Монолог Мясник

(Выходит к микрофону, в руке потёртый кожаный портфель, ставит его на пюпитр, ивлекает из кармана тяжёлые очки в роговой оправе. Долго, тщательно дышит на стёкла, протирает их мятым носовым платком, глядя сквозь них на люстру в зале. Очищает линзы, надевает очки, поправляет дужки за ушами, достаёт из портфеля пачку исписанных листков, небрежно шлёпает её на пюпитр и замирает, оперевшись ладонями о края трибуны, тяжело вздыхает.)
Вы когда-нибудь задумывались, кто самый главный философ в нашем районе? Не доцент с кафедры марксизма-ленинизма, который тридцать лет объясняет то, во что сам перестал верить сорок лет назад, и не писатель.
Самый главный философ нашего времени, это Мясник, товарищ Харитонов из тридцать четвёртого гастронома.
(Резко, коротко рубит воздух ребром ладони.)
Человек в белом халате, который изначально, по замыслу природы, должен был нести стерильность. Но на фартуке которого всегда… всегда есть этот лёгкий, пронзительный багровый след, след чужой, оборвавшейся жизни, он стоит у прилавка, как жрец у алтаря, в правой руке у него топор, тяжелый, тупой, опытный топор.
(Показывает пальцем вниз, словно перед ним этот самый прилавок.)
И к нему стоит очередь, очередь это ведь тоже документ эпохи, это мы с вами, стоим, дышим друг другу в затылок, переминаемся с ноги на ногу от холода, судорожно пересчитываем рубли в кулаке. И смотрим на Харитонова с таким вожделением, с каким мужчина влюбленный смотрит на приму-балерину Большого театра.
(Берёт со стола верхний листок, подносит близко к глазам, хмурится.)
А Харитонов… Харитонов не просто рубит мясо, он рубит наши иллюзии, вот подходит интеллигентная дама, вязаная шапочка, брошка, томик Мандельштама под мышкой.
(Жванецкий пригибается к микрофону, изображая даму, говорит приглушённым, умоляющим шёпотом.)
Мне бы… килограммчик вырезки, хорошей, для ребёночка, без жира и без косточки.
(Выпрямляется, закидывает голову назад, изображая монументального Харитонова, смотрит на зал сверху вниз, презрительно прищурившись.)
Харитонов смотрит на неё, долго смотрит, как смотрят на иностранца, который пытается на вокзале в Жмеринке купить билет до Парижа. Потом левой рукой, с натугой, подтягивает из ящика огромный кусок, где кость занимает две трети пространства, а остальное это сухожилия.
(Широко замахивается воображаемым топором и с криком обрушивает его на пюпитр.)
Бабах!
(Микрофон ловит этот грохот, Жванецкий резко указывает пальцем на невидимые весы, провожая взглядом траекторию полёта мяса.)
Кусок летит на весы, мтрелка бьётся в истерике, стреляет до упора и со звоном отскакивает назад. Дама бледнеет, хватается рукой за брошку: Но послушайте… здесь же одна кость!
(Жванецкий неторопливо имитирует, как мясник долго, с оттяжкой вытирает каждый палец о грязный передник, поворачивается к покупательнице и говорит с глубокой, библейской мудростью.) Гражданочка, жизнь она вообще состоит из костей, мясо это роскошь, хотите без кости? Без кости это черви, а человек это скелет, обременённый обязательствами, с вас четыре рубля двадцать копеек. Следующий!
(Откладывает прочитанный листок в сторону, опирается локтем о пюпитр, подпирая щёку.)
И ты стоишь в этой очереди и понимаешь: он ведь прав, мы все хотим вырезки, чтобы жизнь повернулась к нам мягким, сочным бочком, чтобы всё было красиво упаковано в целлофан. Но приходит Мясник, берёт свой топор, и бабах! Вот тебе реальность, чтобы разжевать эту жизнь, надо иметь очень крепкие зубы, а у нас зубы давно уже… наполовину протезы, наполовину воспоминания.
(Пауз, зал затихает, Жванецкий отходит от микрофона на полшага, голос становится тише, пронзительнее.)
Я как-то зашел к нему с чёрного хода, захожу, а он сидит на деревянной колоде, топор в сторону отложил, горит одна голая лампочка под потолком, качается на шнуре, бросая тени, и Харитонов пьёт чай из гранёного стакана.
(Имитирует, как держит стакан двумя пальцами за самый ободок, потому что горячо, делает громкий, протяжный глоток с причмокиванием.)
Вприкуску с сахаром, руки огромные, красные, пальцы от холода не сгибаются, я смотрю на него и спрашиваю: Лёша… не тошно?
Он посмотрел на меня через пар от стакана, и в глазах у него была такая тоска…
(Жванецкий ставит воображаемый стакан на пюпитр.)
Миша, говорит он мне, ты писатель, ты слова рубишь, твои слова они как анестезия, послушали, посмеялись, разошлись, а болит-то так же. А я… я работаю с результатом, я людям даю то, что их держит на этом свете, кровь и плоть, не будет меня, вы все тут со своей философией с голоду помрёте через неделю.
(Жванецкий резко встает прямо, изображая, как мясник поднимается с колоды, берёт в руку топор и проводит большим пальцем по лезвию.)
Он подходит к колоде, на которой за тридцать лет образовалась глубокая вмятина, как воронка от снаряда. Вздыхает: Вот бы в государстве так же, раз и жир убрал раз и гниль отсёк, но там же нельзя… там если гниль отсечёшь, ничего не останется.
(Смеётся своим характерным коротким смешком, качая головой.)
И он снова пошел к прилавку, к нам, мы ведь все немного мясники своей собственной жизни. Мы рубим свои дни, отсекаем друзей, которые стали слишком тяжелыми, как кости, мы пытаемся выкроить себе кусочек получше, а в итоге стоим перед весами судьбы, и нам всё равно обвешивают. (Быстро лезет в портфель, достает карманные часы, щёлкает крышкой, смотрит на циферблат, хмурится, подносит часы к уху, слушает, тикают ли.)
Очередь растёт, мясник работает, топор стучит, тук… тук… тук, как пульс нашего города.
(Прячет часы в карман брюк, собирает листки с пюпитра, аккуратно складывает их пополам и сует в портфель, защёлкивает замок портфеля раздаётся сухой, отчетливый клик.)
Держитесь, господа, и если можно… выбирайте куски с умом, нам ещё этот бульон до конца дней своих хлебать.
(Берёт портфель за ручку, прижимает его к боку. Коротко, сдержанно кивает залу, разворачивается и медленной, немного грузной походкой, чуть сутулясь, уходит за кулисы.)