Олисе

…Отсюда моя жизнь вряд ли станет лучше.
Я разбил дяде Вострику лицо и, кажется, переломал ребра, прежде чем оцепеневшая от ужаса бабушка пришла в себя. Когда же она бросилась ко мне с мольбами прекратить, я схватил узкую стеллажную балку и проткнул себе ей живот. Помню только дикую боль и холодный бетон полов на своей щеке. Очнулся я уже в больнице, на первом этаже, в коридоре для приема пациентов без чумы. Палаты были переполнены. Я был пристегнут к кровати наручниками.
- Вострик написал на тебя заявление, - говорила сквозь слезы бабушка, сидя близ моей койки на кушетке. – Я просила его, заклинала… Он не послушал. Злой как черт…
- Пусть так, - ответил я чуть слышно.
Через два месяца в приемке, меня перевели в тюремный стационар, еще через месяц – в общий изолятор. Бабушка приходила раз в неделю и каждый божий визит плакала, с трясущимися плечами рассказывая о делах в бюро. Следователь вызывал меня всего один раз. Я рассказал ему все как было и подписал протокол. Больше за мной не приходили.
В осень, где-то в середине октября, щуплый Говер, старший тюремщик, поднял меня вечером, когда часы посещения уже были на исходе.
- Пойдем, Митев, - сказал он.
- Куда? – спросил я.
- Узнаешь.
Он вывел меня из камеры, не позаботившись о наручниках. Мы пошли вниз по сумрачному коридору, однако на развилке, вместо того, чтобы повернуть направо, к комнате свиданий, Говер повел меня налево, к кабинету следователя. Внеочередной допрос? Может быть. Я не знал, да и не имел большого желания знать. Что будет, то будет.
Говер отпер дверь ключом и кивнул, чтоб я заходил внутрь.
- Садись и жди.
- Хорошо.
На столе следователя горела лампа, блики от которой играли на рваной обивке следовательского кресла. Я сел на скрипучий деревянный стул и принялся разглядывать грамоты на стенах. Старые, пожелтевшие от времени часы на стене мерно тикали, показывая половину седьмого. За решетчатым окном было уже темно. Усольск был северным городком, и у нас всегда темнело рано.
Когда большая стрелка часов добралась до цифры десять, дверь за моей спиной раскрылась. Я не стал оборачиваться. Внутрь вошел стук женских каблуков. Мягкая рука скользнула по моему плечу, покуда Олисе обходила стол и садилась в следовательское кресло, не отрывая от меня озабоченных глаз.
- Как ты, Мить? – спросила она без обиняков, кладя новенькую, поблескивающую сумку на тумбу с ржавым чайником.
Она была одета в шикарную меховую шубу, с её ушей свисали аккуратные золотые сережки. На лице почти не было косметики – Олисе всегда отличалась непревзойденной естественной красотой, и знала это.
- Еще живой, - пожал плечами я. – Пока что.
Она перегнулась через стол и хлопнула меня по руке, лежавшей на подлокотнике стула.
- Хорош глупости говорить, - приказала она. – Я закурю, ладно?
- Конечно.
Тонкая дамская сигарета сверкнула промеж её пальцев как клинок олимпийского фехтовальщика. Щелчок зажигалки, россыпь искр, растворившихся в меховом рукаве шубы… Серый табачный дым поплыл над лампой, обращаясь причудливыми вертлявыми узорами.
- Давно вернулась? – спросил я.
- Вот пару дней только, - махнула она рукой, разгоняя дымную пелену. – В центре проваландались с папкой как дураки, делать нечего было… Хотя я себе все равно развлечение сообразила. Равика помнишь?
- Прокурорский сын.
- Да. Он теперь в летах, отец забрал его, поставил младшим канцелярщиком, или что-то такое. Я не разбираюсь, как у них все устроено... Но в общем, я сейчас с ним. Он даже отпуск взял, чтоб вместе домой съездить. Как вернулись, я узнала, что случилось, и давай ему на уши капать, мол, старый друг, хочу увидеться, но нормально, без дежурного над душой… Он папку по телефону подергал, тот помог все устроить, - она рассмеялась. – Они во мне уже невестку видят, представляешь? Будто я пойду за этого остолопа…
- Не боишься, что раскусят? – приподнял я бровь.
