Иваново детство-5. Дети Ветра

Иваново детство
Часть 2. Дорога, длинною в жизнь
Глава 5. Дети Ветра

Осеннее утро
Утро в доме Соловьёвых началось задолго до рассвета. Осень уже дышала холодом: когда Ольга Терентьевна приоткрыла дверь, чтобы вынести золу, над двором висел густой, белёсый иней, и воздух колол лёгкие, будто сотканный из мелких льдинок. Но небо было чистым, а солнце обещало днём растопить эту хрупкую зиму и вернуть тёплую осень.
Растопку печи поручили Петру — он уже считался почти большим, хоть и был младше Ивана. По поверью, если самый младший в семье первым поднесёт лучину к дровам, тепло будет держаться в избе до самой весны. Пётр старался изо всех сил: держал щепку дрожащими пальцами, дул на неё, пока не занялось пламя, и сиял от гордости, когда печь задышала жаром.
Ольга Терентьевна, улыбаясь, погладила его по голове:
— Молодец, сынок. Теперь ни один мороз не страшен.
В избе сразу стало уютнее. Пахло дымом, тёплым хлебом и квашеной капустой — её солили ещё на прошлой неделе, и теперь Евдокия с Нюрой доставали тяжёлые деревянные корыта, чтобы досолить последнюю партию. Мария, старшая, уже собиралась на работу — ей надо было идти на свиноферму. Она надела тёплый платок, поправила воротничок, и в её движениях была особая собранность: ведь сегодня мог зайти Николай Михайлов, её парень.
— Ты только не задерживайся, — тихо сказала Ольга Терентьевна. — Вечером у нас «улах» — посиделки. Девчата придут, будем прясть да вышивать. Да и тебе пора новый передник доделать.
Мария кивнула, но в глазах мелькнуло нетерпение: ей хотелось и дела успеть, и с Николаем хоть пару слов перекинуться.

Готовь сани летом
Пока женщины хлопотали по дому, Василий Никитич с Иваном вышли во двор. День обещал быть ясным, и надо было успеть сделать самое важное: привести в порядок сани. Зима не за горами, а по первым снегам нужно будет возить дрова и сено.
— Держи вот этот клин, — сказал Василий Никитич, показывая Ивану, как подбивать полозья. — Крепко держи, не отпускай, пока я молотком пройдусь.
Иван старался изо всех сил, будто от этого зависело, поедет ли сани по первому снегу или останутся стоять в сарае. Рядом крутился Пётр, хотел тоже помочь, но ему доверили только сметать стружки.
Когда сани были почти готовы, Василий Никитич выпрямился, потянулся и посмотрел на небо:
— Хорошо, когда руки заняты. Земля остывает, но пока солнце греет — надо успеть всё сделать.
Иван кивнул. Ему хотелось не только помогать отцу, но и успеть по своим делам. В голове у него всё ещё звучала вчерашняя легенда про Урхамаха. И он решил: сегодня он снова пойдёт к меже, но не просто так, а чтобы проверить, не оставил ли дух какой-нибудь знак, что урожай сбережён.

На меже
После обеда, когда в доме стало тихо — старшие ушли по делам, а младшие уснули, — Иван шепнул Петру:
— Пойдём, посмотрим, не лежит ли на пне что-нибудь… ну, вроде знака.
Пётр сразу согласился. Им казалось, что в этом есть какая-то тайна, которую взрослые не понимают, а они — могут.
Они шли по тропинке, которая уже стала скользкой от инея, и слушали, как хрустит под ногами сухая трава. Лес стоял тихий, будто затаился в ожидании зимы. На меже, у старого пня, ничего не было — ни следа, ни веточки, сложенной особым образом. Но Иван не расстроился. Он достал из кармана маленький кусочек хлеба — остаток от обеда — и положил на пень.
— Спасибо, дедушка Урхамах, — тихо сказал он. — Пусть зима будет доброй, а дом — тёплым.
И тут из-за куста выскользнула белка — рыжая, пушистая, с хвостом, похожим на метёлку. Она замерла, посмотрела на мальчиков чёрными бусинками глаз, схватила хлеб и исчезла в ветвях.
— Он принял! — прошептал Пётр.
Иван улыбнулся. Ему казалось, что это и есть тот самый знак: дух межи незримо рядом, он бережёт их землю.

