нам угрожают. Подпись: «группа офицеров бывшего штурмового отряда». Что скажешь, Гурэ?»
«Надо немедленно сообщить в полицию.  Ведь вас могут убить. Сейчас повсюду безнаказанно творятся всякие бозобразия. Несправедливость взяла верх и правит миром. Эти молодчики на всё способны, ведь их защищает власть. Сюрэ блаженный, ничего не понмает, он сейчас не в себе…»
«Кто, я? Вполне в себе, мама. И я не позволю им меня убить.”

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
о том, что было дальше с Бетсиндой
   А Бетсинда все шла и шла; миновала городские ворота и двинулась по столбовой дороге, что вела прямиком в Понтию, в ту же сторону, куда держал путь и её возлюбленный Жигало, сбежавший от кошмарной перспективы жинитьбы на графине Спусси.
   — Ах!.. — вырвалось у нее, когда мимо проехал дилижанс и она услышала милые сердцу звуки рожка. — Если б мне посчастливилось ехать в этой карете! — Но зазвеневшие бубенцами лошади тут же умчали дилижанс дальше. Девушка и ведать не ведала, кто сидел в этой карете, а, между тем как раз о нем, без сомнения, она думала, днем и ночью, любя его теперь пуще прежнего.
   Тут ее догнала ехавшая с рынка пустая повозка на шипованой шине; возница был парень добрый и, увидев, что позаснеженной дороге устало бредет босоногая красотка, радушно предложил ей забраться в телегу. Он сказал, что живет на опушке леса, где старик его служит лесником, и что, если ей в ту же сторону, то он ее, такую миленькую босоножку, охотно подвезет. Маленькой Бетсинде было все равно, в какую сторону ехать, и она с благодарностью согласилась.
   Парень прикрыл ей ноги холстиной, дал ломоть чёрного хлеба с салом и разговаривал с ней весьма участливо, но она по-прежнему оставалась печальной, и не только потому, что никак не могла согреться. Так они ехали и ехали; уже завечерело, черные ветви сосен отяжелели от снега, и на телегу то и дело падали пушистые хлопья, но вот наконец им приветно засветили окна сторожки, они лихо подкатили к крыльцу и вошли в лесной домик. Лесник был хоть и стар, но всё ещё бодр, и у него была куча малых детей, — они как раз ужинали горячим молоком с накрошенным в миску хлебом. Малыши пустились скакать и хлопать в ладоши: старший брат всегда привозит им из города игрушки (они ведь были послушные дети). А когда они увидели ещё и хорошенькую незнакомку, то подбежали к ней, взяли за руки, усадили у очага, растерли ее замёршие ножки и досыта накормили ее горячим молоком с хлебом. Что может быть вкуснее для человека, у которого со вчерашнего дня и маковой росинки не было во рту!
В лес Бетсинда забрела,
Друга старого нашла.
 
   — Поглядите, отец, на эту бедняжку, — говорили они леснику. — Какие у нее холодные ножки! И белые, как молоко! А накидка-то какая чудная, поглядите, в точности, как тот бархатный лоскут, что висит у нас в шкафу: помните, вы нашли его в лесу в тот день, когда король Заграбаст поймал маленьких львят. Ой, глядите, а на шее у нее — синий бархатный башмачок, совсем такой, как вы подобрали в лесу, — вы ведь столько раз нам его показывали.
   — Что вы там болтаете про башмачки и накидку? — удивился старый лесник.
   Тут Бетсинда рассказала свою историю, как ее малюткой бросили в городе, в этой вот накидке и одном башмачке. Что люди, которые потом взяли се к себе, беспричинно, как она надеется, прогневались на нее. Они выгнали ее из дому в той старой одежде, в которой её нашли, вот так она и очутилась здесь. Однако помнится ей, что она действительно когда-то жила в лесу, в львиной пещере, впрочем, может быть, это ей только приснилось: уж очень все это чудно и диковинно; а еще, помнится, когда-то совсем давно, она жила в красивом-прекрасивом доме, ничуть не хуже королевского дворца, что в столице. А потом она из него вышла в поисках людей и потерялась.
   Когда лесник все это услышал, он прямо рот разинул от изумления. Он открыл шкаф и вынул из чулка пятишиллинговую монету с портретом покойного короля Понтии Кавальфора; старик клялся, что девушка лицом — точная его копия. Потом он достал башмачок и старый бархатный лоскут и сравнил их с вещами Бетсинды. Внутри ее башмачка стояло клеймо - «Хопкипс, поставщик двора»; та же надпись была и на втором башмачке. На плаще пришелицы с изнанки было вышито: «Прин… Розаль…»; на лоскуте виднелось; «цесса… ба… Артикул 246». Так что, приложивши куски друг к другу, можно было прочесть: «ПРИНЦЕССА РОЗАЛЬБА АРТИКУЛ 246».
   Увидав все это, добрый старик упал на колени и со сзезами радостивоскликнул:
   — О принцесса! О моя милостивая госпожа! Законная владычица Понтии и всей Крымской Тартарии! Приветствую тебя и присягаю на верность! — В знак этого он трижды потерся об пол своим почтенным носом и поставил ее ножку себе на голову.
   — О мой добрый лесник, — сказала она, — видно, ты был сановником при дворе моего родителя! Я тебя помню, добрая душа. Ты Шпинат.
   Дело в том, что в бытность свою жалкой изгнанницей Бетсиндой, законная повелительница Понтии Розальба длинными ночами читала старинные книги, так она прочла много книг о придворных обычаях разных стран и народов, в том числе, и Хроники Понтийского двора.
   — Ах, моя милостивая госпожа, так ведь я действительно бедный лорд Шпинат, который вот уже пятнадцать лет, как живет здесь простым лесником. С той поры, как тиран Заграбаст (чтоб ему околеть, архиплуту!) лишил меня должности первого камергера. Так что, кто я, вы сами понимаете…
Все, кто смелы и честны,
За Розальбу встать должны!
 
   — Да, мой дорогой Шпинат! Я узнала в вас Главного хранителя королевской зубочистки и Попечителя высочайшей табакерки. Я вас знаю! Этот пост вы занимали при моем августейшем батюшке. Возвращаю вам все ваши звания, лорд Шпинат! Еще жалую вам Орден Тыквы второй степени, — (орденами первой степени награждали только царственных особ). Встаньте же, маркиз де Шпинат, с колен! — И новоявленная королева за неимением меча с неописуемой величавостью взмахнула оловянной ложкой (той самой, которой только что ела молоко с хлебом) над лысиной старого придворного, из чьих глаз итак уже натекло целое озеро чистейших слез, и чьи малые дети пошли в тот день спать впервые без криков и вполне чино - уже благородными маркизятамами: теперь они звались Бартоломео, Убальдо, Катарина и Октавия де Шпинат.
   Нежданно приобретённая Королева, к всеобщему восхищению нежданных подданных, проявила просто удивительное знание национальной истории и отечественного дворянства Понтии, а также весьма разумно произвела предварительную рекогносцировку возножных настроений в обществе.
   — Семейство де Спаржи, наверное, будет за нас, — рассуждала она. — Их всегда привечали при отцовском дворе. А вот Артишоки, те всегда поворачиваются к восходящему солнцу! Они возможно будут прокитайские, что не фатально. Весь род Кислокапустиц, конечно, нам предан до самого последнего листа: король Кавальфор очень их жаловал и даже продавал частично в Рим.
   Так Розальба перебрала поименно все дворянство и знать Понтии, — вот сколь полезными оказались сведения, приобретенные ею в изгнании! Старый маркиз де Шпинат объявил, что готов за них всех поручиться: страна изнывает под властью этого шерамыжника Заграбаста и безмерно жаждет возвращения на трон законной династии; и хотя был уже поздний час, маркиз отменил ночной сон уже в 4 часа утра и послал своих детей, знавших в лесу все тропинки, призвать сюда кое-кого из беглых дворян; когда же в дом воротился его старший сын, — он как раз выходил, чтобы почистить лошадь и конюшню, задать скотине корм и подоить коров, — маркиз велел ему не снимать сапог, тут же сесть в седло и немедленно скакать туда-то и туда-то, к тем-то и тем-то для передачи важного сообщения.
   Тут юноша узнал, кого он привез в своей повозке на самом деле, и с шумом грохнулся на колени, поставил себе на голову ножку её величества и тоже, как отец, обильно оросил пол слезами восторга и умиления. Он сразу же влюбился в девушку без памяти, как всякий, кто теперь ее видел, например, новоявленные юные лорды Бартоломео и Убальдо, которые то и дело из ревности принимались лупить друг друга по макушке чем ни попадя; а также все понтийские пэры, что сохранили верность Кавальфорам и по сигналу маркиза де Шпинат уже начали стекаться с запада и востока к лесной сторожке. Однако, как не бывает худа без добра, так и не найдёте вы нигде добра без худа: то были хотя и преданные до последней мозговой костички вновь обретённой королеве понтийские дворяне-аристократы, но все они были, увы, такие дряхлые старички, что ее величеству даже в голову не пришло бы заподозрить их в глупой страсти к её молодости, и потому она знать не ведала, как жестоко их ранит ее недоступная красота, пока наконец один слепой лорд. тоже ей бескорнечно преданный, не открыл всей правды; с той поры она носила на лице густую вуаль и даже слегка прихрамывала на правую ногу, чтобы ненароком не вскружить очередную буйную голову. Так она тайно разъезжала по лесным замкам своих приверженцев, а те, в свою очередь, навещали друг друга, сходились на сходки, сочиняли воззвания и протесты, делили между собой лучшие должности в будущем государстве и решали, кого из противников надо будет казнить, когда королева возвратит себе отцовский престол. Так что примерно через год они уже вполне дозрели до создания партии Верных и были готовы двинуться на врага во имя восстановления справедливости, ибо:
У людей такой уж нрав:
С кем победа — тот и прав.

  Сказать по правде, партия Верных состояла почти из одних ветхих старичков и дряхлых инвалидов; они же самонадеянно разгуливали по стране, размахивая флагами и ржавыми мечами и бойко выкрикивали: «Боже, храни королеву!»; а, поскольку Заграбаст был в то время в очередном набеге, им сначала никто не препятствовал. Народ, конечно, восторженно приветствовал королеву при встрече, однако в иное время был куда хладнокровней, ибо многие еще помнили, что налогов при Кавальфоре брали ничуть не меньше, чем сейчас. А это всегда главное, когда народ думает о правителе.
(Ну и вот, опять непоседливый Хроникёр переносит нас во Францию... А там…  битва за Париж только разгорается.)

«12. На третий день канонада стала заметно стихать; лишь время от времени, явно с бодуна, рявкала какая-нибудь пушка. На четвертый день парижане уже говорили друг другу:
"Tiens! Ils sont fatigues, les cannoniers des forts!" {Ну, видно, они устали, эти пушкари с фортов (франц.).} А почему? Потому что кончился порох? Да, действительно, порох кончился. В этом было дело.»

Снова пруд Зелёных лягушек, сад дома Коро и её сына Сюрэ. Появляется Гурэ, разгваривает с Сюрэ, тот сидит на своём обычном месте, размышляет .________

«Послушайте, Сюрэ, вы на самом деле хотите стать красным?»
«Я? Ну нет, я вобще не способен хоть кем-то стать. Я могу убрать с догори камень, поднять упавшего головастика и утереть ему сопли, или могу поделиться едой с голодным стариком, но это всё! Стоял, однако, на свидетельской кафедре, полон отчаянной решимости, ну и чего я добился? В итоге, некая зелёная лягушка пришла на заседание высокой комиссии, вертелась и прыгала там два часа всем на потеху. Ведь так всё вышло? Или это был сон, с чем бы я охотно согласился.»
«Да нет же, Сюрэ-сан, в последнее время газеты только про вас и пишут».
«И что, какой от этого толк, если тебя всё время ругают газеты за какие-то несовершёрнные тобой грехзи? Что забавного в том, что про меня пишут, будто я, как хамелеон, вдруг поменял цвет и стал красной лягушкой? Причём очень глупой лягушкой, раз она не сумела замаскироваться и попалась. Или ещё хлеще: будто я, бродячая лягушка, родства не помнящая, лавировала, лавировала и вот прибилась наконец к красным. Мне пишут письма, урожают. Даже сюда являются со скандалами. Но какое это имеет отношение к моей душе? Смотреть на всё это со стороны ужасно смешно, как я верчуть и прыгаю, пытясь кому-то что-то доказать, в полном одиночестве! В полном! Ведь чего хотят массы? Чтобы у них всё было, и чтобы им за это ничего не было. Я это уже хорошо усвоил. Но я предлагаю совсем другое! Именно это многих раздражает. Да, я сам во всём виноват. Я и раньлше не имел твёрдой почны под ногами, и вот сейчас вдруг решил, что могу, вопреки всему, уверенно стоять на своём. Но с какой стати?»
   (Гурэ зовёт мать Сюрэ шёпотом.)
«Госпожа, подойдите к нам. Будьте добры! Вы, пожалуй, правы, его надо срочно уложить в постель, хотя бы силой. Он болен. Эти сволочи, похоже, свели его с ума.»
  (Из водорослей выходит Кэро. Сюрэ сидит согнувшись, сжав голову руками.)
«Я постелю ему постель, можно, Коро-сан?»
«Спасибо, добрая девочка. Всё уже готово. А вас, Гурэ, я хочу поблагодарить за то, что вы пришли к нам.»
«Это я вам благодарен, почтенная Коро-сан! Однако надо бы заявить в полицию на хулиганов, которые являются в ваш дом, чтобы скандалить. Дайте мне эти письма с угрозами. Я отнесу их в участок, где тут у вас ближайший полицейский пост?».
    (Гурэ ерёт письма со столика для почты. Коро уводит сына в комнату, чтобы уложить в постель.)
«А знаете, мама, что я заметил в последннее время? Раньше вы мне всегда говорили, как будто я ужасная размазня: «А ну, держись бодрее, мой мальчик!» Это ваши обычные слова. Теперь же вы меня, чуть что, укладываете меня в постель и твердите: «Я ненавижу войну!» Себе под нос, конечно. И это зря. От одних только слов войны не прекратятся».
«Да нужели? А война… да, война - это горе для всех. Конечно, никакая мать не хочет, чттобы её сына убила война. Папа часто жаловался, что я тебя слишком балую, но право на жизнь – вовсе не баловство».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
 Королева Розальба попадает в замок графа Окаяна Удалого
   Ее величество королева Розальба щедро раздавала своим приверженцам титулы маркизов, графов, баронов и награждала их Орденом Тыквы — больше-то ей давать было нечего. Они составили ее придворный круг, нарядили ее в платье из бумажного бархата, на голову ей надели корону из золотой фольги, а сами все спорили о должностях в государстве, которого ещё нет, о чинах, титулах и правах, но как спорили — прямо страх! Всё это угнетало Розальбу. Голова её пухла от неразрешимых проблем. Еще и месяца не прошло, а бедная королева была уже по горло сыта своей монаршьей властью и порою, быть может, сожалела даже, что она больше не служанка. Впрочем, как говорится, положение обязывает, и королеве, хочешь-не хочешь, пришлось исполнять свой долг…
   Уже стало известно, как случилось, что войска узурпатора не выступили против армии Верных. Двигалась эта армия с быстротой, максимально доступной ее подагрическим командирам, и на каждого солдата в ней приходилось по два офицера. Так наконец она достигла земель одного могущественного феодала, который пока не примкнул к свите королевы, но Верные всё ещё надеялись на пего, так как он всегда был не в ладах с Заграбастом.
Именитый Окаян
Был ужасный грубиян!
 