- Ой, ради бога, там вся семья дальше своего носа не видит… А вообще, я не планировала ни с кем связываться, но тоскливо без мужика-то! – Олисе подмигнула. – Ни секса, ни денег… Я же из пекарни уволилась, говорила? Ну, мы так-то не виделись сколько… В общем, уволилась. И тут, знаешь, я отчасти поняла тебя… Выхожу на улицу – и повсюду одни ритуалки стоят. Куда ни кинь – всюду клин. Или гроб, точнее, и венки со скидкой… А тут Равик как раз вернулся со стажировки, подбиваться ко мне начал. Я и подумала – чего бы нет, правильно?
- Само собой, - кивнул я, невольно улыбнувшись.
- Ну вот…
Завидев мою улыбку, она сама широко блеснула белоснежными зубами и воскликнула:
- Как с тобой хорошо, Митька! – её голос пронизывали нотки почти что детского восторга. – Господи… Как в старые-добрые. Я так соскучилась по тебе, ужас…
- Я… тоже скучал, на самом деле, - проговорил я чуть сбивчиво. Слова мои были искренними, но выходили почему-то с трудом.
- Что следак-то говорит? – живо осведомилась Олисе, подавшись вперед. – Условка?
- Наверное… Они психиатра возили сюда, из областного центра, - я почесал голову. – Сказал: «Расстроен, но не псих». И уехал. За чистосердечное, за то, что не убил – скорее всего условка.
- Работу надо будет искать, как выйдешь, - подметила моя подруга, попыхивая дымом. – К бабушке устроишься?
- Нет.
- Из-за Вострика?
- Да… И из-за всего остального тоже.
Она замолчала. Мы сидели друг напротив друга, бесцельно водя глазами по комнате, иногда встречаясь взглядами. Ни она, ни я, не отводили взоров. Нам было совершенно комфортно вдвоем.
- Расскажи мне, Мить, - попросила она.
- Стоит ли? – усмехнулся я горько. – Ты была там. Все видела, с начала самого.
- Да, но… - она махнула рукой. – Что я знаю? Ты же все в себе держишь. Я не удивилась, конечно, когда ты… Сделал, что сделал. Но все равно… Расскажи.
Я вздохнул. Попроси меня о подобном любой другой человек, я бы просто не обратил на них внимания. Олисе… Для неё можно было сделать исключение.
- Мы приехали из областного центра, когда отец умер от чумы. Мы только похоронили маму, и тут вдруг… Такое. Сказать по правде, я больше переживал из-за матери, да и бабушка тоже… Отец все равно пропивал зарплату, мог с похмелья мне по лицу врезать, когда я отказывался за минералкой бежать. Бабушке он вовсе был чужой человек, по-хорошему. Когда мы ехали домой, опосля его погребения, она сказала мне:
- Ты еще молодой, обеспечивать нас. На мою пенсию не проживем. У твоей мамы живет брат в Усольске, мой младший сын, Вострик. Он держит бюро ритуальных услуг, поможет нам устроиться.
- Хорошо, - ответил я.
Я тогда еще не понимал… Не видел. Областной центр держался крепко, людей пускали или выпускали только после карантина, пробные вакцины ящиками стояли на складах… Ну и народу было много, город-миллионник. Даже если умирают сотнями – толпа шибко не редеет. Только когда мы приехали в Усольск, я понял, насколько сильно чума бушевала – тем паче на окраине, у черта на куличках. Когда мы вылезали из автобуса – скорая помощь выносила в мешках тела беспризорников, живших в заброшенном пивном ларьке около автостанции. По какой-то глупой, самому себе надуманной причине, мне казалось, я оставил смерть позади… А тут вдруг мне её швырнули в лицо, едва я спрыгнул с автобусной подножки. Пока мы ехали на такси, я вспоминал мать, лежавшую на диване в зале, перед телевизором, с опавшим лицом, худую как спичка… Её потом выносили в таком же мешке. А когда мы добрались до адреса, и я увидел дядю Вострика, машущего нам с крыльца своей ритуальной конторы, внутри меня все онемело.
- Чай хорошо, что ты здесь, мам, - сказал он. – Ну а ты племяш, как тебя звать?
- …Митев.
- Митев… В честь деда что ль? – покосился он на бабушку. Та устало кивнула, разбирая наши нехитрые пожитки. – Ну… Ладно. Найдем, чем тебя занять, Митев.