Улах — вечерние посиделки
Тем временем в доме готовились к вечерним посиделкам — «улах». Евдокия и Нюра достали прялки, разложили мотки шерсти. Ольга Терентьевна вынула из сундука старые льняные полотна — из них собирались шить новые рушники, а на них — вышить узоры, которые передавались в семье из поколения в поколение.
Бабушка Меланья сидела у окна и тихо напевала старинную песню, пока вязала тёплые носки. Её пальцы двигались быстро, будто сами знали, где сделать петлю, где затянуть узел.
— А ты, Евдокия, — сказала она, не поднимая глаз, — не тяни нить так сильно. В вышивке, как в жизни: если слишком туго затянешь — ткань порвётся. Надо, чтобы узор дышал.
Евдокия покраснела, но послушно ослабила натяжение. Ей хотелось научиться всему, что знала бабушка, ведь скоро и она сможет ходить на посиделки, где девушки не просто пряли и вышивали, а учились быть хозяйками, перенимали правила поведения, слушали наставления старших.
К вечеру в избу стали приходить соседки и подруги. Принесли с собой прялки, мотки ниток, кто-то принёс баночку мёда, кто-то — горсть сушёных яблок. В воздухе запахло травами и тёплым деревом. Девушки сели в круг, и разговор пошёл о будничном: о заготовках, о том, как лучше солить капусту, чтобы она хрустела, о том, какие узоры лучше подойдут для рушника. Но в каждом слове чувствовалась забота — о доме, о семье, о будущем.
Мария сидела чуть в стороне, будто прислушивалась к звукам за окном: не идёт ли Николай. И правда, вскоре скрипнула калитка, и он появился на пороге — румяный от холода, с шапкой в руках.
— Здравствуйте, хозяева, — сказал он, чуть смущённо. — Я тут мимо шёл, подумал, может, помочь чем…
Ольга Терентьевна улыбнулась:
— Помочь всегда найдётся. Но сейчас у нас посиделки. Посиди, послушай, как девчата поют.
Николай сел на лавку у двери, и лицо его стало спокойнее. Ему нравилось слушать, как девушки поют старинные песни, в которых говорилось и о труде, и о любви, и о том, как важно беречь свой дом.
Алран кайми аки-сохи!
Асран кайми атти-анни!
Тур(;)ран-п;л;хрен асли ;ук,
Ать-аннинчен пахи ;ук.

Плуг-соха вечно в руках! 
Отец-мать вечно в памяти!
Старше Бога нет ничего,
Дороже отца-матери нет ничего.
 
Доброе дело
А Иван, вернувшись с межи, подошёл к бабушке Меланье и тихо спросил:
— Бабушка, а правда, что если в такие дни хорошо поработать и всё сделать как надо, то зима будет доброй?
Меланья подняла на него глаза, в них светилась тихая мудрость:
— Правда, Ванюша. Зима любит тех, кто не ленится. Она видит, кто заботится о доме, кто кормит скотину, кто дрова заготавливает, кто краюшку хлеба на меже оставляет. И если сердце у человека доброе, а руки — работящие, зима не обидит.
Иван задумался. Ему вдруг захотелось сделать ещё что-то хорошее. И он вспомнил про бочонки с солёными огурцами.
— Пап, — сказал он, подойдя к Василию Никитичу, — а можно я помогу опустить бочонок в прорубь? Говорят, такие огурцы весной самые вкусные.
Василий Никитич улыбнулся:
— Можно. Только осторожно. Вода уже холодная, а по ночам уже ледком затягивается, но если будешь делать всё, что скажу, — поможешь.
Вместе они взяли тяжёлый бочонок, обвязали его верёвкой и аккуратно опустили в воду у берега, где течение было спокойным. Иван смотрел, как тёмная вода принимает бочонок, и думал, что это тоже своего рода забота о будущем: чтобы весной, когда всё будет казаться голодным и серым, в доме были вкусные огурцы.