   Когда же они подошли к самым воротам феодального парка, Окаян вдруг послал сказать, что просит ее величество быть его дорогой гостьей. Он был очень силен в ратном деле, потому и величали его граф Окаян, и шлем у него был до того тяжелый, что его носили за ним два крепких арапчонка, никакая голова его не смогла бы выдержать.
   Окаян преклонил колена перед королевой и сказал:
   — Сударыня и госпожа! У понтийской знати в обычае выказывать все знаки почтения коронованным особам, кто бы они ни были. В лучах вашей славы и мы ярче светим. А посему Окаян Удалой преклоняет колена перед первой дамой в нашем государстве.
   На это Розальба вежливо ответила:
   — Вы бесконечно добры, граф Окаян Удалой. — Но в сердце ее тут же закрался страх: уж очень хмуро глядел на нее этот любезный коленопреклоненный подданный с жутко торчащими во все стороны усами.
   — Первый князь империи, сударыня, приветствует свою повелительницу, продолжал он. — Мой род, право, не хуже вашего. Я свободен, сударыня, я предлагаю вам руку, сердце и мой рыцарский меч! Три мои жены уже спят под сводами фамильного склепа. Последняя угасла всеого год назад, но душа моя жаждет новой подруги! Удостойте меня согласием, и я клятвенно обещаю вам принести на свадебный пир голову короля Заграбаста, глаза и нос его сына принца Обалду, уши и правую руку узурпатора Пафлагонии; и тогда обеими этими странами будете править лично вы, то есть МЫ! Соглашайтесь! Окаян не привык слышать слово «нет». Да я и не жду подобного ответа: последствия его были бы слишком страшны! Ужасающие убийства, разорение всей страны, беспощадная тирания, невиданные пытки, бедствия, подати для всего населения — вот что может породить гнев Окаяна! Моя власть будет ужасно тиранической, мадам, если вы мне откажете. Но я читаю согласие в ясных очах моей прекрасной королевы, их блеск наполняет мою душу восторгом!
   — О, сэр!.. — пролепетала несчастная Розальба, в страхе вырывая из его лап свою нежную ручку. — Вы очень добры, ваше сиятельство, но сердце мое, к сожалению, уже отдано юноше по имени принц… Жигало, и только ему я буду женой. Мы уже помолвлены, сэр. Простите!
Столько бедствий — страх берет!
Кто бедняжечку спасет?
 
   Тут Окаян впал в неописуемую ярость. Он вскочил на ноги, заскрежетал зубами так, что из уст его вырвалось пламя, а вместе с ним - поток столь громких, сильных и непристойных выражений, что я не решаюсь их здесь повторить. Ваши уши просто завянут от подобного словоблудия.
   — Раз так!.. Сто чертей! Окаян Удалой услыхал «нет»! О, месть моя будет беспримерна! Вы же первая зальетесь слезами, сударыня! — И, как мячики, подкидывая ногами арапчат, оп ринулся вон, а впереди него летели его жуткие усы, а позади валялись маленькие арапчата, бессмысленно дрыгая ушибленными ножками.
   Тайный совет ее величества пришел в ужас, когда узнал детали этого разговора, и, как позже выяснилось, не зря, когда увидел, что из дому выскочил разъяренный Окаян, разбрасывая ногами бедных арапчат на всю округу. Упавшие духом бунтари немедленно двинулись прочь от ворот парка, но спустя полчаса этот предерзкий беззаконник с кучкой своих наглых приспешников настиг их и принялся крушить королевское войско направо и налево, — их били, колотили, дубасили, громили, пока всё королевское войско не попадало наземь, наконец самою королеву взяли в полон, остальных же ее Верных солдат палками подняли на ноги и отогнали бог весть куда. Никто больше о них и не слышал.
   Бедняжка Розальба! Ее победитель Окаян даже не пожелал взглянуть на нее после этого.
   — Пригоните фургон, — приказал он конюхам, — засадите в него эту упрямую чертовку и свезите его величеству королю Заграбасту в подарок, да смотрите поклонитесь как следует ему от меня.
   Вместе с прекрасной пленницей Окаян послал Заграбасту письмо, полное раболепных клятв и притворной лести, из которого тому надлежало понять, что этот подлый обманщик денно и нощно молит бога о здравии монарха и всей его августейшей семьи. Дальше Окаян обещал верой и правдой послужить трону ещё не раз и просил всегда помнить, что он — единственный надежный и преданный защитник веры и отечества.
   Но король Заграбаст был стреляный воробей, такого на мякине не проведешь, и мы еще услышим, как этот деспот обошелся со своим строптивым и шкодливым сладострастным вассалом. Где же это слыхано, чтобы такие пройдохи хоть сколько-нибудь доверяли друг другу, если каждый из них и себе самому вряд ли доверяет сполна.
   А нашу бедную самопровозглашённую королеву, как Марджори Доу, бросили на солому в темном фургоне и повезли в дальний путь до самого замка короля Заграбаста, который вернулся уже домой, разбив всех до единого своих недругов, — большинство из них просто поубивал, а иных, побогаче, захватил в плен, надеясь пыткой вырвать у них признание, где спрятаны их последние деньги. Их вопли и стенания постоянно доносились до темницы, в которую заточили Розальбу. О, это была ужасная темница: она кишела ковидными мышами, простыми и летучими, жабами, крысами, лягушками, клопами, блохами, москитами, змеями и прочими мерзкими тварями. В ней царил полный мрак, иначе тюремщики увидели бы Розальбу и влюбились в нее, что, кстати, и случилось с одной совой, жившей под кровлей башни, да еще с одной кошкой, — ведь кошки, как известно, видят в темноте, — обе глаз не сводили с Розальбы и ни за что не шли к своей хозяйке, жене тюремного надзирателя. Обитавшие в темнице жабы приползли первыми и поцеловали ножки Розальбы тысячу раз, а гадюки страстно обвились вокруг ее шеи и рук и даже не думали ее жалить, так прелестна была бедняжка в своём несчастье.
   Наконец, по прошествии многих часов, дверь темницы отворилась, и вошел гроза своих подданных — сам король Заграбаст. Но что он сказал и как поступил, вы узнаете позже, а сейчас нам пора вернуться к принцу Жигало. С ним такое творится…
Вот еще жених сыскался!
Где наш принц? Куда давался?

(Тут Хронрикёр опять почесался, и мы снова оказались в Париже. Как раз вовремя – к самому концу битвы. Так что всё самое главное увидим сами.)
 «13. Что кончился порох, кончились пушки, пушкари, форты, - ничего не осталось, это мы в курсе. А ещё что? Близок конец. Форты уничтожили друг друга. Грохот битвы стих. Темные тучи рассеялись. Серебристая луна и мерцающие звезды ласково смотрели с безмятежных небес, и вокруг все было мир и покой, но какой? Это был покой смерти. Священное, убийственное молчание! Да, битва за Париж была окончена. Но где же бойцы? Полегли - все до единого! А сам Луи-Филипп? Достославный государь взят в плен в Тюильри; Ирландская бригада решительно окружила дворец: увы, она явилась туда с опозданием - он уже был занят приверженцами его величества Людовика XVII!»

________Пруд Зелёных лягушек. Сюрэ объявлен красным, теперь он подвергается преследованию. Коро убеждает сына беречь себя. Гурэ бежит в полицию, чтбы уберечь своего друга от козней преследователей. _______
«Сын мой, дорогой Сюрэ, ты себе представить не можешь, сколько горя я пережила, когда ты был в плену. Картины, одна ужасне другой, возникали в моём воображении. Я потеряла сон и аппетит. И вот ты вернулся. Дом наш цел, не пострадал от войны. Какое это счастье! А подумай о тех несчастных родителях, чьи сыновья так и не вернулись домой после войны. Но всё равно, хоть я и счастлива, я ненавижу войну.»
«Мама, я понимаю тебя, но война так устроена, что независимо от твоего хотения она всё равно начнётся в положенное ей время. Это выше нашего желания. Если даже сотни и тысячи свидетелей на кафедрах высоких комиссий и судов будут проклинать войну, наш пруд от этого не становится лучше, и война всё равно начнётся в свой час. Так устроен этот мир. Он не может решать свои проблемы мирно и своевременно.»
«Сынок, что же нам тогда делать? Нельзя же вот так вот просто сидеть и безропотно ждать своего конца!»
«Мама, я ещё хочу сказать вам, что за дневник я не сержусь на вас. Вы это сделали из добрых побуждений, я понял. И на дядю я тоже не сержусь. И даже на всех тех, кто проклинал меня на комиссии и пишет теперь мне эти угрожающие письма. Они все мне кажутся лишь зловещими силуэтами из театра теней. А на тень разве можно сердиться?»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
О том, что стало с Жигало
   Мысль об обязательной женитьбе на вредной карге Спуску.NET до того ужаснула юного принца, что он в панике бросился к себе в комнату, спешно уложил сундучок, вызвал двух носильщиков и в мгновение ока уже был на почтовой станции. Всё что угодно, только не это!
   Его счастье, что он не мешкал со сборами, вмиг уложил вещи и благополучно уехал со станции с первой же каретой; ибо, как только обнаружилось, что Обалду схватили по ошибке, этот аспид Развороль немеденно послал в комнату Жигало двух полицейских, которым было велено отвести юношу без всяких объяснений в Ньюгетскую тюрьму и еще до полудня обезглавить его. Через час с небольшим карета покинула земли Пафлагонии, а те, кого послали вдогон, наверно, не слишком спешили, — к тому же, в стране многие сочувствовали принцу, сыну прежнего монарха: ведь тот, при всех своих слабостях, был куда добрее и умнее своего брата, нынешнего короля Пафлагонии — человека ленивого, деспотичного, вздорного, нерадивого и алчного. Храбус сейчас был весь поглощен торжествами, балами, маскарадами, охотами и другими забавами, которые полагал нужным устроить в честь свадьбы своей дочери с принцем Обалду, и, будем надеяться, не очень жалел в душе, что племянник его избег казни. Должно же быть в нём хоть что-то человеческое!
Принцу — кто того не знает,
Быть учтивым подобает.
 
   Погода стояла холодная, землю снова покрыл снег, и наш беглец, звавшийся теперь попросту мистер Джильо, был рад-радешенек, что спокойно сидит в почтовой карете между кондуктором и еще одним пассажиром. На первой же станции, где они остановились сменить лошадей, к дилижансу подошла неказистая простолюдинка с кошелкой в руке и спросила, не найдется ли и ей местечка. Внутри все было занято, и женщине сказали, что, если ей к спеху, пусть едет наверху, а пассажир, сидевший рядом с мистером Джильо (видимо, изрядный наглец), высунулся из окошка и в насмешку прокричал ей:
   — Самая погодка прокатиться на империале! С ветерком, бабуля!
   Бедная женщина сильно кашляла, и Джильо ее пожалел.
   — Я уступлю ей место, — сказал он. — Не ехать же старушке на холоде при таком кашле верхом на крыше.
   На что сидевший с ним рядом грубиян заметил:
   — А ты и рад ее пригреть! Только больно ты ей нужен, шляпа! И вообще. Старухи должны сидеть дома и смотреть в окно, а не шастать по заграницам.
   В ответ на это Джильо схватил грубияна за нос, влепил ему оплеуху и ещё наградил фонарем под глазом — пусть в другой раз попробует назвать его шляпой! Потом он весело вскочил на империал и уютно устроился в сене. Грубиян, весь помятый, на своё счастье, сошел на следующей остановке, и тогда Джильо опять занял свое место внутри кареты и вступил в разговор с соседкой. Она оказалась приятной, осведомленной и начитанной собеседницей. Они ехали вместе весь день, и милая дама угощала нашего путника всякой всячиной, припасенной в её чудесной кошелке, — не кошелка, апрямо скатерть-самобранка! Захотел он пить — и на свет появилась бутылка в полкварты легкого пива, да ещё и серебряная кружечка на цепочке. Проголодался — она достала холодную курицу, несколько ломтиков ветчины, хлеба, соли и кусок холодного пудинга с изюмом — прямо пальчики оближешь, — а потом предложила ему запить все это стаканчиком бренди.
   Пока они ехали вместе, странная простолюдинка беседовала с Джильо о том, о сем, и бедный принц, к своему стыду, выказал при этом столько же невежества, сколько она — познаний. Покраснев до корней волос, он признался соседке, что совсем не учен, ведь во вдорцах обучают грамоте только наследников, на что та ответила:
   — Милый мой Жи… Извините… Добрейший мой мистер Джильо, вы еще слишком молоды, у вас вся жизнь впереди. Вам только учиться да учиться! Как знать, быть может, настанет день, когда вам понадобится вся эта премудрость. Скажем, когда вас призовут обратно, — ведь бывало же такое с другими – и вот, пожалуйста, иные изгнанники становятся законными королями.
   — Помилуй бог, да разве вы меня знаете, сударыня?! — восклицает перепуганный принц.
   — Я много чего знаю, — многозначительно говорит она. — Я однажды была кой у кого на крестинах, и однажды меня выставили за дверь. Я знавала людей, испорченных удачей, и таких, кто, надеюсь, стал гораздо лучше, побывав в беде. Вот вам мой совет: поселитесь в том городке, где карета остановится на ночь. Живите там, учитесь и не забывайте старого друга, к которому были так добры. Кстати, там есть очень приличный университет. All inclusive, остаётся только записаться на лекции. Надеюсь, своё имя вы написать сможете?
- Спасибо, моя добрая попутчица! Да, я немного умею читать и писать.
- Вот и отлично, - сказала женщина, отдавая ему свою сумку. – Возьмите это, вам может пригодится.
   — Только кто же это мой друг? — спрашивает заинтригованный Джильо.
  — Если вам будет в чем нужда, — продолжает его собеседница, как ни в чём не бывало, — загляните в эту сумку — я дарю ее вам — и будьте благодарны…
   — Но кому же, кому, сударыня? — настаивает принц.
   — Черной Палочке, — ответила наконец его спутница и мигом вылетела в окно.
   Джильо спросил кондуктора, не знает ли он, куда девалась эта странная дама.
   — Это вы про кого? — удивился тот. — Вроде только и была здесь одна старушка, да она сошла на прошлой остановке. Больше никого здесь не было, мистер Джильо, так вас, кажется, зовут?
Чудо-сумка! Вот житье!
Где бы только взять ее?
 
   И тогда он решил, что все это ему приснилось. Однако на коленях у него реально лежала эта чудная кошелка — подарок Черной Палочки; и вот, когда они прибыли в город, Джильо прихватил сумку с собой и двинулся в гостиницу. Принца поместили в какой-то жалкой каморке, но, проснувшись поутру, он сперва подумал, что все еще дома, во дворце, и принялся кричать:
   — Джон, Чарльз, Томас! Мой шоколад, шлафрок, шлепанцы!..
   Но никто не явился. Колокольчика не было, и тогда он вышел на площадку и стал звать слугу. Снизу поднялась хозяйка, она выглядела примерно так как будто только что проснулась.
   — Чего это вы орете на весь дом, молодой человек? — спрашивает она.
   — Ни теплой воды, ни слуг, даже обувь не чищена!..
   — Ха-ха-ха! А ты возьми, да и сам почисть, — говорит хозяйка. — Уж больно ваш брат студент нынче нос дерет. Но, право же, до такого бесстыдства еще никто не доходил!
   — Я немедленно покину ваш дом! — заявляет принц.
   — Скатертью дорожка, шалопай! Плати по счету и убирайся. У нас тут благородные нынче селятся, не тебе чета!
   — Вам бы медвежатник держать, — сказал Джильо в сердцах, — а вместо вывески портрет свой повесить! Гости и на версту к вашему дому не приблизятся.
   Хозяйка «медвежатника» с рычанием удалилась. Джильо вернулся к себе в комнату; первое, что он увидел, была волшебная сумка, и ему показалось, что, когда он вошел, она чуточку подпрыгнула на столе.
   «Может, там сыщется что-нибудь на завтрак, — подумал Джиль. - Денег-то у меня кот наплакал». Он раскрыл кошелку, и знаете, что там было? Щетка для обуви и банка ваксы Уоррена, на которой стояли такие стишки:
Чисти обувь, бедняк, не тужи
И обратно меня положи.
 