…Усольск тоже был, своего рода, центром – точнее стал им с приходом чумы. Рядом с городом раскинулся хвойный лес, сосновый, преимущественно. Дешевая и качественная древесина прямо под боком означала, что в дни, когда люди умирают налево и направо, можно было заработать на хлеб, подыгрывая лейтмотиву времени – то бишь, делая дешевые, но при этом прочные и красивые гробы. Изначально Усольк был шахтерским городком, выстроенным вокруг углевых месторождений, однако когда те истощились, поселение стало увядать… Чума стала нежданным благословением в траурных одежках. Люди гибли, и спрос на похоронные принадлежности рос повсеместно. Городские предприниматели закрывали кафешки и магазины одежды, закупали дерево в тоннах и открывали одно похоронное бюро за другим, изготавливая гробы, венки и даже простецкие, но изящные деревянные оградки для могил прямо «на дому». Усольск обратился розой, взращенной мором – перепрофилированный бизнес имел оглушительный успех, у населения, еще не пораженного чумой, завелись деньги, городская казна обогатилась за счет прироста в налоговых сборах. Цены на ритуальные принадлежности были настолько низкими, что народ принялся съезжаться со всей области, дабы с выгодой похоронить своих родных и близких. С начала чумы, Усольское кладбище выросло почти в два раза, а местные покойники быстро проиграли в числе приезжим.
- …У моего папки кофейня была, пока чума не началась, - сказала Олисе, доставая новую сигарету. Её пальцы слегка дрожали.
Я кивнул.
- Дядя Вострик держал ателье, шил платья, комбинезоны, школьные формы… - я покачал головой. – Он показывал мне полки, где раньше лежала всякая-разная ткань. Там теперь был только хлопок, для саванов.
- Я поняла… - Олисе вздохнула. – Давай дальше.
Я немного помолчал. Память давила на меня как поваленный древесный ствол. Наконец, я все же продолжил:
- На Приседской улице стоял рыбацкий магазин, «Удочка». Как раз незадолго до нашего приезда, хозяин слег с чумой. Он почил, а следом за ним и его жена с дочерью. Помещение стояло свободным, его собирались переписать на муниципалитет, поскольку все наследники умерли вместе владельцем… Дядя Вострик сказал, что судьба нам благоволит. У моей бабушки, как у любой приличной пенсионерки, были накопления, и сам он обещал добавить, чтобы мы смогли выкупить магазин у городского совета – а затем открыть там свое бюро. Он обещал научить меня работать со столярным станком, а бабушку – плести хвойные венки. Она согласилась. Вместе с дядей они сложили деньги и приобрели «Удочку».
На тот момент, я провел уже около недели в бюро дяди, и... Я не знаю, мне было не очень хорошо. Он посадил меня на кассу, чтобы я учился работать с покупателями. Я рассчитывал матерей в черном, разговаривавших через мокрые носовые платки, и их слезы иногда капали на купюры, которыми они расплачивались. Я сидел и слушал пожилых женщин, примерно одного возраста с моей бабушкой, рассказывавших мне о сияющих улыбках своих внуков, которых чума изувечила настолько, что нельзя было обойтись без закрытого гроба. Я смотрел за тем, как сотрясаются плечи нашего местного дворника, потерявшего жену от тридцати лет брака; потертая мелочь, которую я дал ему на сдачу, безжизненно просачивалась сквозь его скукожившиеся пальцы. Я смотрел за ним и думал – неужто этим нам придется заниматься до конца времен, просто чтобы прокормить себя?
- …Тогда-то между вами первая кошка и пробежала, да? – спросила Олисе. – С Востриком, то бишь.
- Да, - ответил я тускло. – Когда мы пришли в «Удочку», он начал руками размахивать, восхищаться подсобкой, стеллажами… Он показывал пальцем на стенд с сушеной рыбой и говорил: «Уберем эту хрень, венки поставим». Застекленный шкаф с наживками он советовал выбросить, прибить полки и выложить гробовые крышки.
…Я слушал его, и сердце мое словно билось медленнее. Когда он увидел кассовый аппарат, то хлопнул меня по плечу и сказал:
- Я первое время вас буду снабжать товаром, покуда на ноги не встанете… А Митев уже умеет продавцом, так что вот продавать пока и будете.
- Я не могу… - почти прошептал я. Меня охватил смертельный ужас, будто у меня самого была чума.
Дядя Вострик воззрился на меня с удивлением, почти подозрением:
- Чего не можешь? Все это время мог, а сейчас не можешь?
- Не могу, - слабо повторил я. – Не могу, - вдруг произнес я твёрже.
Развернувшись к дяде, я посмотрел ему прямо в глаза и холодно заявил:
- Не стану.