Вечер опустился на деревню тихо, без суеты. В избе Соловьёвых горел свет — лампочка Ильича мягко освещала лица, прялки, нитки, чашки с чаем. Девушки продолжали вышивать, пели негромко, и в этих песнях слышалось всё: и труд, и надежда, и любовь к родной земле.
Мария иногда поглядывала на Николая, и в её взгляде было что-то новое — будто она уже видела впереди свою будущую жизнь, в которой будет и работа, и дом, и семья.
А Иван сидел рядом с бабушкой и слушал, как она рассказывает ещё одну старую легенду — про то, как в давние времена девушки на посиделках загадывали желания, завязывая узелки на нитке: один узелок — на здоровье семьи, другой — на добрый урожай, третий — на счастье в доме.
— И знаешь, Ванюша, — сказала Меланья, глядя на него своими добрыми, чуть усталыми глазами, — самое главное желание — чтобы дом был тёплым, а сердце — добрым. Остальное приложится.
Иван кивнул. Ему казалось, что сегодня он понял что-то очень важное: сила не в том, чтобы ждать чудес, а в том, чтобы каждый день делать своё дело — кормить скотину, заготавливать дрова, опускать бочонки в воду, оставлять краюшку хлеба на меже, вышивать узоры, петь песни и просто быть рядом с теми, кого любишь.

Сказки бабушки Меланьи
Вечер в избе становился всё уютнее. Лампочка освещала лица, и в её ровном свете прялки и мотки шерсти казались почти волшебными — будто сами просились, чтобы по ним пробежали быстрые пальцы.

Лети, кукушка, лети, лети,
Леса опушку найди, найди.
Дуба макушку в лесу найдёшь,
Сядешь на ветку, передохнешь.

Терпи, родная, терпи, родной,
Скоро уходят гости домой.
Как за ворота выйдем мы в путь,
Сядешь за стол передохнуть.

Соловей-пташка, лети, лети,
Леса опушку найди, найди.
Липы макушку в лесу найдёшь,
Сядешь на ветку передохнешь.

Терпи, родная, терпи, родной,
Вот собираются гости домой.
Как за порог выйдем мы в путь,
Ляг на перину передохнуть.

Девушки тихо пели старинную песню, а потом голоса понемногу стихли: все обернулись к бабушке Меланье. Та, не торопясь, отложила вязание, поправила платок и улыбнулась — так, будто знала, что сегодня им нужна не просто история, а такая, в которой есть и труд, и справедливость, и надежда.
— Расскажу вам сказку, — тихо сказала Меланья, и голос её зазвучал напевно, будто сам тянулся вслед за только что отзвучавшей песней. — Называется она «Дети Ветра».
Евдокия подвинулась поближе, Нюра замерла с прялкой в руках, а Мария, хоть и была уже почти взрослой, тоже слушала внимательно, будто боялась пропустить хоть слово. Николай сидел у двери, опустив голову, но глаза у него были ясные, внимательные. Иван устроился у бабушкиных ног, а Пётр прижался к нему боком — им хотелось, чтобы сказка была про кого-то вроде них: про простого парня, которому пришлось побороться за своё счастье.