   Джиль рассмеялся, вычистил свои башмаки и убрал на место банку и щетку. Когда он оделся, сумка опять подпрыгнула, и он подошел и вынул из нее:
   1. Скатерть и салфетку.
   2. Сахарницу, полную лучшего колотого сахара.
   3, 4, 6, 8, 10. Две вилки, две чайные ложечки, два ножа, сахарные щипчики и ножик для масла — все с меткой «G».
   11, 12, 13. Чайную чашку с блюдцем и полоскательницу.
   14. Кувшинчик сладких сливок.
   15. Чайницу с черным и зеленым чаем.
   16. Большущий чайник, полный кипятка.
   17. Кастрюлечку, в ней три яйца, сваренных как раз, как он любил.
   18. Четверть фунта наилучшего Эппингова масла.
   19. Ржаной хлеб.
   Это ли не сытный завтрак?

   Покончив с едой, Джиль побросал все оставшееся в кошелку и отправился на поиски нового жилья. Надо сказать, что город этот назывался Босфор, он был славен своим университетом на весь мир.
Ешь всегда пирог с паштетом,
Он полезен, знай об этом.
 
   Он легко снял скромную, но уютную квартиру напротив университета, оплатил счет в гостинице и немедленно перебрался в новое жилье, захватив сундучок и дорожный мешок; не забыл он, конечно, и волшебную сумку. Уезжая из Пафлагонии, он сложил в сундучок лучшее платье, а теперь в нем вдруг оказались одни лишь книги из королевской библиотеки. В первой, которую он открыл, говорилось:
Наряд тешит взоры, а чтение — ум
И пищу дает для полезнейших дум.
 
   В кошелке, куда он не преминул заглянуть, лежали корпоративная шапочка и мантия, чистая тетрадь, перья, чернильница и Джонсонов лексикон, каковой был принцу особенно нужен, поскольку его грамотность оставляла желать... И вот наш мистер Джиль засел за книги и трудился без устали целый год, так что скоро стал примером для всего босфорского студенчества. Он никогда не участвовал ни в каких студенческих беспорядках, регулярно просыпая время сборки, не писал дурацкие посты в ТИК-ТОКЕ, потому что у него всегда не вовремя отключался интернет. Не пил во время лекций пиво и никогда не курил травку в стенах альма матер. Наставники его наперебой хвалили, товарищи тоже его очень любили; и когда на экзаменах он, единственный, получил награды по всем предметам: по грамматике, чистописанию, истории, катехизису, арифметике, французско-турецкому и латыни, а также за отменное поведение оценку «примерно», — все его однокашники дружно трижды крикнули:
   — Ура! Ура! Ура! Джиль, наш гонец, всем молодец! Слава, слава, слава!
   И он с чистой совестью по окончани курса приволок домой целую кучу венков, коробку медалей, шапочку с кисточкой, кучу книг с дарственными надписями античных философов, и гору почетных значков.
   Через день после экзаменов, когда он с двумя приятелями веселился в кофейне (говорю вам, что каждую субботу вечером он находил в сумке достаточно денег, чтобы заплатить по счетам, и еще гинею дополнительно «на карманные расходы», — а ведь это так же неоспоримо, как дважды двадцать - сорок пять), он вдруг ненароком заглянул в «Босфорские новости», лежавшие на стойке бара, и без труда прочитал (он теперь читал и писал без ошибок даже самые длинные слова) вот что:

   РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ
   Небывалые события произошли по соседству с нами, в славном королевстве Понтии Крымско-Тартарской, что повергло в волнение всю эту страну. Напомним, что, когда ныне здравствующий и почитаемый государь Понтии и пр., его величество Заграбаст, разбил в кровопролитной битве при Бабахе короля Кавальфора и воссел на престол, единственная дочь покойного монарха, принцесса Розальба, внезапно исчезла из дворца, захваченного победителем, и, судя по слухам, заблудилась в дремучем лесу, где, скорее всего, была растерзана свирепыми львами (двух последних из них потом поймали и заточили в Тауэр, но к тому времени они уже благополучно съели от голода множество людей. Его величество Заграбаст, человек редкостной доброты, весьма сокрушался о гибели невинной малютки: сей милосердный монарх, конечно, не оставил бы ее без присмотра. Однако ее смерть не вызывала сомнений. Клочья ее плаща и башмачок были найдены в лесу на охоте, во время которой бесстрашный повелитель Понтии собственноручно захватил в плен двух львят. Оставшиеся от малютки вещи подобрал и сберег барон де Шпинат, некогда служивший при короле Кавальфоре. Барон попал в немилость из-за своей приверженности старой династии и несколько лет прожил в лесу в скромной роли дровосека на самой окраине Понтии и пр.
   В прошлый вторник жалкая кучка джентльменов, верных прежнему правящему дому, в том числе и сам барон Шпинат, вышла во всеоружии с криками: «Боже, храни Розальбу, первую понтийскую королеву!» — а в середине шла дама, как сообщают, леди необычайной красоты. И если подлинность этой истории внушает некоторые сомнения, то романтичность ее, согласитесь, всё же бесспорна. Невозможно не прослезиться, думая обо всём этом.
   Особа, величающая себя Розальбой, утверждает, будто пятнадцать лет назад ее вывезла из лесу женщина в колеснице, запряженной тремя драконами (эта часть рассказа, разумеется, не соответствует действительности, даже не ломайте голову в поисках подтверждений этой невероятной чуши – ну где вы видели трёх драконов вместе, имевших в совокупности девять голов, и не подравшихся при этом?) Эта дама якобы и оставила малютку в дворцовом саду Бломбодинги (прямо скажем, подкинула), где ее нашла во время утренней прогулки направлявшаяся кормить уток сдобной булочкой принцесса Анжелика, ныне венчаная супруга наследника Понтии, его высочества, принца Обалду, которая с бесподобным милосердием, всегда отличавшим дочь пафлагонского монарха, предоставила несчастной сироте кров и убежище. Пришелица без роду и племени и почти без одежды осталась во дворце, жила там в служанках под именем Бетсинды и была даже самообучена иным наукам, поскольку от рождения умела читать. За какую-то провинность ее, однако, уволили, и она ушла, не преминув захватить с собой башмачок и обрывок плаща, что были на ней в день ее появления во дворце, собственно, ничего другого ей и не дали. Ходят слухи, что провинность служанки была нешуточной – она якобы превзошла красотой саму принецссу Анжелику. По ее словам, она покинула Бломбодингу с год назад и все это время жила у Шпипатов в сторожке. В то же утро, когда она была изгнана из столицы, королевский племянник принц Жигало, юноша, прямо скажем, не слишком примерный и даровитый, тоже покинул Бломбодингу, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. Таковы последние новости из зарубежных государств».
   — Ну и история! — вскричали вместе студенты Смит и Джонс, закадычные друзья Джиля.
   — А вот еще! — И взволнованный Джиль прочел следующпее:

   ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК
   Нам стало известно, что отряд, предводительствуемый бароном Шпинатом, окружен и разбит сиятельным генералом Окаяном, а самозванная принцесса, самопровозгласившая себя королевой Понтии и пр., взята в плен и отправлена в кандалах и наручниках в столицу.

   УНИВЕРСИТЕТСКИЕ НОВОСТИ
   Вчера в нашем университете студент Джиль, юноша редких способностей, выступил с речью на латыни и был удостоен деревянной ложки — высшей университетской награды, — которую вручил ему ректор Босфора доктор Остолопус.
Ну и новости, друзья,
Прочитал в газетах я!
 
   — А, все это пустое! — сказал, нервно смеясь, Джиль, чем-то, однако, очень встревоженный. — Пойдемте ко мне, друзья мои. Отважный Смит, бесстрашный Джонс, сотоварищи моих школярских дней, моих трудных учений, я открою вам тайну, которая наверняка изумит вас.
   — Говори, не тяни, друг! — вскричал Смит-Горячка.
   — Выкладывай, старина, — сказал нетерпеливо Весельчак Джонс.
   Джиль с царственным величием тут же пресек эту такую понятную, но теперь уже неуместную фамильярность.
   — Друзья мои, Смит и Джонс, — сказал принц, — к чему доле скрываться? Итак, я никакой не скромный студент Джиль, я — чистопородный голубокровный потомок настоящих королей.
   — Atavis edite regibus! Каков..! — вскричал в истерике Джонс; он чуть было не сказал «каков пострел!», но в испуге умолк на полуслове — так яростно сверкнули на него новоявленные королевские очи.
   — Друзья, — продолжал принц величественно, хотя и по-прежнему весьма дружелюбно, — да, я и есть Джильо Пафлагонский, которого дядя, захвативший трон моего отца, почему-то решил величать Жигало. Миленько так, да? Но-но! Не преклоняй колена, Смит, и ты, мой верный Джонс, тоже стой прямо — на людях мы! Не позорьте меня раньше времени. Так вот. Мой монолог. Молчите и внимайте:
     «…Когда я был еще дитёю, бесчестный дядя мой похитил у меня отцовскую корону и взрастил меня в незнанье прав моих, как это было с Гамлетом однажды, злосчастным принцем, жившим в Эльсиноре. И если начинал я сомневаться, то дядя говорил, что все уладит скоро. Я браком сочетаться должен был с его наследницею Анжеликой; тогда б мы с нею вместе уселись дружно на престол. То ложь была, фальшивые слова, однако: фальшивые, как сердце Анжелики, ее парик, румянец из свеклы, а также три вставные зуба справа, сверху! Она хоть и косила левым глазом, но всё ж узрела юного обАлду, наследного глупца из Понто-Крыма, и предпочла понтийца тартарийского кому? Тут долго думать вам не надо, ответ простой – конечно, мне. Тогда я взор к Бетсинде обратил, она же вдруг Розальбой обернулась! Тут понял я, какое совершенство эта дева, богиня юности, лесная нимфа, yes, — такую лишь во сне узреть возможно…»
И дальше целый час он лопотал всё в том же стиле.
   Друзья, совершенно обалдевшие от этих новостей, поспешили вместе с принцем в его жилище, сильнее всего взволнованные не столько этой последней новостью, а тем, в каком возвышенном стиле повествовал обо всем случившемся этот высокородный рассказчик, их однокашник ещё вчера и лучший друг; и вот они поднялись в комнату, где он столько дней и ночей бдел над книгами, зарабатывая эти кучи значков и венков. А также грамот и дипломов, не говоря уже об Оловянной ложке.
На письменном столе лежала его заветная сумка, которая до того вытянулась в длину, что принцу сразу бросилось это в глаза. Он подошел к столу, раскрыл сумку, и знаете, что он там обнаружил? Длинный, блестящий, остроконечный меч с золотой рукоятью, в алых бархатных ножнах, а по ним шла вышивка золотом: «Розальба FOREVER!»
Как же усидеть на месте?
Принц спешит помочь невесте!
 
   Он тут же выхватил меч из ножен, — от блеска его в комнате стало светло как в полдень, — и дурным шёпотом прокричал:
   — Розальба FOREVER!
   Это восклицание подхватили Смит и Джонс, тоже шёпотом, на сей раз, правда, вполне почтительно и уже после того, как сам его высочество прочистил cвоё высокородное горло. Тут внезапно со звоном открылся его сундучок, и наружу нагло выглянули три страусовых пера: они торчали из золотой короны, что венчала блестящий стальной шлем; под шлемом лежали кираса и пара шпор, — словом, все рыцарское снаряжение в полном комплекте. С полок куда-то вдруг исчезли все книги. Там, где раньше громоздились словари, друзья Джиля нашли две пары ботфортов, как раз им по ноге, и на одной ярлычок с надписью: «Лейтенант Смит», а на другой — «Джонс, эсквайр». Еще тут были мечи, латы, шлемы и прочее — все как в романах у мистера Д.-П.-Р. Джеймса; и в тот же вечер можно было увидеть, как из ворот Босфора торжественно выехали три всадника, в которых ни привратники, ни наставники, никто другой ни за что не признали бы молодого принца и его университетских друзей. Они наняли на извозчичьем дворе коней и не слезали с седла, пока не доскакали до города, что на самой границе с Понтией и пр. Здесь они остановились, поскольку кони изрядно устали, а сами они проголодались, и решили подкрепить свои силы в гостинице. Конечно, можно, подобно иным романистам, сделать из этого целую отдельную главу, но, как вы успели заметить, мне кажется предпочтительнее, чтобы страницы моих книг были до отказа заполнены реальными событиями, а не всякой придуманой бог весть зачем чепухой, и за ваши деньги выдаю вам их, не скупясь; одним словом, герои наши принялись за хлеб с сыром и пиво прямо на балконе гостиницы. Не успели они покончить с едой, как послышались звуки барабанов и труб — они быстро приближались, и скоро всю рыночную площадь заполнили солдаты. И тут его высочество своим тонким слухом различил звуки пафлагонского гимна и, приглядевшись повнимательней, сразу же узнал великолепные знамена своей Родины.
Не до книжек нынче тут:
В бой скорей — враги идут.
 