Поднялся страшный скандал, в ходе которого дядя Вострик заехал мне по голове – точь-в-точь как отец дома. Бабушка, однако, нашла в себе силы осадить его и приняла, как ни странно, мою сторону. Бюро в городе и так много, сказала она. Мы попробуем что-то другое, добавила она. Бывшие хозяева оставили большую часть инвентаря не тронутой, он входил в стоимость помещения… Я сказал, что буду рыбачить. Мы будем продавать рыбу. Мы не будем продавать распроклятые гробы с венками. Дядя Вострик, заслышав мою идею, обозвал меня мелким придурком, отругал бабушку и ушел домой.
- …Тогда-то ты и стал на реку ходить! – вспомнила Олисе. – Я видела тебя на улице разок, ты шел с ведрами, старой краской измазанными, и удочкой, выше тебя ростом…
- Да… Я отправлялся рыбачить каждый день. Бабушка ходила по домам в округе и рассказывала всем, кому могла, что «Удочка» вновь работает. Поначалу дела шли хорошо… Дядя Вострик грозил, что рыба в реке вся вымерла, но то была неправда, улов был добрым. Дядя Вострик грозил, что никто не будет покупать у нас рыбу, потому что у людей нет денег – но то, как ты уже знаешь, тоже была неправда, потому что город, ввиду всего вышеописанного, жил безбедно. Бизнес пошел. Мы устроились в Усольске, и у нас было на что существовать. Самое же главное – мне больше не нужно было лично касаться смерти. Дядя Вострик был в ярости. Бабушка очень мной гордилась.
…В тот период моей жизни, я встретил трех людей, сильно повлиявших на мое будущее. Первой была Маниша – молодая учительница начальной школы, старше меня на несколько лет. Она собирала травы у реки, чтобы научить ребятишек клеить гербарии. Мы познакомились, разговорились, а через несколько дней я пришел к ней домой, помочь выбросить старый комод. Мы занимались любовью на её скрипучей односпалке, пока по радио передавали детский спектакль, который ей нужно было заучить к следующему утреннику. Так она стала моей девушкой.
Вторым человеком был Серка, сын дровосека. Он тоже жил на Приседской, недалеко от «Удочки», и главенствовал над местной бандой, собиравшей дань с магазинов и случайных прохожих. Его отца, часто уезжавшего на лесопильню, неделями не было дома, свою мать он, говорят, бил, если она пыталась его воспитывать, а милиция на Приседской почти не появлялась – да и не было, почитай, в городе, милиции, ибо большая часть милиционеров умерла от чумы, а уцелевшие были слишком заняты бумажной работой, сопутствовавшей «охране порядка» и оформлению тел. Серка мог вести себя как ему вздумается – и он пользовался дарованной ему свободой сполна.
- …Он ко мне подкатывал, я помню, - поморщилась Олисе. – Вначале понравился, я думала: «Вау, такой сильный, крутой, бандит, классно». А потом, чем больше он рот открывал, тем больше я понимала, что он двинутый. Я все равно с ним трахнулась, - поспешила добавить она. – Но потом встречаться не стала… Хотя он и просил.
- Он высказывал мне между делом, мол: «Шалава твоя Олисе, я её драл, и все пацаны на районе драли!», - я пожал плечами. – Расстроила его, наверное.
- Наверное, - усмехнулась она, поправляя меховой воротник. – Я… Я помню, что он с тобой делал. Если не хочешь рассказывать…
- Да нет… Раз начал, надо заканчивать, - проговорил я.
…Изначально, когда «Удочка» открылась заново, он меня не беспокоил, хотя соседи и предупреждали, что рано или поздно, мол, Серка заявится. И он заявился – однажды вечером, когда я шел с реки с двумя ведрами рыбы. Он сказал мне поставить их на землю, врезал мне по лицу и повелел, чтобы завтра, в то же время, я принес деньги, процент с продаж. Я сказал ему, чтобы он шел на хрен. Серка скомандовал своим шавкам держать меня, взял одно из ведер и надел его мне на голову. Речная вода, вместе с извивающимися окунями, хлынула по моему лицу, волосам… Шавки повалили меня на землю и Серка принялся бить меня ногами. Когда ему надоело, он милостиво содрал ведро с моей головы и сообщил прямо в мое укрытое рыбной чешуей лицо, что завтра, если я не принесу денег, будет то же самое.
Вернувшись в «Удочку», я соврал бабушке, что улов сегодня был никудышный, и потому одно из ведер было пустым. Побоев она, слава богу, не заметила. Затем я спустился в подсобку и нашел там короткий ржавый ломик, которым старый хозяин, наверное, вскрывал ящики с наживкой. Он как раз должен был уместиться в подкладке моей куртки. Я приготовил его на завтра, положив вместе со снастями.