Дети Ветра
— Жила-была бедная вдова, — начала Меланья. — И был у неё сын Иван — добрый, работящий, да только бедность их не отпускала. Однажды мать послала Ивана на мельницу: надо было смолоть последнее зерно, чтобы хоть хлеба напечь. Понёс он мешок, старался идти осторожно, чтобы ни зёрнышка не потерять. Да только на полпути налетел Ветер — резкий, озорной, будто ему лишь бы пошутить. Он рванул, засвистел, и зерно из мешка рассыпалось по дороге, разлетелось, как сухие травинки.
Иван чуть не заплакал: ведь это было последнее их зерно. Но он не стал сидеть и горевать — пошёл искать, кто поможет. Дошёл до Матери ветров — великой и справедливой. Пришла к ней, поклонился и рассказал всё, как есть.
Мать ветров нахмурилась, но не стала ругать Ивана. Она громко позвала своих сыновей — всех ветров, что гуляют по свету: и Северного, что приносит мороз, и Южного, что пахнет травами, и Западного, и Восточного, и тех, что поменьше, что любят кружиться у дорог и пугать путников.
— Кто из вас растрепал мешок у бедного парня? — строго спросила Мать ветров.
Ветры переглянулись, зашумели, но в конце концов один — тот самый озорной, что любит играть с мешками и крышами, — признался:
— Это я. Думал, шутка выйдет хорошая. А теперь вижу — не шутка, а беда.
Мать ветров покачала головой:
— Шутку можно простить, а беду надо поправить. Ты рассыпал — ты и верни.
И велела она озорному ветру собрать всё до единого зёрнышка, что он разметал, и сложить их обратно в мешок. Ветер кружил над дорогой, свистел, собирал каждое зёрнышко, и к утру мешок был полон, да ещё и больше прежнего.
А Мать ветров сказала Ивану:
— Ты не стал проклинать ветер, не стал сидеть и плакать, а пошёл искать правду. За это пусть будет тебе награда.
С тех пор у вдовы и её сына Ивана дела пошли на лад: зерно росло, хлеб пёкся, в доме всегда был достаток. И поняли они: если сердце доброе, а руки не опускаются, даже ветер может стать помощником, а не врагом.

Уроки бабушки Меланьи
Меланья замолчала. В избе стало тихо — только печка тихонько потрескивала, да где-то за стеной скрипнула половица.
— Вот ведь как, — тихо проговорил Николай, будто пробуя слова на вкус. — Не силой брал, а правдой.
Мария чуть улыбнулась и опустила глаза — в её улыбке было что-то тёплое, будто она подумала про себя: и в жизни так бывает.
Евдокия вздохнула:
— Значит, если стараться и не сдаваться, всё наладится…
— Именно так, — кивнула Меланья. — Сказка ведь не просто про ветер. Она про то, что в беде нельзя опускать руки. Про то, что правда сильнее озорства. И про то, что добрые дела возвращаются.
Иван сидел, задумавшись. Ему вдруг вспомнился бочонок с огурцами, который они с отцом опускали в воду: это ведь тоже было как в сказке — забота о будущем, надежда, что весной будет вкусно и радостно. И краюшка хлеба на меже — тоже вроде просьбы и благодарности сразу.
— Бабушка, — тихо сказал он, — а если ветер завтра снова налетит, я не стану сердиться. Я просто скажу: «Ты, ветер, не шути с нашим хлебом. Лучше помоги его сберечь».
Меланья ласково погладила его по голове:
— И правильно. С ветром надо говорить уважительно. Он ведь и помочь может, если с добром к нему обратиться.
Пётр зевнул и прижался к Ивану:
— Пусть ветер будет добрым… как в сказке.
Все тихонько рассмеялись — не громко, чтобы не спугнуть вечер.
А лампочка над столом продолжала гореть ровно и спокойно, будто берегла в своём свете и бабушкину сказку, и все добрые мысли, что родились в этот день. И казалось, что даже ветер за окном, если и шумел, то уже не озорно, а будто напевал вместе с девушками их тихие песни — про дом, про труд, про то, как важно держаться друг за друга и не терять надежду.
      
Так прошёл этот осенний день в Старом Буянове — между трудом и легендой, между заботой о завтрашнем дне и памятью о прошлом, между холодом наступающей зимы и теплом родного дома.

Продолжение следует
©Весенин Сергей