   Войско построилсь в карэ и сразу же осадило вышеозначенный трактир. Когда солдаты столпились под балконом, принц с радостью узнал их командира и воскликнул
   — Кого я вижу?! Не может быть! Да, это он! Не верится, ей-богу! Ой! Мой друг, отважный, верный Атаккуй! Служака, здравствуй! Иль не узнал ты принца? Ведь я твой Джиль, что Жиголом когда-то называли! Сдается, мы тогдв друзьями были, милый мой капрал. Припомни, друг, как часто мы на палках фехтовали.
   — Что правда, то правда, мой добрый господин, не раз и не два, согласился взволрнованный Атаккуй, без всякой рифмы, невпопад.
   — С чего при полной амуниции вы нынче? — продолжал вещать с балкона его высочество. — Куда же держат путь солдаты-пафлагонцы?
   Атаккуй ничтожно поник головой.
   — Мой господин, — произнес он, — мы идем на подмогу нашему союзнику, великому Заграбасту, повелителю Понтии и пр.. Простите, что не в рифму.
   — Как, вору этому, мой честный Атаккуй? Зверюге, лиходею, супостату?! - вскричал принц с нескрываемым презрением.
   — Солдату, ваше высочество, надлежит повиноваться приказу, а у меня приказ — идти на помощь его величеству Заграбасту. И еще, как ни тяжко мне в том признаться, я должен схватить, если ненароком где повстречаю… вас. Ваше величество…
   — Ох, не делил бы ты шкуру неубитого медведя! — грубо перебив Атаккуя, засмеялся принц, тоже не рифму.
   — …некоего Жигало, в прошлом пафлагонского принца, — продолжал Атаккуй, чуть не плача. — Сдайте меч, ваше высочество, сопротивление бесполезно. Глядите, нас тридцать тысяч против вас одного! Да от вас же даже мокрого места не останется.
   — В уме ли ты, безумец-смерд?! Чтоб принц отдал свой меч болвану?! — воскликнул его высочество, вчерашний Босфорский выпускник, и, подойдя к перилам, достославный юноша без всякой подготовки закатил столь блистательную речь, которую не передать простыми словами. Он, ни разу не прервавшсь, сплошь говорил белым стихом. (Теперь он иначе не изъяснялся, ведь он отныне не какой-нибудь простой смертный, а учёный принц с университетским дипломом и кучей подарочных значков!). Речь принца длилась три дня и три ночи, и никто не уставал его слушать и не замечал, как на смену солнцу появлялись звезды, а восхищённая луна случайно повернулась к миру задом. Правда, по временам солдаты разражались громким «ура», что случалось каждые девять часов, когда принц на минуту смолкал, чтобы освежиться апельсиновым джином, который Джонс беспрепятственно вынимал из сумки. Он сообщил им в выражениях, которые, повторяю, никто не в силах передать, все обстоятельства своей прежней жизни, а также выразил решимость не только сохранить свой меч, по и возвратить себе отцовскую корону; под конец этой необыкновенной речи, потребовавшей поистине титанических со стороны ума и горла усилий, Атаккуй подбросил в воздух свой шлем и неистово закричал:
   — Славься! Славься! Да здравствует его величество король Джиль!
   (Вот что значит с пользой провести год в босфорском университете!)
   Когда возбуждение улеглось, всем солдатам поднесли пинту пива, ну и принц тоже не пожелал остаться в стороне. Тут Атаккуй не без тревоги сообщил ему, что это лишь авангард пафлагонского войска, спешащего на помощь королю Заграбасту, — главные силы находятся на расстоянии дневного марша, и ведет их его высочество Обалду. Завтра к вечеру он будет здесь. И тогда принц произнес эпохальное, (потом это запишут во все хроники мира:)
   «Врага мы здесь дождемся и разгромим шалман вконец,
        и пусть скорбит и вечно плачет его тупой король-отец.»

Мешкать будете в пути
Вам Розальбу не спасти!

        (Если что, так напоминаем, на всякий случай, для начала, что произошло в Париже в последний наш визит туда: по свидетельству Хроникёра, всё выглядело таким образом:)
«14. Кончился порох, кончились пушки, пушкари, форты, - ничего не осталось. Форты уничтожили друг друга. Грохот битвы стих. Темные тучи рассеялись. Серебристая луна и мерцающие звезды ласково смотрели с безмятежных небес, и вокруг все было мир и покой - покой смерти. Священное, священное молчание!
Да, битва за Париж окончена. Но где же бойцы? Все полегли - все до единого! А Луи-Филипп? Достославный государь взят в плен в Тюильри; Ирландская бригада окружила дворец: она явилась туда с небольшим опозданием - он уже был занят приверженцами его величества Людовика XVII.
Этот высоконравственный монарх и его сторонники гораздо лучше знали дорогу в Тюильри, чем невежественные сыны Эрина. Они легко прорвали слабый заслон гвардейцев, победоносно вбежали в величественные залы дворца, заботливо усадили Семнадцатого Людовика на трон его достойных предков, и вскоре парижане прочли в "Деба" от пятого ноября знаменитую статью, возвестившую, что гражданская война слава богу окончена:
     "Наступил конец бедствиям, раздиравшим величайшую державу мира. Европа, которая скорбела о смутах, волновавших грудь Королевы Наций, стоящей во главе цивилизации, теперь может успокоиться. Монарх, о котором мы так давно мечтали, чей образ был скрыт от нас, и все же - о! - так страстно лелеем в сердце каждого француза, ОН снова с нами. Да пребудет с ним благословение божие; да будет тысячу раз благословенна счастливая страна, которая наконец возвращена под его благодетельную, законную и мудрую власть!
                Семнадцатый Людовик, Виват! Виват! Виват!

__________Пруд Зелёных лягушек. Коро слушает обличительную речь сына Сюрэ, прозревшего и впавшего в отчаяние от невозможности одолеть врага.____________.

«Мама, я чувствую в своём сердце не только беспредельный гнев, но и великое отчаяние. Ведь я так люблю всех лягушек мира! Всех-всех лягушечек лчгушат, независимо от того, в каком пруду они живут. Я люблю и земляных лягушек, и красных, и даже болотных и лесных. Но все мои чувства бесплодны. Я никак не могу, не смотря на все мои усилия, повлиять на судьбу лягушек, что-то сделать для их спасения. Меня одолевают мрачные предчувствия, самые мрачные…
И всё же я верю в светлое лягушачье будущее. Это странно, но это так. Истина всё-таки существует. Истина превыше всего. Но я сам уже ничего не могу. Я раздавлен этой ситацией. Вот в чём дело. Пойду немного прогуляюсь. Я не могу сейчас лежать в постели. А вообще, мама, если вы ненавидите войну, так и говорите прямо. Не бойтесь. Люди не должны бояться говорить правду. Не стоит подстраиваться под обстоятельства. Так можно потерять себя.”
      (Уходит из сада через боковую калитку. В саду появляется Кэро, она обращается к Коро:)

“Гурэ пошёл в полицию, такой злой! Знаете, что он сказал? Если полиция не сможет защитить такого чнловека, как Сюрэ, а он святой, это я без всякого преувеличесния говорю, - то с этой полицией пора разобраться по существу”. Представляете? А он человек слова и дела. Сюрэ! А где Сюрэ? Спит что ли?»
«Нет, млышка, он ушёл немного прогуляться».
«Ой! Один? А хорошо ли это? Уже темно.»
     (Кэро достаёт блокнот Сюрэ иэ своей сумки, садится на траву, начинает читать вслух. Коро молча слушает. По её лицу текут слёзы.)

Всё тихо, вечер полусонный,
Пруд неподвижнее стекла,
И весело в воде зелёной
Лягушка к берегу плыла.
Но ветер заиграл листвою,
Лягушка сделала прыжок,
И вдруг о камень головою,
Ни всплеска, хоть бы пузырёк!

«Кэро, я хочу сказать тебе, что мой мальчик пишет столько о тебе в своём блокноте! Будь ласкова с ним. Иди, позови его ломой, он там, на пустыре за домом. Он всегда там бродит, когда тоскует. Иди же скорее! Беги!»
Кэро быстро уходит из сада, слышен её крик на пустыре:
«Сюрэ-тян! Сюрэ-тян! Ну где же ты, отзовись!»
Всё тихо, быстро темнеет.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,
в которой мы снова возвращаемся к Розальбе
   Король Заграбаст сделал Розальбе предложение, подобное тем, которые она уже слышала от других влюбленных в нее монарших особ. Его величество был вдов и высказал боевую готовность немедля вступить в брак со своей прекрасной пленницей, но та со свойственной ей учтивостью отклонила его искания, заверяя, что любит исключительно Джиля и только ему будет женой форэве. Когда не помогли ни мольбы, ни слезы и обещания подарков, король дал волю своей природной злобе и начал стращать ее пытками; однако принцесса объявила, что лучше пойдет на смертную муку, чем вступит в брак с убийцей её родителя, — и он ушел, извергая всевозможные проклятья, а ей повелел готовиться к смерти.
   Всю ночь напролет король держал совет, как лучше умертвить упрямую девчонку. Отрубить голову — никакой муки; а вешали в этой стране до того часто, что это уже не доставляло его величеству никакого удовольствия, а подданным - интереса; тут он вспомнил про двух свирепых львов, которых недавно получил в подарок от своего вассала Окаяна, и решил: пусть тогда эти хищники публично растерзают Розальбу. Возле замка Львиный Зев как раз находился цирк, где Обалду забавлялся травлей быков, охотой на крыс и другими жестокими потехами. Вышеупомянутых львов держали в клетке прямо под ареной; их свирепое рычание разносилось по всему городу, обитатели которого, сколь ни грустно признаться в этом, наутро сошлись целыми толпами поглазеть, как голодные звери сожрут ни в чём не повинную бедняжку Розальбу.
   Король восседал в королевской ложе, окруженный толпой телохранителей, а рядом сидел почётный гость - граф Окаян, с коего государь не спускал грозных очей; дело в том, что соглядатаи донесли его величеству о некоторых неблаговидных поступках Окаяна, о его намерении жениться на Розальбе и отвоевать ей корону. Зверем глядел Заграбаст на кичливого вассала, пока они вместе сидели в ложе, дожидаясь начала трагедии, в которой бедняжке Розальбе предстояло сыграть главную роль.
Конечно же…
Львы — ужасны!.. Но они
Оказались ей сродни.
 
   И вот на арену вывели принцессу в одной коротенькой ночной сорочке, с распущенными по плечам волосами и до того прекрасную, что, увидев ее, заплакали навзрыд даже лейб-гвардейцы и сторожа из зверинца. Она шла босиком (хорошо еще, что пол был посыпан опилками) и затем стала, прислонясь к большому камню, в самом центре арены, вокруг которой, за прутьями решеток, сидели поодаль придворные и любопытные горожане: все они, конечно, очень боялись угодить в черные пасти этих огромных, свирепых, красногривых, длиннохвостых, громко рычащих хищников. И потому к решёткам зрители даже на десять местров не приближались. Тут распахнулись ворота, и в полой тишине два огромных, тощих голодных льва с яростным «p-p-p!..» вырвались из клетки, где их три недели держали на хлебе и воде, и ринулись к камню, у которого застыла в тоскливом ожидании конца бедная Розальба. Помолитесь о ней, добрые души, ибо настал ее смертный час!
   По цирку прошел невольный стон, даже в сердце изверга Заграбаста на мгновение шевельнулось нечто похожее на жалость. Лишь сидевший возле короля Окаян громко прокричал: «А ну-ка, ату ее, ату!..» Вельможа этот злобный не мог простить Розальбе её отказа.
   Но странное дело! Чудо, да и только! То ли это счастливое стечение обстоятельств, то ли действитедбно чудо, но львы, едва добежав до Розальбы, вместо того чтоб вонзить в нее свои острые зубы и начать рвать её тело на части, стали вдруг смирными и принялись к ней ластиться. Они лизали ее босые ножки, зарывались носами в ее колени и нежно урчали, точно желали сказать:
 «Здравствуй, милая сестрица, неужто ты не узнаешь своих лесных братьев?» И она, заливаясь слезами, обхватила своими белыми ручками их желто-бурые шеи и принялась этих тощих голодных львов целовать в мокрые кожаные носы.
Впрочем, есть они хотели,
Окаяна мигом съели.
 
   Король Заграбастал, видя всё это, прямо остолбенел. Граф Окаян был преисполнен злобы и отвращения.
   — Фу, мерзость какая! — воскликнул он. — Какой обман учинили! — продолжал кричать его сиятельство. — Львы-то ручные, а зубы вставные! От дрессировщиков Уомбуэлла или Астли. Ишь ведь как морочат публику — стыд и срам! Бьюсь об заклад, что это вообще завернутые в половики мальчишки, а никакие не львы.
   — Что?! — взревел король. — Это кто же учинил обман? Уж не ваш ли монарх, а? И львы, значит, тоже не львы? Эй, гвардейцы, телохранители! Схватить графа Окаяна и бросить на арену к эттм тряпичным львам немедленно! Дайте ему щит и меч, пусть наденет доспехи, и мы посмотрим, справится ли он с этими игрушечными львами.
   Кичливый Окаян отложил бинокль и окинул сердитым взглядом короля и его приспешников.
   — Прочь от меня, собаки, — сказал он, — не то, клянусь святителем Николаем, я проткну вас всех насквозь! Вы что же думаете, Окаян струсит, ваше величество? Да я не побоюсь и ста тысяч таких вот львов! А попробуйте-ка сами спуститься за мной на арену и побиться с одним из этих зверей. Ага, все видят, Заграбастал боится! Ничего, я один осилю обоих этих ваших плюшевых львов!
  ОН ОТКИНУЛ РЕШЕТКУ, и легко спрыгнул вниз.
  И В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ раздалось ужасное «Р-Р-РЫ!!!»
  ЛЬВЫ СЪЕЛИ ГРАФА ОКАЯНА ДО ПОСЛЕДНЕЙ КОСТОЧКИ,
   ВМЕСТЕ С САПОГАМИ И ВСЕМ ПРОЧИМ.
   И ЕГО НЕ СТАЛО за одну минуту.

   Увидев это, король произнес:
   — Ну и поделом окаянному мятежнику! Так будет с каждым, кто восстанем против короля! А теперь, раз львы не едят проклятую девчонку…
   — Отпустите ее на свободу! — тут же закричала растроганная толпа.
   — НЕТ! — прорычал король. — Пусть тогда мои славные гвардейцы спустятся на арену и изрубят ее на куски. А если львы вздумают ее защищать, их пристрелят мои лучинки. Девчонка всё равно умрет в муках!
   — У-у-у!.. — заулюлюкала толпа. — Стыд! Позор!
   — Кто смеет кричать «позор»?! — завопил разъяренный монарх (тираны, когда им что-то непонятно, вообще плохо владеют собой). — Пусть только кто еще пикнет, и его тоже бросят на съедение львам!
   Конечно, тут же воцарилась мертвая тишина, которую прервало внезапное «туру-ту-ту-ту!»; и на дальний конец арены въехал рыцарь с герольдом. Рыцарь был в боевом снаряжении, но с поднятым забралом, а на копчике копья он держал письмо.
   — Что я вижу?! — вскричал король. — Слон и башня! Это же герольд моего пафлагонского брата, а, рыцарь, коли мне память не изменяет, — храбрый капитан Атаккуй. Какие вести из Пафлагонии, храбрый Атаккуй? А ты, герольд, так трубил, что, наверно, пропадаешь от жажды, черт возьми! Чего бы тебе хотелось выпить, мой честный трубач?
   — Перво-наперво, обещайте нам неприкосновенность, ваша милость, сказал Атаккуй, — и, прежде чем мы возьмем в руки бокал, дозвольте нам огласить послание нашего повелителя.
   — «Ваша милость», вы сказали? — переспросил владыка Понтии и грозно нахмурился. — Не очень-то уместное обращение к помазаннику божьему! Ну, хотя сейчас всюду всё по-простому. Давайте же, читайте, что там у вас!
   Ловко поскакав на своем коне к королевской ложе, Атаккуй обернулся к герольду и подал ему знак начинать.
   Глашатай повесил на плечо трубу, достал из шляпы свиток и принялся читать:
    «Всем! Всем! Всем! Настоящим объявляем, что мы, Джиль, король Пафлагонии, Великий герцог Каппадокийский, Державный властелин Индюшачьих и Колбасных островов, вернули себе трон и корону отцов, некогда вероломно захваченную нашим дядей, который долго незаконно величался королем Пафлагонии…»
   — Что-о-о?! — взревел почерневший от злобы Заграбастал.
    «А посему требуем, чтобы лжец и предатель Заграбастал, именующий себя повелителем Понтии и пр…»
   Король на этом месте разразился страшными проклятьями.
   — Читай дальше, герольд! — тем неменее приказал бесстрашный Атаккуй.
   — «…отпустил из подлой неволи свою августейшую повелительницу Розальбу, законную государыню Понтии Крым-Тартарской, и вернул ей отцовский трон; в противном случае я, Джиль, объявляю упомянутого Заграбаста подлецом, мошенником, трусом, изменником, ну и ещё подлым вором. Я вызываю его сразиться со мною на кулачках, палках, секирах, мечах, пистолетах и мушкетонах, в одиночном бою или с целым войском, пешим или на коне; и я докажу свою правоту боевым оружием на его мерзопакостном теле!» — Боже, храни короля! — заключил капитан Атаккуй и сделал на лошади элегантный полуповорот, два шага вправо, два шага влево и ещё три круговых поворота на месте.
   — Все? — спросил Заграбаст, с мрачным спокойствием наблюдавший это выступление, за которым меж тем клокотала бешеная ярость.
   — Все, ваша милость. Вот вам письмо, собственноручно начертанное августейшей рукой нашего государя; а вот его перчатка, и, если кому из дворян Понтии не по вкусу письмо его величества, я, гвардии капитан Атаккуй, к его услугам! — И, потрясая копьем, он гордо и бесст рашно оглядел все собрание.
   — А что думает обо всем этом вздоре мой достойный пафлагонский братец, тесть моего разлюбезного сына? — осведомился король.
   — Королевский дядя низложен, поскольку он обманом присвоил корону, — внушительно произнес Атаккуй. — Он и его бывший министр Развороль — в темнице ждут приговора моего августейшего господина. После битвы при Бомбардоне…
   — При чем, при чем?.. — удивленно переспросил Заграбастал.
   — …при Бомбардоне, где мой господин, ныне правящий монарх, выказал бы редкое геройство, не перейди на нашу сторону вся армия его дяди, кроме принца Обалду.
   — А! Значит, мой сын, мой дорогой Обалду не стал предателем! воскликнул Заграбаст.
   — Принц Обалду не пожелал примкнуть к нам и хотел сбежать, ваша милость, но я его изловил. Он сидит у нас в плену, и, если с головы принцессы Розальбы упадет хоть один волос, его ждут страшные муки.
   — Ах, вот как?! — вскричал взбешенный Заграбаст, багровея от ярости, — Так вот, значит, как?! Тем хуже для Обалду. Их двадцать у меня, красавцев сыновей. Но только Обалду — главная надежда и оплот. Что ж, стегайте пленника Обалду, порите, хлещите, морите голодом, крушите и терзайте. Можете переломать ему все кости, содрать с него кожу, вырвать по одному все его крепкие зубы, изжарить его живьем. Ибо как ни мил мне Обалду, — свет очей моих, сокровище души моей! — но месть — ха-ха-ха! — мне всего дороже. Эй, палачи, заплечных дел мастера, разводите костры, раскаляйте щипцы, плавьте свинец! Ведите Розальбу!
Заграбастал все хлопочет,
Погубить Розальбу хочет.