На следующий день, я опять встретил на реке Манишу. Она была мечтательной натурой, не слишком внимательной к внешнему миру. Она тоже не заметила ни единого синяка. Мы переспали прямо на берегу реки, постелив мою куртку на влажную прибрежную почву.
На обратном пути, когда Серка встретил меня около заброшенной угольной шахты, на входе в город, я думал, что был готов ко всему. Как и в предыдущий день, я поставил ведра на землю, а когда Серка подошел ближе, чтобы забрать деньги, я просунул лом через рукав и ударил его по лицу, вышибив несколько зубов. Его верная банда кинулась на меня, и хотя я сумел уложить еще двоих, меня быстро пересилили, отобрали мое импровизированное оружие и забили им до полусмерти. Когда они уходили, я лежал в луже собственной крови, думая о том, как же было хорошо, что я отправил Манишку домой другой дорогой.
Меня нашли ближе к ночи, без сознания – добрые соседи, подстрекаемые рыданиями бабушки, отвезли меня в больницу. Там я провел около восьми недель, приходя в себя от побоев. Там же я встретил тебя, Лиска. Ты работала санитаркой и мыла полы в травматологии. Ты была третьим человеком, сыгравшим важную роль в моей последующей жизни.
- …Важнейшую, ты хотел сказать, - поправила Олисе, вздернув палец вверх. – Я для тебя фигура ключевая, не забывай об этом.
- Да-да.
…Ты была самой необычной девушкой из всех, встреченных мною в Усольске. Ты была веселой и жизнерадостной, резко контрастируя с городским сумраком и гибельной мглой, что навевала бушующая чума. Изначально мы могли обмениваться лишь редкими фразами, поскольку у меня не было сил говорить; однако со временем, когда я немного оправился, мы стали общаться чаще и больше, и всякий раз, как ты заходила в мою палату, старшая медсестра кричала на тебя за то, что ты только треплешь языком с пациентами вместо того, чтобы работать. Мы сблизились по-настоящему, когда ты бросила своего очередного парня и со слезами на глазах кинулась мне на шею, невнятно бормоча о том, какая он сволочь и как ты не хотела целоваться с его лучшим другом на входе в ресторан, ты просто была пьяна и запуталась в происходящем.
- …Я не была пьяна, если честно, во мне считай стопка коньяка плавала, не больше.
- Да, ты потом это тоже сказала.
Маниша, приходившая меня навещать, часто заставала нас с тобой вдвоем, говорящих обо всем на свете – от последних сериалов, которые ты смотрела по телевизору в доме отца, до унылого отсутствия у меня каких-либо стоящих жизненных интересов. Я был безумно серой личностью, особенно в сравнении с тобой, бьющим ключом человеческого бытия, сиянием здорового духа и ума. Манишка же не ревновала – наоборот, однажды, когда ты ушла, она сказала мне, что если я не могу обойтись одной девушкой, то она не против делить меня с тобой, но только так, чтобы я не врал ей о происходящем. Я не знал, что ей ответить. Она ответа и не требовала.
Я вышел из больницы раньше положенного, поскольку бабушка наконец решилась рассказать мне о том, как тяжело было содержать «Удочку» без моей помощи – чтобы свести концы с концами, она покупала рыбу на рынке и продавала её со страшной наценкой в магазине. Соседи, зная о её непростом положении, покупали что могли, дабы поддержать старушку, но долго так, понятно, продолжаться не могло. Дядя Вострик постоянно предлагал бабушке деньги – но только в долг, и потому она отказывалась раз за разом.
Я вернулся домой и вновь принялся ходить на реку каждый божий день. Я выбирал кружные маршруты, бежавшие вдали от тропы, где оба раза поджидал меня Серка. За то время, что я провел в больнице, чума усилилась – не в новинку теперь было перешагивать трупы на тротуаре, смотреть, как шпана орудует в заброшенных жилых домах и провожать взглядом бесчисленные автомобили такси, мчавшие гостей города, что приехали воспользоваться услугами местных бюро. Однажды, когда я рыбачил, к берегу подъехала машина санэпидстанции. Они взяли заборы из реки и посоветовали мне ловить рыбу выше по течению, потому что бездомные стали скидывать тела усопших товарищей в реку.
Дела в «Удочке» вновь пошли на лад, поскольку, несмотря на медленное сокращение населения Усольска, на Приседской людей все прибавлялось – открывались новые бюро, и даже начала работать целая пекарня. Бабушка настояла на том, чтобы я брал себе выходные. Я проводил свободные дни либо в постели с Манишкой, либо бездумно куражась с тобой, Лиска. Мы гуляли по городу и ели булочки с яблочным повидлом, брали велосипед твоего отца и ездили за город ближе к ночи, посмотреть на звезды с Куртского холма. Иногда мы шли по улице и какой-нибудь из твоих бывших со злым смехом кричал тебе в спину: «Всех еще мужиков в городе перетрахала, нет?», и ты громко отвечала: «Я работаю над этим!». Это был, наверное, самый счастливый период моей жизни. Однажды ты пришла в «Удочку», чтобы навестить меня, когда я был еще на реке. Дабы не сидеть зря, пока я возвращался домой, ты помогла моей бабушке покрасить старый рыбный стеллаж. Бабушка была от тебя в восторге и нередко спрашивала, почему я не брошу Манишку и не сойдусь с тобой. Мы целовались под полной луной на крыше заброшенного молокозавода. Мы занимались любовью, едва только находили место без людских глаз – будь то руины частных дач на окраине, или квартира твоего отца, занятого на работе. Я был счастлив. Даже среди трупного смрада и вереницы подъездных дверей, обрамленных гробовыми крышками, я по-настоящему был счастлив.
- …Я тоже была счастлива тогда, - сказала Олисе. Она курила без остановки, слушая мой рассказ. – Я и сейчас счастлива, надо сказать, когда ты рядом… Что-то ты со мной делаешь, Митька. Бог его знает, что…
…Дядя Вострик заходил в «Удочку» достаточно часто. Он тужился помириться со мной, но я не уделял его попыткам никакого внимания. Он старался убедить бабушку, что хоть на данный момент дела и идут хорошо, рано или поздно на нашу рыбу просто не останется покупателей – все они вымрут от чумы. Потому, нам нужно сейчас, именно сейчас, «пока мы на коне», сворачивать рыбный промысел и начать закупаться у него гробами и венками, ибо без собственного бюро мы в будущем рискуем остаться без средств к существованию. Бабушка слушала его с плохо скрываемым беспокойством – для неё слова сына были куда менее бессмысленны, чем для меня.
Через полгода после моей выписки из больницы, Манишка была госпитализирована с жаром. Она стремительно худела, бледнела и покрывалась язвами. Её миловидное лицо стало напоминать испещренные горные ущелья с высоты птичьего полета, которые я видел в учебниках по географии. Я приходил к ней каждый вечер и рассказывал городские новости. Иногда со мной приходила ты и помогала менять Манишке подгузники, если медсестры уходили пить чай на второй этаж. Дела ухудшались. Один из кусочков моего счастья вот-вот должен был разбиться на тысячу осколков.
…Где-то под конец лета, я шел с реки, когда передо мной вдруг возник Серка. Он улыбнулся мне беззубым ртом и прошепелявил:
- Конец тебе, гнида.
Только потом я узнал, что он уезжал из города – отец, прослышав-таки о уличных подвигах сына, стал брать его с собой в рабочие командировки на лесопильню, в надежде, что труд исправит юнца. Всякий человек имел право мечтать. Сплевывая кровь от прямого удара ногой в лицо, я полз от Серки прочь на четвереньках, а он, забавляясь, наступал мне на ладони и ступни, то и дело вынуждая припасть лицом к земле.
- На колени его поставьте, - вдруг сказал он.
Сунув руку в ведро с рыбой, отстоявшее неподалеку, Серка вытащил оттуда бьющегося окуня, и, вернувшись ко мне, сказал совершенно спокойно:
- Короче. Твою ссаную «Удочку» мы с пацанами уже навестили. Придешь, посмотришь на ремонтик. Дальше мы знаешь куда хотим пойти? В больничку, к телке твоей. Ей говорят, плохо там. Мы с пацанами попробуем сделать так, чтоб стало хорошо.
- Серка… - прошептал я с полузакрытыми глазами… - Хорош… Не надо…
- Я че-то и подумал сразу, что ты так скажешь, - закивал Серка. – Ну короче. Я ж не такой злодей прям, да и батя мне уже навставлял знатно… В общем, я вот че кумекаю. Я ж из-за тебя теперь яблоки жрать не могу – надкусывать нечем. Так вот, ты рыбу свою пожри-ка, для меня, чтоб я посмотрел. Вспомнил чтоб, каково это – передние зубы иметь. И разойдемся миром. Шалаву твою училку тоже никто не тронет. Слово пацана.
...Сырое рыбье мясо ощущалось на языке вязкой солоноватой слизью. Чешуя застревала у меня промеж зубов, а кости, которые я не сумел прогрызть достаточно хорошо, царапали мне горло. Серка и его банда смеялись до упаду. Глаз окуня попал мне на клык и лопнул во рту, от чего меня едва не вырвало. Я дожевывал жабры и думал о том, как бы поскорее добраться до магазина и утешить бабушку, над которой они наверняка успели вдоволь поизмываться.