     ___________И опять, благодяря непоседливости господина Хроникёра, перед нами Франция, и мы узнаём, что Христианнейший из королей Людовик XVII вчера прибыл во дворец Тюильри в сопровождении своих августейших союзников .________
«15. Его королевское высочество герцог Орлеанский вновь занял пост наместника королевства и вскоре вернется в свою резиденцию в ПалеРояль.
 Величайшее счастье, что дети его высочества, находившиеся в бывших фортах Парижа (перед обстрелом, который так удачно завершился их разрушением), вернулись к отцу еще до начала канонады. Они и впредь, как доныне, останутся самыми преданными приверженцами порядка трона.»

______Пруд Зелёных лягушек сегодня особенно тёмен. В доме депутата Гаа и его дочери Кэро всё та же обстановка. У входа в дом сидит также Гурэ, он рядом с Кэро, утешает её. 
        В угду, у подножья спутанных стеблей водорслей сидит Коро. Она рыдает бесшумно и горько, тихо причитая.

«Ах, Сюрэ, сын мой ненаглядгый! Зачем ты умер, не поговорив со мной по душам? Зачем ты покончил с собой, оставив меня одну, сердце моё? Прости меня, дитя бесценное! Это я не уберегла тебя! Зачем всё так случилось? Я ничего не понимаю…»
«Послушай, Гурэ, она сама больна, никого не замечает, всё только что-то бормочет… Разговаривает сама с собой. Так ведь и с ума сойти можно.»
«Ничего удивительно, Кэро-сан, так всегда и бывает в таких случаях. А они всё равно болтают, будут вечно болтать бог знает о чём, что бы ни случилось. Вот послушай, что они говорят, ну разве так можно?»
    (Слышен смех в комнате, это Гаа и Гуу, запершись, разговаривают между собой.)


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
О том, как Атаккуй вернулся в ставку своего государя.
Обалду попал в полон,
И теперь заложник он.

   Услышав лютые речи Заграбаста, капитан Атаккуй поскакал прочь: ведь он уже выполнил свой долг и передал послание, доверенное ему государем. Конечно, ему было очень жаль Розальбу, но чем он мог ей помочь в столь ужасной ситуации? Разве что погибнуть вмете с ней.
   Итак, он вернулся к своим и застал молодого короля в превеликом расстройстве: тот сидел в своей ставке и курил сигару. На душе у его величества вряд ли стало спокойней, когда он выслушал своего посланца.
   — О, изверг рода королевского, злодей! — вскричал Джиль. Как это у английского поэта говорится: «Разбойник тот — кто женщину обидит…» Не так ли, мой верный Атаккуй?
   — Ну в точности про него, государь, — заметил преданный служака.
   — Что, видел ты, как бросили ее в котел с кипящим маслом? Но масло то, мягчитель всяких болей, наверное, кипеть не пожелало, чтоб девы сей не портить красоту, не так ли всё случилось, друг мой милый? Скажи скорее в утешенье мне хоть слово!
   — Ах, добрый государь, уж простите, я, как всегда, не в рифму. Поверьте, мочи моей не было глядеть, как они станут варить нашу красавицу-принцессу в масле. Я доставил Заграбасту ваше августейшее послание и вам привез от него ответ. Я сообщил ему, что мы за все расквитаемся с его сыном. Но он только ответил, что их у него целых двадцать и каждый ничуть не хуже Обалду, и тут же кликнул заплечных дел мастеров.
   — Дракон, а не отец! Бедняга сын с таким папашей! — вскричал король. — Позвать ко мне скорее Обалду! От жалости мне печень разрывает!
   Привели Обалду; он был в цепях и выглядел очень сконфуженным. В темнице, вообще говоря, ему было не так уж плохо: борьба закончилась, тревожиться не о чем, и, когда его потребовал король, он азартно играл на мелочь в мраморные шарики со стражей, и крайне неохотно оторвался от увлекательного занятия.
   — Несчастный Обалду, — прошептал Джиль, с бесконечной жалостью взирая на пленника, — уж ты, наверно, слышал (король, как видите, повел речь хосторожно), что зверь, родитель твой, решил… казнить Розальбу, так-то, Обалду!.. Знай наших! Эээх…то есть, ваших!
   — Что?! Погубить Бетсинду!.. У-ху-ху-у!.. — с воплями заплакал Обалду. — О, Бетсинда! Прекрасная, милая Бетсинда! Восхитительнейшая малютка! Я люблю ее в двадцать тысяч раз больше, чем даже Анжелику, жену свою любимую. — И он предался такой безутешной скорби, что глубоко растрогал чистое сердце короля, и тот, крепко пожав ему руку, высказал неожиданно весьма недвусмысленное сожаление, что так плохо знал его раньше.
   Тут Обалду, без всякой задней мысли и движимый самыми лучшими побужденьями, предложил посидеть с его величеством, выкурить с ним по сигаре, чтобы утешить его в совместных рыданьях. Король милостиво угостил Обалду сигарой, принц был безмерно счастлив, он, оказывается, не курил с того самого дня, как попал в плен.
   А теперь подумайте о том, как, наверно, тяжело было этому гуманнейшему из монархов сообщить своему пленнику, что в отместку за подлую жестокость короля Заграбаста придется, не откладывая дела в долгий ящик, казнить его сына Обалду! То есть, новоприобретённого друга самого монарха! Благородный Джиль по этой причине не мог сдержать слез, и гренадеры тоже плакали, и все офицеры, и сам Обалду ещё раз прослезился, когда ему разъяснили, в чем дело, и он уразумел наконец, что для монарха слово — непреложный закон, и уж теперб придется ему подчиниться. Сказано – сделано. И вот увели его, плачущего от жалости к монарху беднягу, обратно в камеру; Атаккуй попробовал утешить его тем, что, мол, выиграй он битву при Бомбардоне, он тоже непременно повесил бы Джиля.
   — Разумеется, - ответит тот. - Только сейчас мне от этого ничуть не легче, — ответил вконец запутавшийся в амбивалентности высокой королевской морали бедняга и был, без сомнения, прав.
Обалду, крепись, мой друг!
Я б не вынес этих мук!
 
   Ему объявили, что казнь состоится на следующее утро, в восемь, и отвели обратно в темницу, где ему было оказано всевозможное внимание. Жена тюремщика прислала ему чашку цейлонского чаю, а дочь надзирателя попросила расписаться в ее альбоме: там стояли автографы многих господ, находившихся в подобных же неприглядных обстоятельствах.
   — Да отстаньте вы с вашим альбомчиком! Не до телячьих нежностей мне сейчас! — закричал в сердцах Обалду.
   Потом пришел гробовщик и сиял мерку для самого распрекрасного гроба, какой только можно достать за деньги, — но и это не утешило вконец расстроенного Обалду. Повар принес ему кушанья, до которых он был особый охотник, но он к ним дажн не притронулся и уселся писать прощальное письмо Анжелике, а часы все тикали и тикали, и стрелки двигались навстречу концу, то есть, утру.
   Вечером пришел цирюльник и предложил выбрить его перед казнью. Обалду пинком вышвырнул его за дверь и опять взялся за письмо Анжелике, а часы все тикали и тикали, и стрелки неумолимо мчались навстречу казни. Он взгромоздил на стол кровать, на кровать стул, на стул положил картонку из-под шляпы, на картонку влез сам и выглянул в оконце наружу в надежде выбраться из темницы; а часы тем временем все тикали и тикали, и стрелки продвигались вперед и вперед.
   Но одно дело — выглянуть в окошко, а другое — из него выпрыгнуть; эта затея уже не казалась такой привлекательной, к тому же городские часы только что пробили семь. И вот полностью деморализованный Обалду улегся в постель, чтобы немножко соснуть, но тут вошел тюремщик и разбудил его словами:
   — Вставайте, ваше благородие, оно уже, с вашего позволения, без десяти восемь. Да не огорчайтесь вы так, ещё минут десять помучаетесь в ожидании, а там – фьють, и всё. (Правда, что – всё, он сам не до конца понимал. Особенно непонятно было, почему это должно утешать приговорённого.
Уж его казнят вот-вот,
Но Розальба всех спасет.
 
   И вот бедный Обалду поднялся с постели — он улегся в одежде (вот ведь лентяй!), — мигом стряхнул с себя сон и сказал, что ни одеваться, ни завтракать, спасибо всем, ни бриться не будет; и только тут он заметил пришедших за ним солдат. Ведите! — скомандовал он, и они повели его, растроганные такой покладистостью до глубины души. Они вышли во двор, а оттуда на площадь, куда пожаловал проститься с ним сам король Джиль; его величество сердечно пожал бедняге руку, дружески похлопал по плечу, и печальное шествие двинулось дальше, как вдруг — что это?
   «Р-Р-РРРР!..»
   То рычали какие-то дикие звери. А следом, к великому страху всех мальчишек и даже самого полисмена и церковного сторожа, в город на львах гордо въехала… кто бы вы думали? — ага, сама королева Розальба. Дело в том, что когда капитан Атаккуй прибыл в замок Львиный Зев и вступил в беседу с королем Заграбастом, львы выскочили в распахнутые ворота, съели в один присест шесть гвардейцев вместе с формой и оружием и тут же умчали Розальбу, — она по очереди ехала то на одном, то на другом льве, — и так они скакали без всякой устали, пока не достигли города, где стояла лагерем армия Джиля. Когда король услышал о прибытии королевы, он, разумеется, оставил свой завтрак и выбежал из столовой, чтобы помочь ее величеству спешиться. Львы, сожрав Окаяна и всех этих гвардейцев, стали круглыми, как боровы, и были теперь такими ручными, что всякий мог их беспрепятственно гладить. Едва Джиль — с величайшей грацией — преклонил колена и протянул принцессе руку, как к ним подбежал взволнованный Обалду и немедленно осыпал жаркими поцелуями льва, на котором Розальба вьехала на территорию заклятого врага. Он обвил руками шею царя зверей, долго обнимал его, смеялся и плакал от радости, приговаривая:
   — Ах ты, мой милый зверь, как же я рад тебя видеть, тебя и нашу дражайшую Бет… то есть, простите, её величество королеву Розальбу.
   — О, это вы, бедный Обалду? Какой жевы бледный! — промолвила жалостливо молодая королева. — Я так рада вас видеть. — И она протянула ему ручку для поцелуя.
   Едва Обалду выдвинул свой корпус в сторону Розальбы, как Король Джиль быстро встал между ними и, дружески похлопав Обалду по спине, сказал уже не совсем дружелюбно:
   — Я очень доволен, Обалду, голубчик, что королева вернулась жива-здорова. Но не подходи к ней так близко, прошу тебя, соблюдай дистанцию, ты можешь заразить её каким-нибудь заморским гриппом. В этих королевских темницах столько всякой паразитической микрофлоры… Короче. Я рад тебе.
   — И я тоже, — откликнулся Обалду с горькой усмешкой, — сами знаете почему.
   Тут приблизился капитан Атаккуй. — Половина девятого, государь, сказал он. — Не пора ли приступить? Уже полчаса народ зря томится. А ведь посевная на носу, сельским жителям в поле пора спину гнуть, а они тут без дела прохлаждаются. Ну так что, начнём и кончим?
   — Вы чё, совсем рехнулись?! — чистосердечно возмутился Обалду, на всякий случай, ещё крепче сжимая шею льва. Второй лев тёрся рядом.
   — Солдат знает одно: приказ, — отвечал Атаккуй и протянул ему бумагу, на что его величество Джиль с улыбкой заметил:
   — На сей раз принц Обалду прощен нашей милостью, — и он с превеликой любезностью пригласил пленника завтракать, запретив, на всякий слуячай, львам входить в столовую вместе с ними, мол, им уже пора и на диете посидеть, исключительно ради сохранения мобильности.
Смех, веселье, клятвы, ласки –
Все счастливые, как в сказке!

    ___________Тут Хроникёр вспомнил, что тоже непрочь поесть немного, вскочил со стула и своими резкими движениями сбил, в очередной раз, настройки Часов Времён. И мы тут же оказываетесь в обществе Семнадцатого Людовика, в столице Франции, Париже. __________

  «15. Невозможно без слез читать воззвание нашего августейшего монарха.
"Мы, Людовик, и прочее, и прочее...
Дети мои! После девятисот девяноста девяти лет, проведенных в заточении, я вернулся к вам. Круговорот событий, предсказанный древними волхвами, и обращение планет, упомянутое в утраченных Сивиллиных книгах, завершили свое взаимоотталкивающее воздействие и привели (как я всегда был уверен, томясь в глубине подземной темницы) к торжеству Ангела Добра и полному поражению мерзкого Синего Дракона. Когда началась стрельба и все силы мрака принялись совершать свои адские пороховые эволюции, я был поблизости - в своем Шерантонском дворце, в трехстах тридцати трех тысячах миль отсюда, на кольце Сатурна, - и я видел все ваши страдания. Они тронули мое сердце до глубины души, и я сказал:
    "Разве таблица умножения - это досужий вымысел? Разве знаки Зодиака - лишь пустая болтовня астрономов?"