- Все, - сказал Серка, прекратив хохотать. – Молодец. Можешь идти домой. Мы с тобой в расчете.
Его подручные послушно отпустили меня. Я зашагал прочь, забыв взять с собой ведра и снасти. Меня мутило, в голове стоял страшный шум. Не помню, во сколько я добрался до дома. Возле «Удочки» была припаркована милицейская машина и скорая помощь. Бабушка встретила меня с разбитой бровью и заплаканным лицом. Она сказала, что один из подручных Серки ударил её выломанной из двери ручкой, а сам Серка швырялся в неё рыбой со стеллажей и сбросил ей на ногу тяжелый кассовый аппарат. Магазин был разрушен до основания. Нашему рыбному промыслу пришел конец.
Как раз тогда, бесцельно разглядывая разбросанные по полу крючки и грузила, я неожиданно для себя подумал – зачем? Зачем Серке было устраивать все это? Понятно, отомстить мне… Но причем тут «Удочка»? Ведь если магазина больше нет, где я буду брать ему деньги на подношение? Не собирался же он вдруг оставить меня в покое после сегодняшнего… Или ему было уже все равно? Или…
- А ты тот самый, Митев? – озабоченно вопросил фельдшер, обрабатывавший мои побои прямо в разгромленном торговом зале.
- Да… А что?
Он не сразу нашелся, что сказать. Затем кое-как выдавил из себя:
- Сейчас обработаю… И потом езжай в больницу, срочно. К училке своей.
Я послушно подождал, пока он не обмажет мне кровоподтеки антисептиком, затем сорвался наружу, прыгнул на велосипед твоего отца, который ты оставила у нашего крыльца, и полетел в отделение для тяжелобольных. Когда я ворвался в палату, сердце мое едва не остановилось. Манишка, желтая как палатная стена, криво распласталась по своей кровати, слабо сотрясаясь и тяжело дыша. Я растолкал заполонивших помещение медсестер, подскочил к ней и схватил её за костлявую руку. Она посмотрела на меня со слезами на глазах и попросила привести к ней её возлюбленного, рыбака по имени Митев.
…Она умерла к полуночи. Медсестры буднично завернули её в трупный мешок и унесли прочь, не обращая внимания на то, что я сидел рядом с её кроватью, с залитым слезами лицом. Пока я поднимался на ноги и утирал щеки, койку успели дезинфицировать; когда я выходил из палаты, в неё уже завозили нового чумного пациента, доселе ждавшего своей очереди в коридоре, среди прочих ему подобных.
…Я умолк. У Олисе дрожали губы. Она вытянула из них сигарету, перегнулась через стол, силой содрала мою ладонь с подлокотника и сжала её в своей руке. Затем, крепко поцеловав мои пальцы, она произнесла:
- Может, не надо было этого всего…
- Мы уже почти все, - ответил я тихо.
…Когда я вернулся из больницы, я застал в «Удочке» дядю Вострика. Он утешал мою бабушку. Когда я вошел, он подпрыгнул как будто его застали на месте преступления, но затем взял себя в руки, подошел ко мне, потряс мою кисть и буквально посыпался сострадательными речами.
- Что с Манишей, Митенька? – осторожно вопросила бабушка из-за его спины.
- Умерла, бабуль.
Она вновь зарыдала. Дядя Вострик умолк и отпустил мою кисть. Я пошел в подсобку, спать. Внутри у меня царил мертвецкий тлен, сродни тому, что покрывал улицы Усольска.
Ты пришла на следующий же день. Ничего не сказала, просто взяла меня за руку повела прочь, наружу, в город, пообещав бабушке вернуть меня в целости и сохранности. Я не помню последующей недели… Помню только реки выпивки, горы еды и иступленный, животный секс, в котором я пытался упрятать свою нескончаемую боль. Ни я, ни ты, не произнесли за это время почти ни слова. Ты понимала меня безголосно. Я черпал в твоем присутствии силы двигаться дальше. Я был никем без Олисе. Олисе для меня означало «жизнь».