_________И тут мы снова внезапно переносимся на знакомый нам Пруд. В Дом депутата Гаа. Кэро и Гурэ подслушивают разговор Гаа и Гуу в соседней комнате. - богато убранной в европейском стиле гостиной. ______
«Мой друг Гуу, если бы все так умели проникать в суть вопроса и сущность событий, тогда и проблем бы не было.»
«Да, господин Гаа. Но политка и прощение — это вовсе не одно и то же. Всё дело в политической силе. А мы сейчас сильны как никогда. Хотя политика и прозорливость тоже как-то связаны. А кстати, где ваша секретарша Куара?»
«Я сам уже беспокоюсь, почему её до сих пор нет. Я заказал ей машину в оба конца. Но с этим уже ричего не поделаешь. Сестра Коро на нас злится, это правда, хоть это нелепо с её стороны Я - брат её, она должна меня слушаться. Но всё же лучше было бы, если бы самоубийства не произошло вовсе. В газетах шумиха… И общественное мнение туда же…»
«Согласен, дорогой Гаа, политичемки это очень непривлекательная ситуация. Замять бы этот странный инцидент, ведь выборы на носу…»

ГЛАВА СЕМНАДЦАТЬ.
Жестокая битва, кто одержал в ней победу
   Когда его величество Заграбаст узнал о событии, нам уже известном, а именно о том, что его жертва, прекрасная Розальба, ускользнула из его рук, да ещё в компании львов, пока его внимание отвлекал Герольд капитана Атаккуя, он пришел в такое неистовство, что пошвырял в котел с кипящим маслом, приготовленный для принцессы, лорд-камергера, лорд-канцлера и всех прочих попавшихся ему на глаза сановников, одного за другим без всякой жалости и смысла. Потом он двинул на врага всю свою армию, пешую и конную, с пушками и бомбардами, а впереди несметного войска поставил, ну, но меньше чем двадцать тысяч трубачей, барабанщиков и флейтистов. Воевать, так с музыкой.
   Разумеется, передовые части Джиля донесли своему государю о действиях врага, но он ни чуточки не встревожился. Он был настоящий рыцарь и не желал волновать свою прекрасную гостью болтовней о грозящих боях. Напротив, он делал все, чтобы развлечь ее и потешить: дал пышный завтрак и торжественный обед, а вечером устроил для нее бал, на котором танцевал с нею все танцы подряд. Бедный Обалду опять попал в милость и теперь разгуливал на свободе. Ему заказали новый гардероб, король величал его «любезным братцем», и все вокруг воздавали ему почет. Однако нетрудно было заметить, что на душе у него скребут кошки… Ну, причина была в том, что бедняга вновь до смерти влюбился в Бетсинду, то есть, в Розальбу, которая теперь казалась ему еще прекрасней в своем новом изысканном туалете. Он и думать забыл про Анжелику, свою законную супругу, оставшуюся дома и тоже, как вы знаете, не питавшую к нему большой нежности. К тому ж, она носила парик, и всё такое.
Поведем их под венец,
Ну, а Храбусу — конец!
 
   Когда молодой король танцевал с Розальбой двадцать пятую по счету польку, он вдруг с удивлением заметил на ее пальце свое старое кольцо; и тут она рассказала ему, что получила его в подарок от графини Спуску.NET, наверно, старая фрейлина подобрала это простенькое колечко, когда Анжелика вышвырнула его в окошко.
   — Да, — промолвила тут Черная Палочка (она, как всегда, незаметно явилась взглянуть на эту парочку, относительно которой у нее, как видно, были свои планы), — именно я подарила это колечко матери Джиля на крестинах; она (не при вас будь сказано) не блистала умом. Колечко — волшебное: кто его носит, тот кажется всему свету на редкость красивым. А бедному принцу Обалду я подарила на крестинах чудесную розу: пока она при нем — он мил и пригож. Только он отдал ее Анжелике, и та опять мигом стала красавицей, а Обалду - чучелом, каким и был от роду.
   — Право, Розальбе нет в нем нужды, — сказал Джиль, отвешивая низкий поклон. — Для меня она всегда была красавица, к чему ей волшебные чары!
-   О сударь!.. — прошептала расроганная Розальба.
 — Сними же колечко, дорогая, не бойся, — приказал король и решительным движением сдернул кольцо с ее пальца; и она после этого ничуть не показалась ему хуже. – Ну вот, видишь, для меня ты такая же красивая, как и была до этого. А другим и вовсе нечего на тебя пялиться… то есть, заглядываться.
   Король уже решил было закинуть это кольцо куда подальше, — ведь оттого, что все сходили по Розальбе с ума, на нее только сыпались несчастья со всех сторон, — но, будучи монархом веселым и добродушным, он, заметив бедного Обалду, ходившего с чудовищно убитым видом, промолвил:
   — Любезный кузен, подойдите-ка сюда и примерьте это колечко. Королева Розальба дарит его вам.
   Колечко было до того чудодейственное, что стоило Обалду надеть его на палец, как он тут же всем показался вполне представительным и пригожим молодым принцем, — щеки румяные, волосы белокурые, правда, он был чуточку толстоват и кривоног, но теперь на нем были такие красивые сапоги из желтого сафьяна, что про кривые ноги никто и думать не думал, все смотрели только на сапоги. Обалду оглядел себя в зеркало, и на душе у него сразу стало веселей; он теперь мило шутил с королем и королевой, напротив которых танцевал с одной из самых хорошеньких фрейлин, а когда пристально взглянул на ее величество, у него непроизвольно вырвалось:
   — Вот странно! Розальба, конечно, очень хорошенькая, но всё же она так себе, ничего особенного. И с чего я так бесился?
   — Совсем ничего особенного! — радостно и громко подхватила его партнерша. Королева услышала это и сказала жениху: — Не беда, лишь бы я нравилась вам, мой милый друг. А они пусть нравятся друг другу. Его величество ответил на это нежное признание таким взглядом, какой не передать ни одному художнику.
   Тогда Черная Палочка сказала:
   — Да благословит вас бог, дети мои! Вы нашли друг друга и теперь счастливы; и вам понятно, отчего я когда-то сказала, что обоим вам будет только полезно узнать, почем фунт лиха. Ты бы, милый Джиль, если бы рос и дальше в дворцовой холе и неге, верно, и читал бы сейчас лишь по складам — все блажил бы да ленился и никогда бы не стал таким хорошим королем, каким, надеюсь, будешь теперь. А тебе, Розальба, лесть вскружила бы голову, как Анжелике, которая возомнила, будто благородный Джиль ее красоты вовсе недостоин.
   — Разве кто-нибудь может быть достойным Джиля?! — вскричала встревоженная Розальба.
   — Ты — моя радость! Только ты! — ответил растроганный донельзя Джиль, нежно обнимая её за талию, после чего Розальба даже запрыгала от радости,забыв, что она королева Понтии.
   Так оно и было; и только он протянул руки, чтобы обнять ее при всей честной компании ещё раз, как вдруг в залу вбежал гонец с диким криком:
   — Государь, враги!
   — К оружию! — восклицает король, и вот уже он мчится на построение.
   — Господи помилуй! — лепечет Розальба и, как положено в таких случаях, падает в обморок.
   Принц тут же вернулся, поцеловал ее в обморочные уста и снова поспешил на поле брани, крикнув на ходу:
«Крепись, дорогая, счас вирнус!»
Топот, гомон, скрежет, крики;
Кони ржут, сверкают пики…
 
   Фея снабдила царственного Джиля такими доспехами, которые не только снизу доверху были разукрашены драгоценными каменьями, — прямо глазам больно смотреть! — но еще вдобавок были непромокаемы и не пробиваемы ни мечом, ни пулей; так что в самом жарком бою молодой король разъезжал себе преспокойно по полю брани, словно он был какой-нибудь британский гренадер на Альме. Если бы вам пришлось защищать родину, я вам желаю иметь точно такую броню, как у Джиля; впрочем, он ведь сказочный принц, а у них чего только не бывает! Так не взыщите, если что.
   Кроме волшебных доспехов, у принца был еще волшебный конь, который бегал любым аллюром, хоть боком, хоть головой, хоть хвостом вперед, и еще у него был меч, что рос на глазах врага и мог сразить одним махом все вражеское войско. Пожалуй, с таким оружием Джилю не к чему было выводить на поле боя своих солдат; тем не менее они выступили все до единого в великолепных новых мундирах; Атаккуй и оба королевских друга из босфорского университета в офицерских чинах вели каждый по дивизиону, а впереди всех скакал сам молодой король.
   Если описывать баталии, подобно сэру Арчибальду Элисону, то можно сильно потешить вас, друзья мои, рассказом о небывалой битве. Сыпались удары, зияли раны; небо почернело от стрел; ядра косили целые полки; конница летела на пехоту, пехота теснила конницу; трубили трубы, гремели барабаны, ржали лошади, пели флейты; солдаты орали, грязно ругались, вопили «ура», офицеры выкрикивали: «Вперед, ребята!», «За мной, молодцы!», «А ну, наподдай им!», «За правое дело и нашего Джиля!», «Заграбаст навек!». Но мне не хватает уменья описывать ратные подвиги такого масштаба. Скажем просто: войска Заграбаста были разбиты столь решительным образом, что, будь на их месте даже сами русские войска, вы и тогда не могли бы пожелать им большего поражения. Вот так вот. Впрочем, желать можно всё, что угодно, желания не обязаны сбываться. Это единственная щедрость, которая ничего не стоит.
   Что же касается короля-узурпатора, то он выказал куда больше доблести, чем можно было ожидать от коронованного захватчика и профессонального бандита, к тому же,  дикого психопата,  который не ведал справедливости и не щадил даже женщин, — словом, повторяю, что касается короля Заграбаста, то, когда его войско бежало, он тоже кинулся наутек, сбросив с коня своего главнокомандующего, принца Чуть-что Помордаси, и умчался на его лошади (под ним самим пало в тот день двадцать пять, а то и все двадцать шесть лучших арабских скакунов). Тут, однако, подлетел на своём скакуне Атаккуй и, увидав Помордаси лежащим внаглую на земле, взял и без лишних слов разделался с ним, превратив его буквально в отбивную котлету, о чем вам самим нетрудно догадаться. Так что без тошнотворных подробностей.
   Между тем этот храбрый беглец Заграбаст гнал свою лошадь во весь опор. Но как он ни спешил, знайте — кто-то другой несся еще быстрее; и этот кто-то, как вы, конечно, уже догадались, был августейший Джиль, грозно кричавший на скаку:
   — Остановись, подлый предатель! Вернись же, супостат, на поле битвы и защищайся, тварь, немедля! – Но поскольку Заграбаст и не думал возвращаться на поле боя, Джиль привычно перешел на высокий стиль, которому никто не в силах был сопротивляться, и стал во весь голос вещать:
    Ну погоди же, деспот, трус, разбойник, венценосный гад, твою снесу я мерзкую башку с поганых хилых плеч! И т.д.
    С этого момента своим волшебным мечом, который вытягивался на целую милю, высородный доблестный король стал тыкать и колоть Заграбаста в спину, покуда этот мерзкий злодей не завопил от боли и уже не в силах был скакать дальше.
   Когда Заграбаст увидел, что ему всё равно не уйти от возмездия, он обернулся и с размаху обрушил на голову противника свой боевой топор — страшное оружие, которым в нынешнем бою он изрубил несметное множество врагов. Удар пришелся прямо по шлему его величества, но, слава богу, причинил ему не больше вреда, чем если бы его шлепнули кружком масла; топор согнулся в руке Заграбаста, и при виде столь жалких потуг коронованного разбойника Джиль, несмотря на трагизм ситуации, разразился презрительным хохотом. Эта неудача окончательно сокрушила боевой дух повелителя Понтии и пр.
   — Если у вас и конь, и доспехи заколдованные, — говорит он весьма льстиво Джилю, чего ради я буду с вами драться? Против волшебной силы простому смертному, пусть даже венценосному королю, делать нечего. Лучше я сразу сдамся. Лежачего не бьют, надеюсь, ваше величество не преступит кодекс чести, как это делают некоторые. (Так он тонко намекнул на поступок Атаккуя.)
   Справедливость слов злодея, однако, слегка охладили гнев его великодушного врага.
   — Сдаешься, что ли, Заграбаст? — просто спрашивает он.
   — А что, есть варианты? — отвечает тот.
   — Тогда скажи, ты признаешь Розальбу своей государыней? Обещаешь вернуть корону и все сокровища казны своей законной госпоже?
   — Ну да. Проиграл — плати, как водится, — произносит мрачно Заграбаст, которому, разумеется, не с чего было веселиться.
Сдался враг, и мой герой
Возвращается домой.
 
   Как раз в эту минуту к его величеству Джилю подскакал адъютант, и его величество приказал немедленно связать пленника. Заграбасту скрутили руки за спиной, посадили на лошадь задом наперед, затем ещё скрутили ему и ноги под лошадиным брюхом; так его доставили на главную ставку врага и бросили в ту самую темницу, где перед тем сидел его сын - молодой Обалду.
   Заграбаст (который в несчастье ничуть не походил на прежнего надменного властителя Понтии и пр.) с сердечным волнением просил, чтобы ему позволили перед смертью свидеться с сыном — его милым первенцем, дорогим Обалдушечкой; и сей добродушный юноша ни словом не попрекнул своего спесивого родителя за недавнюю жестокость, когда тот без сожаления отдал его на смерть; он просто пришел повидаться с отцом, побеседовал с ним через решетку в двери (в камеру его не пустили) и даже принес ему несколько трёхслойных бутербродов с королевского фуршета, который давали наверху в честь только что одержанной блестящей победы.
   — Я должен вас покинуть, сударь, увы, — объявил разодетый для бала принц, вручая отцу гостинец. — Я танцую следующую кадриль с ее величеством Розальбой, а наверху, кажется, уже настраивают скрипки. Желаю вам достойно встретить свою судьбу, милый папа. Я на вас не сержусь. Встретимся на том свете.
   И Обалду с чистой совестью вернулся в залу, а несчастный Заграбаст принялся в одиночестве за ужин, орошая трёхслойный фастфуд с королевского стола безмолвными солёными слезами…
   В лагере Джиля теперь день и ночь шло веселье. Игры, балы, пиршества, фейерверки и разные другие потехи сменяли друг друга. Жителям деревень, через которые проезжал королевский кортеж, было введено по ночам освещать дома плошками, а в дневное время — усыпать дорогу цветами. Им также предложили бесплатно снабжать армию вином и провизией, и, конечно, никто не отказался. К тому же казна Джиля пополнилась за счет богатой добычи, найденной в лагере Заграбаста и отнятой у его солдат; последним (когда они все отдали) было позволено побрататься с победителями; и вот объединенные силы обоих королевств не спеша двинулись обратно в престольный град нового монарха, а впереди несли два государственных флага: один — Джиля, другой — Розальбы. Капитана Атаккуя произвели в герцоги и фельдмаршалы. Смиту и Джонсу даровали графские титулы; их величества не скупясь раздавали своим защитникам высшие ордена - Понтийскую Тыкву и Пафлагонский Огурец. Королева Розальба носила поверх амазонки орденскую ленту Огурца, а король Джиль даже ночью не снимал парадную ленту Тыквы. А как их приветствовал народ, когда они рядышком ехали верхом! Все говорили, что краше их никого нет на свете, и это, конечно, была сущая правда; но даже не будь они столь пригожи, они все равно казались бы распрекрасными: ведь они были так счастливы в то время!
   Королевские особы не разлучались весь день — они вместе завтракали, обедали, ужинали, ездили рядышком на верховую прогулку, без устали наслаждались приятной беседой и говорили друг другу разные изысканные любезности, которые им нисколько не казались банальными. Вечером приходили статс-дамы королевы (едва пал режим Заграбаста, как у Розальбы появилась целая личная свита) и провожали ее в отведенные ей покои, а король Джиль и его приближенные устраивались лагерем где-нибудь поблизости. Было решено, что по прибытии в столицу они сразу обвенчаются, и архиепископ Бломбодингский уже получил предписание быть готовым к тому, чтобы исполнить сей приятный обряд. Депешу отвез светлейший Атаккуй вместе с приказом заново выкрасить королевский дворец и богато его обставить. Герцог Атаккуй схватил бывшего премьер-министра Развороля и заставил его возвратить все деньги, которые этот старый прохиндей выкрал из казны своего покойного монарха. Еще он запер в темницу Храбуса (который, между прочим, уже давно был низложен), и, когда свергнутый властелин попробовал было возражать, герцог объявил:
   — Солдат, сударь, знает одно: приказ; а у меня приказ — посадить вас под замок вместе с бывшим королем Заграбастом, коего я доставил сюда под стражей.
Полюбуйтесь, вот два вора.
Возгордился принц наш скоро!
 
   Итак, обоих свергнутых монархов на год поместили в смирительный дом, а потом принудили постричься в Бичеватели — самый суровый из всех монашеских орденов, — там они проводили все дни в постах, бдении и самобичевании (а бичевали они друг друга смиренно, но истово) и, разумеется, всячески выказывали, что каются в содеянном зле и совершённом ими беззаконии, а также иных преступлениях против общества и частных лиц. Что же касается Развороля, то этого архиплута сразу отправили на галеры, как раба, а там попробуй-ка что-нибудь укради! Украдёшь? Ну ладно, а где спячешь. Вот именно.
    (Тут опять прервалась связь времён, и мы снова в Париже, где Семнадцатый Людовик пишет своё письмо.)

«17. Я заковал в цепи и обрек на стенания и мрак своего личного врага доктора Пинеля. Санитаров я велю изжарить заживо. Я призвал к себе всех своих союзников. Высокие договаривающиеся стороны явились на мой зов: монархи со всех концов земли; властители с Луны и других небесных светил: белые некроманты и бледные пленные духи. Я прошептал мистическое заклятие, и двери распахнулись. Мы с торжеством вступили в Париж по Шерантонскому мосту. Наш багаж не подвергся досмотру в таможне. Бутылочно-зеленые надсмотрщики испугались наших криков и с визгом бежали: они узнали нас и пришли в трепет. Мои верные пэры и члены палаты депутатов сплотятся вокруг меня. У меня есть друг в Турции, великий визирь мусульман: он бывший протестант и зовется лорд Бруэм. Я послал за ним, дабы он издал для нас законы: он великий знаток юриспруденции, астрологии и всех прочих наук; он поможет моим министрам решить все вопросы. Я отправил ему письмо по почте. Во Франции не будет больше позорных сумасшедших домов, где невинные страдальцы годами дрожат в смирительных рубашках. Я сразу узнал своего милого кузена Луи-Филиппа. Он был в своей конторе и считал деньги, о чем меня предупредило древнее пророчество. Он отдал без всякого сопротивления мне ключи от своего золота; я сумею найти ему применение. Умудренный несчастьями, я не расточителен, но и не скуп. Я пожалую своей стране благородные установления вместо этих дьявольских фортов вокруг столицы. Больше не будет отлито ни единой пушки. Они - наше проклятье и должны быть переплавлены, чугунные - на железнодорожные рельсы, бронзовые - на статуи прекрасных святых, ангелов и мудрецов, а медные - на монеты, которые будут розданы беднякам. Я сам был беден, и сердце мое преисполнено любви к ним. Не будет больше бедности; не будет войн; не будет жадности; не будет паспортов; не будет таможен; не будет лжи; не будет медицины и медиков!!! Ибо последние всё больше становятся похожи на палачей.
Мои палаты утвердят все эти реформы. Такова моя воля. Я – ваш король.
Подписано:
 «Семнадцатый Людовик».

_________Пруд. Дом депутата Гаа. Они с Гуу ведут тайную бесуду по поводу смерти Сюрэ. _________
«Да уж лучше, чтобы этого вовсе не было. Хорошо было бы, если бы Сюрэ был сейчас жив, дорогой Гаа.»
«Верно, верно, все газеты, похоже, идут на поводу у партии Капури. И позиции самые беспринципные, уважаемый Гуу. У нас есть общие интересы, я об этом всегда помню. Мы это уже обсуждали.»
«Ты прав, конечно. Знаешь, молодчики из партии Капури всё время навещают сестру Коро. Когда был жив Сюрэ, он не выходил к ним, а теперь эти типы запросто входят в его дом.  Они хотят поместить его лицо на своё знамя. Хорошо было бы, если бы моя сестра Коро сделала заявление, что причины самоубийства неизвестны. Или это случилось на почве нервного расстройства».
«Да, уважаемый Гуу, ты, пожалуй, прав.»
  (Входит Куара.)
«Простите, я долго отсутствовала, но госпожа Коро, кажется, не совсем здорова. Я не смогла её сюда привети. С ней там Кэро… И ещё один тип… мужчина.»
«Я так и знал, здесь несомнено замешана партия Капури! С этой публикой зевать нельзя. Но что там делает моя дочь?»
«Простите, господин Гаа, но… я никого не видела, только слышала голоса из прихожей. Кто-то пришёл, я выйду узнаю.» (Гаа кивает. Она выходит и скоро возвращаетмс с визитной каточкой.) Вот, это профессор Куоракс. Он хотел бы на пару минут увидеться с вами.»
(Входит профессор Куоракс, здоровается и силится вспомнить, по какому вопросу он сюда пришёл. Потом вспоминает – он забыл имя человека, который только что вошёл в этот дом. За дверью слышна возня… Куара резко распахивает дверь, с той стороны виден Гурэ. Профессор сразу вспмоминает его - это страховой агент, он страхует жизни. Его зовут, он не откликается. В гостиную депутата Гаа входит его дочь Кэро.)
«Я всё слышала. И пожалуйста, не кричи, папа, это неприлично. Здесь посторонние. И скажите мне, пожалуйста, что здесь делает этот … профессор.»
«Кэро, как ты разговариваешь с отцом! Профессор, объяснитесь наконец…»
«С удовольствием. Я здесь потому, что меня смертельно волнует вопрос жизни. Наука может вычислить продолжительство жизни каждого индивида, но в последне время это стало невозможным. И дело не только в падающих раз в три дня каменных глыбах с неба, или в том, что вдруг загорается электропоезд, или вновь создаётся армия… Это что-то иное. И вот однажды я увидел, как Гурэ-сан входил в этот дом. А он страховой агент. Я стал ждать его, чтобы застраховать свою жизнь. Вот и всё.
«Кэро, дочь моя, что ты делала с этим… Гурэ в доме твоей тёти?»
«Там была также и сама тётя Коро. Она, кстати, здесь. Тётя, входите!»
   (Коро входит и молча кланяется.)
«А вот и ты, милая сестра, а мы тебя ждём-не дождёмся. Слухи тут о тебе ходят разные. Скажи, весь самоубийство, которое совершил Сюрэ, не могло быть заранее обдумано? Ему просто в голову взбрело, вот он вышел на прогулку, и тут ему в голову ударило… Так? У такого поступка не может быть конкретной причины. Так что было потом, когда он вышел из дома? Не молчи, пожалуйста! Иначе, это всего лишь, последствя войны, поствоенный синдром. Я ведь из сочувствия к тебе, дорогая сестра, всё это говорю. Ты согласна?»
«Я не нуждаюсь в твоём притворном сочувствии. Я знаю твердо: мой мальчик – не жертва войны, он - ваша жертва. Как он страдал перед смертью! Если бы вы это видели! Он ненавидел войну, КАК И Я ЕЁ НЕНАВИЖУ. Но убили его вы!»
«Да она спятила! Она больна! - Кричат вместе депутаты Гаа и Гуу. – Это недоразумение!»
«Ну хватит болтать! Сестра, иди домой и помалкивай. Ты сама не понимаешь, какую чушь несёшь, тебе надо срочно лечиться. Я устрою.»
«Правильно, тётя, всё так вы говорите. Нет, папа, как раз вы не правы. Я, ваша дочь Кэро, тоже так считаю. Сюрэ говорил, чтобы мы смело выражали своё мнение. Мы ненавидим войну. (Из-за двери слышен голос Гурэ: «Верно! Верно!») Входи, Гурэ, хватит прятаться, говори смело, ничего не бойся!»

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТЬ.
Все прибывают в Бломбодингу
   Черная Палочка, которая, разумеется, немало содействовала воцарению наших героев, — каждого в своей стране, — частенько появлялась рядом с ними во время их торжественного шествия в Бломбодингу; превращала свою палочку в пони, трусила рядышком и давала им добрые советы. Боюсь, что монаршему Джилю немножко уже надоела эта фея с ее наставлениями: ведь он считал, что победил Заграбаста и сел на престол исключительно благодаря собственным заслугам и доблести; боюсь, что он даже стал задирать нос перед своей благодетельницей и лучшим другом. А она увещевала его помнить о справедливости, не облагать подданных высокими налогами, давши слово, держать его и во всех отношениях быть образцовым королем.
   — Не беспокойтесь, фея-голубушка! — успокаивала её личная служба спасения короля - Розальба. — Ну конечно же, он будет очень хорошим королем. И слово свое будет держать крепко. Мыслимое ли дело, чтобы мой Джиль поступил недостойно? Это так на него не похоже! Нет, нет, никогда! — И она с нежностью глянула на жениха, которого искренне считала воплощенным совершенством.
   — И что это Черная Палочка все пристает ко мне с советами, объясняет, как мне править страной, что нужно держать слово? Может, ей кажется, что мне не хватает благородства и здравомыслия? — строптиво говорил уже слегка зазнавшийся Джиль. — По-моему, она позволяет себе лишнее.
   — Тише, мой милый, — нежно просила Розальба, — ты же знаешь, как была к нам добра Черная Палочка, когда мы были в бедности и несчастии. И нам негоже ее обижать теперь, когда мы в силе.
   Но Черная Палочка, наверно, не слышала строптивых речей Джиля: она отъехала назад и теперь уже трусила на своем пони рядом с ехавшим на осле Обалду; вся армия теперь обожала его за добрый нрав и обходительность. Ему ужасно не терпелось увидеть свою милую Анжелику. Он снова считал ее краше всех. Черная Палочка не стала объяснять Обалду, что Анжелика так нравится ему из-за подаренной ей волшебной розы. Фея приносила ему самые отрадные вести о его женушке, на которую беды и унижения также подействовали весьма благотворно; волшебница, как вы знаете, могла во мгновение ока проделать на своей палочке сотню миль в оба конца, доставить Анжелике весточку от Обалду и вернуться с любезным ответом и тем скрасить юноше тяготы путешествия.
   На последнем привале перед столицей королевский кортеж поджидала карета, и кто бы, вы думали, в ней сидел? Принцесса Анжелика со своей самой красивой фрейлиной. Принцесса едва присела пред новыми монархами и сразу кинулась в объятия мужа. Она никого не видела, кроме Обалду, который казался ей несказанно хорош: ведь на пальце у него было волшебное кольцо; а тем временем восхищенный Обалду тоже не мог оторвать глаз от Анжелики, потому что шляпку ее украшала чудодейственная роза. Оба пребывали в полном ослеплении. В столице молодых государей ждал праздничный завтрак, в котором также приняли участие архиепископ, канцлер, герцог Атаккуй, графиня Спусси и все прочие наши знакомцы. Черная Палочка сидела по левую руку от короля Джиля рядом с Обалду и Анжеликой. Снаружи доносился радостный перезвон колоколов и ружейная пальба: это горожане с энтузиазмом палили в честь прибытия их величеств.
Обалду счастливей нет.
Козни строит Спуску.NET!
 
   — Отчего так странно вырядилась эта старая карга Спуску.NET? Ты что, просила ее быть подружкой у нас на свадьбе, душечка? — спрашивает Джиль свою невесту. — Нет, ты только взгляни на старушку Спусси, она просто уморительна! Одета, как девица на выданье.
   Спусси сидела как раз напротив их величеств, между архиепископом и лорд-канцлером, и была в самом деле уморительна: на ней красовалось отделанное кружевом белое шелковое платье с большим декольте; на голове — венчик из белых роз и великолепная кружевная фата, а морщинистая черепашья шея была увита несколькими нитями крупных бриллиантов. Она так умильно кокетливо взирала на короля, что тот едва не подавился от смеха.
   — Одиннадцать! — вскричал Джиль, когда часы на бломбодингском соборе пробили одиннадцать раз. — Дамы и господа, нам пора! По-моему, вашему преподобию надо быть в церкви еще до полудня.
   — Нам надо быть в церкви еще до полудня!.. — томно прошептала Спусси, прикрывая веером свою сморщенную, как печёное яблоко, физиономию.
   — И я стану счастливейшим из смертных, — продолжал Джиль, отвешивая изящный поклон зардевшейся как маков цвет Розальбе.
   -  О мой Джиль! Мой королевич!.. — закудахтала Спусси. — Ужель наступил долгожданный час свадьбы?..
   — Наступил, наступил, а вам-то что? — подтвердил удивлённо молодой король.
   — …И я скоро стану счастливейшей супругой моего обожаемого Джиля! не унималась Спусси. — Кто-нибудь, подайте мне нюхательной соли!.. А то я от радости лишусь чувств.
   — Что, вы… вы собираетесь стать моей супругой?! — вскричал Джиль, глядя на зардевшуюся Спусси.
   — Супругой моего принца?! — воскликнула бедная Розальба.
   — Что за вздор! Она рехнулась! — заорал король дурным голосом, а на лицах всех придворных читалось недоверие, изумление, насмешка и полное замешательство.
   — Кто же, как не я, здесь выходит замуж, хотела бы я знать? визжала раскрасневшаяся Спусси. — И еще я хочу знать, господин ли своему слову его величество Джиль, и есть ли в Пафлагонии божествернная справедливость вааще! Ваше преосвященство, и вы, лорд-канцлер тоже!.. Неужто, господа, вы будете молча смотреть, как обманывают бедное, доверчивое, чувствительное любящее создание! Или, может быть, августейший Джиль не обещал жениться на своей милой Барбаре? Разве это не его собственноручная подпись? И разве эта бумага не подтверждает, что он мой и только мой?! Пошла вон, Розальба. Брысь, говорят тебе, паршивая служанка!
   С этими словами она сильно толкнула Рохальбу и вручила его преосвященству документ, который принц подписал как раз в тот вечер, когда у нее на пальце было волшебное кольцо и он, на свою голову, порядком выпил лишнего. И тут старый архиепископ надел очки и прочитал:
    «Сим подтверждаю, что я, Жигало, единственный сын короля Пафлагонии Сейвио, обязуюсь взять в жены прелестную и добродетельную Барбару Гризельду, графиню Спуску.NET, вдову усопшего в неизвестности Дженкинса, эсквайра».
   — Хм, — пробурчал архиепископ, — документ есть документ, ничего не попишешь. Надо исполнять. У нас всё-таки правовое государство.
   — Но его величество подписывается иначе, — заметил лорд-канцлер.
   И в самом деле, поучившись в Босфоре, Джиль весьма продвинулся и в каллиграфии и уверенно выводил свою новую подпись – «Джильо».
   — Твоя подпись, Джиль? … Э… Жигало? —  громко спросила Черная Палочка, и лицо ее обрело устрашающую суровость.
   — Д…д…да… — еле слышно пролепетал бедный король. — Это было в пору моей глупой молодости. Я совсем забыл об этой проклятой бумаге. Неужели сия ужасная старуха предъявит сейчас на меня свои права?! Проси, чего хочешь, старая ведьма, только отпусти меня на свободу. Я просто был в дупель пьян в тот вечер. И мне припёрло. Вот и всё. Да помогите же кто-нибудь королеве, ей дурно! Моя Розальба умирает! Караул! Убейте эту жабу! Полцарства за топор! Где этот козёл Раскольников, чёрт возьми? Пока он там рефлексирует в Северной Пальмире, вся Понтийская Крыско-Тартарская отчизна со смеху помрёт!
Но… он сам подписал договор!
Дрожь от этакого клада,
А жениться все же надо!
 