…Когда ты уехала с отцом в центр и я, наконец, вернулся домой, то не узнал «Удочку» - потому что «Удочки» больше не было. У двери висела черная табличка с выпуклыми желтыми буквами, гласившими: «Добрый путь: Бюро ритуальных услуг». Ниже были указаны имена – мое, бабушки и дяди Вострика. Я обошел дом со двора и увидел грузовик, из которого грязные, небритые алкаши, нанятые за бутылку, таскали в нашу подсобку новые, поблескивавшие на свету гробы. Я вернулся обратно к входу и поднялся в магазин. Дядя Вострик сидел вместе с бабушкой на новеньком кожаном диване и что-то настойчиво ей объяснял. Завидев меня, бабушка тут же подскочила и сказала:
- Митенька, мы теперь…
- Да, я понял, - ответил я.
- Продавцом же у тебя уже есть опыт, - повторил дядя Вострик свои старые слова. – Я буду вас снабжать… А там посмотрим. Столярный станок купим, может быть… Все сделаем. В микрорайоне Пашкинской вчера сразу пятеро слегло, представляете? Вот бизнес у людей идет, страх!..
Я посмотрел на кассовый аппарат, вернувшийся на свое родное место. Перед глазами у меня возникло худое лицо матери, сменившееся затем лицом Манишки. Я вспомнил плачущих родительниц, говорливых старушек и теперь уже почившего дворника. Я вспомнил как с довольством верещали местные расхитители, то и дело высовывая головы из окон обираемых квартир. Смерть снова пришла ко мне. И я не мог сделать ничего, чтобы отвертеться от её хладных объятий.
Черная догадка, как внезапное продолжение былых подозрений, вдруг резанула мой растревоженный ум. Суть её была невыносима настолько, что я не сдержал порыва её озвучить.
- Дядь Вострик, - сказал я. – Можно спросить кое-что?
- Конечно, Мить, - оживился он. – Что?
- Вы же знаете, кто такой Серка?
Дядя Вострик был отвратительным притворщиком. Если весь мир и правда был театром, то дядя Вострик был в нем самым никудышным актером. По лицу его скользнула несказанная паника – и он сразу понял это, от чего его бесплодные попытки сохранить самообладание быстро сошли на нет.
- Вы и правда помогли бы мне стать столяром? – продолжал спрашивать я. – Или мы так бы и покупали у вас гробы до упора, до конца жизни, пока нам самим бы гробы не понадобились?
- Митев… - ахнула бабушка. – Ты что…
Но вдруг – она тоже поняла. Одного взгляда матери, скользнувшего по родному сыну, было достаточно, чтобы понять. Дядя Вострик хватал воздух ртом. Он не знал, что ответить, и его молчание было красноречивее любых словес. Мои опасения подтвердились. Моя боль усилилась. Нечто ужасающее всколыхнулось во мне, требуя немедленного выхода, немедленного срыва – на себе, на других, на целом мире, неважно. Что-то должно было произойти, чтобы грубо содранный покров, обнаживший уродливость подспудной истины, более не душил меня, обвившись вокруг моей шеи скрученным тряпьем. Вне себя, и все же глубоко в себе, я взвесил все за и против, и решил, могу действовать как мне вздумается, ибо отсюда моя жизнь вряд ли станет лучше.
…Я закончил говорить. Олисе терла мои пальцы своими, касалась их подбородком, а под конец и вовсе подскочила с кресла, села мне на колени и прижалась щекой к моей щеке. Мех её шубы был мягким и теплым. От неё пахло дорогими духами. Тяжело выдохнув, она сказала:
- Все будет хорошо, Мить. Условка же… Вернешься и попробуем как-то дальше жить. Ладно?
- А что… Равик? – осведомился я с кривой, наверное, неуместной усмешкой.
Сам того не замечая, я вцепился в неё и притянул к себе как самое дорогое, что было у меня на этом свете. Олисе, положив голову мне на плечо, принялась теребить пуговицу на моей тюремной рубашке.
- Пошел он, Равик этот… - сказала она. – Он мне курить не дает при нем. Думает, девушкам не положено. Платья, говорит, у меня короткие… Мить. А, Мить?
- М-м?
- После суда, давай в пекарню вместе устроимся. Я там с кадровиком мутила немножко… Возьмет меня обратно, а за тебя я поговорю. Будем плюшки печь. Часть будем воровать, на Куртском холме будем звёзды смотреть и обжираться, - Олисе улыбнулась, постукивая по пуговице ногтями. – Мить…
Она подняла голову, чмокнула меня в нос и сказала просто:
- Будь со мной.
Я кивнул в ответ и неловко провел пальцами по её локонам.
- Как скажешь, Лиска.
Олисе улыбнулась вновь и уткнулась лицом мне в грудь. Я глянул на часы, показывавшие половину десятого. Почему-то они мне больше не казались такими уж старыми и желтыми.