   — Отрубите голову старой ведьме!  — Придушите ее поскорее!  — Утопите в речке! — теперь уже кричали хором вспыльчивый Атаккуй, Смит Горячка и, громче всех, верный Джонс.
   Но Спусси, уцепившись за шею архиепископа, так громко и пронзительно выла: «Лорд-канцлер, я требую правосудия!..» — что все заткнули уши пальцами, зажмурили глаза и замерли на месте. Что до Розальбы, то статс-дамы вынесли ее вон из залы совершенно без чувств; и если бы вы знали, сколько скорби было в глазах Джиля, когда уносили его милую юность, свет очей его, радость жизни, любовь и надежду, а рядом с ним уже устроилась эта мегера Спусси, при этом она сама громче всех вопила: «Правосудия! Правосудия требую! Даёшь правовое государство!»
   — Заберите все деньги, что украл у моего отца Развороль, — сказал ей Джиль. — Двести восемнадцать миллионов или около того. Немалая сумма.
   — Я и так получу их по закону, когда выйду за тебя! — отвечала нахалка.
   — Я дам в придачу все бриллианты короны, — еле выговорил король.
   — Я и так их надену, когда стану королевой! — отвечала Спусси.
   — Ну возьми половину, три четверти, пять шестых, девятнадцать двадцатых всего моего королевства, только отстань от меня, — умолял её дрожащий от отвращения монарх.
   — Предлагай всю Европу — без тебя и всю Азию не возьму, мой милый! — воскликнула Спусси и стала осыпать поцелуями его руку так страстно, что едва не откусила ему все пальцы.
   — Но я не хочу, не могу, не в силах!.. Я лучше отрекусь от престола! кричит Джиль, пытаясь вырвать у нее свою обкусанную и обслюнявленную по локоть руку; но Спусси держала ее теперь ещё и зубами.
   — Я ведь успела кое-что прикопить, дружочек, — шамкала она, поскольку вставная челюсть выскочила у рнеё изо рта и куда-то укатилась, когда она мусолила пальцы бедного Джиля — и вообще, нам с тобой будет рай  в шалаше. Тут Король просто обезумел от ярости.
   — Не женюсь я на ней, как хотите! — выкрикивает он. — Фея, добрая фея, посоветуй, как мне быть!.. — И он стал в растерянности оглядываться по сторонам и тут увидел строгое лицо Черной Палочки.
   — «И что эта Черная Палочка все пристает ко мне со своими советами, мол, нужно держать слово? Может, ей кажется, что мне не хватает благородства?..» — повторила фея кичливые речи Джиля.
   Он не выдержал ее пристального взгляда и бессильно опустил голову; теперь он понял: спасения нет, никуда ему не уйти от этой пытки.
   — Что ж, ваше преосвященство, — сказал он таким убитым голосом, что святой отец вздрогнул, — коли фея привела меня на вершину блаженства только затем, чтобы низринуть в бездну отчаяния, коли мне судьба потерять Розальбу, я, по крайней мере, сберегу свою честь. Встаньте, графиня, рядом, и пускай нас обвенчают; я сдержу свое слово, раз уж оно так далось вам, только мне после этого не жить, сразу говорю. Наутро вы проснётесь вдовой-мужеубийцей, чудесная Спусси, если у вас совсем нет совести. Просто какой-то Капитолийский холм, а не женщина.
   — Джиль, миленький! — закричала Спусси, вскакивая с места. — Я знала, знала, что твое слово крепко, знала, что мой королевич — образец благородства. Я отдам тебе всё… всю… всех… Скорее же под венец! Давайте по каретам, дамы и господа, и - галопом в церковь! А вот умирать не надо, мой дружочек, ни-ни. Ты уже завтра позабудешь эту жалкую камеристку и счастливо заживешь под крылышком своей любимой Санта-Барбары! Она не хочет быть вдовствующей королевой, разлюбезный мой повелитель! Так что дыши глубже. Ну-ну, давайте-ка утрём ему сопельки…
   Тут старая ведьма зажала Джилю нос платком, он раскрыл рот и Спусси принялась его целовать, как безумная, причём с такими тошнотворными ужимками, что все просто покатились со смеху. Затем они встали и пошли к карете, которая должна была везти в церковь его и Розальбу. И опять загремели пушки, затрезвонили колокола, люди вышли на улицу, чтобы кидать цветы под ноги жениху и невесте, а из окна раззолоченной кареты им кивала и улыбалась наглая Спусси. Вот ведь мерзкая старуха, ни за грош испортила людям праздник!
Однако…
Рано, Спусси, ты поешь,
Не всегда поможет ложь.

(И вот опять, благодяря увёрткам Хроникёра, мы во Франции, милостию божьей вернувшую себе Людовика, хотя и побывавшего в сумасшедшем доме.)
"18. Вчера некоторую тревогу вызвало внезапное прибытие отряда английской пешей гвардии под командованием герцога Дженкинса; сначала они намеревались немедленно разграбить город, однако, услышав, что знамя с лилиями снова водружено над Францией, герцог поспешил в Тюильри и предложил его величеству свою верную службу. Предложение было принято, и желтоплюшевая гвардия заняла место швейцарцев, ранее охранявших прежних монархов".

ИЗ МЕСТНОЙ ХРОНИКИ
"Ирландская бригада, размещенная в Тюильри, поступает к нам на службу. Их командующий утверждает, что это они взяли приступом все парижские форты и, взорвав их, пришли освобождать Людовика XVII, когда обнаружили, что монарх, к счастью, уже на свободе собственными силами. Весть об их славной победе послана в Дублин, его величеству королю Ирландии. В его зеленой короне появятся новые лавры!"

__________Финал драмы на Пруду Зелёных Лягушек____________
Разборки в доме Гаа. В комнату входит страховой агент жизни Гурэ.
«А вот и я, тот самый Гурэ, плохо одетый, скромный без всякой меры, которого вы, господин Гаа, велели гнать из дома вашей сестры. Вы не только меня не любите, вы и о покойном Сюрэ говорите, как о каком-то идиоте. И вот теперь я хочу вам сказать следующее: мы все втроём, я, Кэро-сан и эта госпожа пришли сюда с единственной целью – плюнуть вам в рожу. Вам и вашему дружку-депутату Гуу. Мы сделаем это в память о Сюрэ-сан, которого довели до самоубийства все вы, Гаа, Гуу, Гээ – вы все негодяи, на один манер скроеные, Вы все – пустопорожние тыквы, хоть и мните себя господами депутатами. Я не буду больше страховать жизни, ведь если будет война, страховка уже не поможет, всё пойдёт прахом.»
«Довольно, хватит! В моём доме я, Гаа-сан, хозяин, и буянить здесь я никому не позволю. Мадемуазель Куарэ, позвоните немедленно в полицию. А ты, сестра, иди домой. Да поживее. И ты, Гурэ, пошевеливайся.»
«Никуда не надо звонить. Хорошо, брат, я сейчас уйду. А тебя Кэро-сан, я благодарю за твою доброту. Не знаю, как бы без твоего внимания и заботы я выжила в эти страшные дни. Приходи ко мне в любое время, я всегда тебе буду рада.»
«Тётя, простите. Это всё так гадко, мерзко. Папа, да прекратите же так себя вести. Это подло, наконец. (Гурэ рыдает, у него истерика.) Я хочу жить честно, как жил Сюрэ-сан. Папа, я ухожу к тёте Коро. Она потеряла сына, но она нашла дочь. Я останусь у неё навсегда. Я буду работать, не беспокойтесь, папа, я смогу прокормить и себя, и тётю Коро.»               
 
  (Гаа в полной растерянности. Все трое уходят. Темнеет. Всё сильнее слышно кваканье гягушек Луч прожектра высвечивает на авансцене человека – это Бубухрон-историк. В руке у него камешек.)
«Бросить или не бросить? Замолчат лишь на время. А потом снова расквакаются. Ничего в этом пруду не меняется. Или они квакают, потому что без этого не могут жить? Рыбы же не квакают, или пиявки там разные. Живут тихо, молча умирают. А эти всё время гвалт устраивают. Ради чего? И голоса у них тоже разные, если прислушаться, у одних приятные, у других просто омерзительные. А с виду вроде все лягушки одинаковые. Жизнь беспощадна, порой ответа требует немедленно. Что такое – аффект? Как получается, что аффект, которому по природе его свойственно обитать в языке, вдруг оказывается в теле? Выброс адреналина, так это чего касается - тела или души? Это, конечно, нарушает все функции тела, но выбрасывается он всё-таки мыслью. Однако независимо от того, кто ты, гедонист или стоик, у тебя за душой всегда должно оставаться нечто весьма драгоценное, ради которого можно терпеливо сносить и оскорбления, и убогую нищету… Пойду-ка я пройдусь перед сном по пустырю, пока совсем не стемнело.»

Последнее действие
   Бесчисленные превратности судьбы, выпавшие на долю Розальбы, необычайно укрепили ее дух, сделав его твердокаменным, и скоро эта благородная юная особа пришла в себя, чему немало способствовала замечательная эссенция, которую всегда носила в кармане Черная Палочка. Вместо того чтобы рвать на себе волосы, тужить и плакать, и вновь падать в обморок, как поступила бы на ее месте любая другая девица, Розальба вспомнила, что всегда должна являть подданным пример мужества; и, хотя она больше жизни любила Джиля, всё же решила не вставать между ним и законом и не мешать ему исполнять данное обещание, о чем и сказала фее.
   — Пусть я не стану его женой, но я всё равно буду любить его до гроба. Я пойду на венчание, распишусь в книге гостей и от души пожелаю молодым счастья. А потом я вернусь к себе и поищу, что бы такое получше подарить новой королеве. Фамильные драгоценности чудо как хороши, а мне они уже не понадобятся. Я умру безмужней, как королева Елизавета, и перед смертью завещаю свою корону Джилю. А сейчас пойдем, взглянем на эту чету, милая фея, я хочу сказать его величеству последнее «прости», а потом, с твоего позволения, возвращусь в Крым, в свое Пойнтийско-Тартарское царство. Фея с особой нежностью поцеловала Розальбу, затем превратила волшебную палочку в поместительную карету четверней с кучером и двумя лакеями на запятках, уселась вместе с Розальбой в эту карету, а следом за ними влезли Обалду с Анжеликой. Что касается нашего честного Обалду, то он плакал навзрыд, совершенно убитый горем Розальбы. Сочувствие доброго принца очень растрогало королеву, и она тотчас же пообещала вернуть конфискованное поместье его отца, светлейшего Заграбаста, и тут же в карете пожаловала его высочайшим званием первого князя Понтии. Карета продолжала свой путь, и так как она была волшебная, то очень скоро догнала свадебный кортеж. В Пафлагонии, как и в других странах, существовал обычай, по которому до венчания жениху с невестой надлежало подписать брачный контракт, и засвидетельствовать его должны были канцлер, министр, лорд-мэр и главные сановники государства. А так как королевский дворец в это время красили и заново меблировали, и потому он не был еще готов к приему новобрачных, они поселиться поначалу во дворце принца — том самом, где жил Храбус до захвата престола и где появилась на свет Анжелика. Свадьба подкатила ко дворцу; сановники вышли из экипажей и стояли в сторонке; бедная Розальба едва вышла из кареты, опираясь на руку Обалду, и почти уже в беспамятстве прислонилась к ограде, чтобы напоследок взглянуть на милого Джиля. Что до Черной Палочки, то она, по обыкновению, выпорхнула обычным чудом в окно кареты и встала у порога дворца. Король поднимался по дворцовым ступеням рука об руку со своей бабой-ягой до того бледный, словно всходил на эшафот. Он только мельком взглянул на Черную Палочку: он был страшно зол и думал, что она пришла посмеяться его беде. Однако, господа, рано печалиться.
Плутни все тебе не впрок: Жив твой первый муженек!

   — Прочь с дороги, — надменно бросает графиня Спуску.NET нашей волшебнице-фее. — И чего вы вечно суетесь в чужие дела, понять не могу! Заняться что ли нечем этим никчёмным колдунам в наш век пара и электричества?
   — Так ты окончательно решила сделать несчастным этого юношу? — спрашивает у Спусси Черная Палочка, совершенно не обращая внимания на её дерзкое высказывание.
   — Нет, я решила стать его счастливой женой, вот так! Вам-то какая печаль? Слыханное ли дело, чтобы какие-то палочки, да ещё чёрные, говорили мне «ты»? — возмущается графиня.
   — И ты не возьмешь денег, которые он тебе предлагал?
   — Не возьму.
   — Не вернешь ему расписку? Весь мир знает, что ты обманом заставила его подписать эту бумагу.
   — Что? Полисмены, уберите с дороги эту наглую попрошайку! — восклицает Спусси. Полисмены кинулись было вперед, но фея взмахнула палочкой, и они навеки застыли на месте, точно мраморные изваяния.
   — Так ты ничего не примешь в обмен на расписку, Спусси? —  говорит Черная Палочка. — В последний раз спрашиваю.
   — Ничего! — вопит графиня, топая ногой. — Подавайте мужа, мужа! Мочи нет уже терпеть!
   — Ах, вот как! Мужа тебе, да ещё срочно? Ты его получишь прямо сейчас! — объявила Черная Палочка и, поднявшись еще на ступеньку, приложила палец к носу дверного молотка. Тут бронзовый нос вытянулся, рот открылся еще шире, издавая такое рычание, что все шарахнулись в сторону. Глаза бешено завращались, скрюченные конечности распрямившись, задвигались, с каждым движением все больше удлиняясь; вскоре молоток превратился в мужчину шести футов росту, одетого в желтую ливрею; винты отскочили, и на пороге вырос самДженкинс Спуску.NET, — двадцать лет провисевший дверным молотком над этим порогом!
   — Хозяина нет дома, — сказал Дженкинс прежним голосом; а супруга его, пронзительно взвизгнув, плюхнулась в обморок, но никто на нее даже не посмотрел. Со всех сторон неслось:
   — Да здравствуют короли!
   — Слава всемогущей Черной Палочке!
   Колокола звенели, оглушительно хлопали ружейные выстрелы. Обалду обнимал всех подряд; лорд-канцлер подбрасывал в воздух парик и вопил как безумный; Атаккуй обхватил за талию архиепископа и отплясывал с ним жигу; что же до короля, то вы и сами догадались, что если он два или лучше 20 000 раз поцеловал Розальбу, то поступил правильно. Дженкинс с низким поклоном распахнул двери, в точности как раньше, все вошли внутрь и расписались в книге регистрации браков, потом поехали в церковь, где молодых обвенчали, а ещё потом фея улетела на своей палочке, и с тех пор больше о ней никто не слыхивал. Видно, погрязнув в рутине, застряла где-нибудь в Крым-Тартарской Понтии.
Ждите, кому интересно, оттуда важных вестей.
-------------------------
май 2021