Широко- и мало известный Владимир Шляпентох

На 100-летие со дня рождения

В вековых юбилеях присутствует и ощущается особость, даже метафизичность, обусловленная двойственностью 100-летнего временного интервала. С одной стороны, срок – немалый, в нем заметен дух истории, и многим кажется, что все относящееся к юбиляру было очень давно. С другой стороны, еще живы, знавшие, общавшиеся, дружившие с ним, в их памяти этот человек продолжает существовать. Сказанное в полной мере относится к Владимиру Эммануиловичу Шляпентоху (1926-2015), советскому и американскому социологу, прожившему долгую, непростую и в высшей степени продуктивную жизнь.


Слова «широко известный» означают, что Шляпентохом написаны книги, которые на протяжении десятилетий способствовали росту методической культуры советских / российских социологов и содействовали знакомству с социологией – наукой, долгие годы отсутствовавшей в СССР – больших групп населения. Им подготовлена группа высококвалифицированных специалистов, внесших заметный вклад в нашу науку.
Утверждение - «мало известный» распространяется не только на американский опыт Шляпентоха, который был продолжением сделанного им до эмиграции. Так же существует немалое число российских, постперестроечных публикаций, в том числе – сетевых, которые совсем не изучены Настоящая статья приоткрывает эту тему.


Вторая половина 2020-х – время столетий тех, кто обеспечивал второе рождение / возрождение российской социологии. Юбилеи некоторых из них наше профессиональное сообщество уже отметило, назову здесь лишь: Н.А. Аитова, А.А. Зиновьева, Л.Н. Когана, А.А. Харчева, З.И. Файнбурга, В.Н. Шубкина. В этом году подобные юбилеи В.В. Колбановского, И.В. Рывкиной, С.Ф. Фролова и В.Э. Шляпентоха. В ближайшие годы будет столетие здравствующего Г.В. Осипова и незабываемых: Б.А. Грушина, Т.И. Заславской, А.Г. Здравомыслова, И.С. Кона, Ю.А. Левады, Б.М. Фирсова и В.А. Ядова.
Не уверен, что вспомнил всех наших коллег. В моем понимании, 100-летние юбилеи и знаки внимания к юбилярам, важнейшая часть истории российского социологического сообщества, механизм наполнения и поддержания коллективной памяти.


Мое знакомство с Владимиром Эммануиловичем Шляпентохом скорее всего состоялось в начале 1973 года, когда я был включен в группу Б.М. Фирсова, созданную партийным руководством Ленинграда для проведения опросов общественного мнения. Не помню, был ли я тогда знаком с публикациями Шляпентоха, но знаю, что то было моим первым посещением Института Социологии РАН (тогда он назывался Институт конкретных социальных исследований АН СССР). Мы пришли с Фирсовым, чтобы обсудить со Шляпентохом и его коллегами подготовленные нами анкеты и схему выборки очередного опроса. Фирсов знал Шляпентоха по известным сегодня, легендарным встречам исследователей массовой информации на эстонском хуторе Кьярику, вблизи Тарту. Я лишь начинал осваивать язык и методы социологии, для меня все было новым, и я не помню, как проходила эта встреча в Институте, но ее результат был положительным.


Новое знакомство со Шляпентохом состоялось в годы перестройки, когда он приезжал в СССР, но все же наши отношения оставались официальными. Все изменилось в 1994 году, когда я переехал в Америку и по предложению Шляпентоха включился в подготовку к изданию книги по посткоммунистической элите в странах Восточной Европы [1]. Наше быстрое профессиональное и человеческое сближение произошло в конце 90-х, когда я начал изучать биографию и научное наследие Джорджа Гэллапа, а в 2005 году постепенно углублялся в исследование истории отечественной социологии на базе интервью с российскими коллегами. И одним из первых моих собеседников был Шляпентох, интервью с ним по электронной почте состоялось в 2006 году. Приведу фрагмент моего краткого введения к тексту интервью: «Наши взгляды на развитие российской социологии, на исследование общественного мнения, на политические реалии страны, нередко различны, но нас объединяет интерес ко всему, что происходит в России. Потому и беседа наша, хотя носила биографический характер, охватила множество вопросов развития советской/российской социологии с начала ее возникновения и до сегодняшних дней. Те, кто знает Володю и дружит с ним долгие годы, ценят в нем эрудицию и живое, часто остро дискуссионное отношение ко многому, что происходит в мире социальных отношений и что анализируется нашим профессиональным сообществом. Мне кажется, что эти свойства его мышления присутствуют в интервью» [2].


Работали мы полгода, материал сложился объемный, 3,5 а.л., и Ф.Э. Шереги, готовивший в то время фундаментальную книгу: Шляпентох В.Э. Проблемы качества социологической информации: достоверность, репрезентативность, прогностический потенциал (Москва, 2006), включил в нее полный текст интервью, озаглавленный Шляпентохом «Социолог здесь и там». Я сразу заметил здесь «загадку», игру слов и спросил: «Володя, что такое “здесь” и “там,” где Америка и где Россия?». Он не стал уточнять, он ценил парадоксальность.
Одновременно петербургский журнал «Телескоп» опубликовал сокращенный вариант интервью: «В.Э. Шляпентох: Только эмпирическая социология в СССР была ареной творчества для гуманитариев» [3]. И по содержанию интервью, и по его объему видно, что Шляпентох серьезно относился к нашей беседе, и хотя его последние книги биографичны, он стремился воспользоваться нашей беседой, чтобы обстоятельно рассказать о прожитом-сделанном. Обе публикации интервью заканчиваются моими словами: «Спасибо, Володя, хотелось бы через несколько лет вернуться к обсуждаемым вопросам», но не вернулись, текущие дела не позволили.


Прошедшие два десятилетия превратили этот частный биографический разговор в документ, освещающий многие аспекты становления российской социологии и рассказывающий о ряде ключевых фигур того времени, назову Б.А. Грушина, Ю.А. Леваду, В.Н. Шубкина, и В.А. Ядова, о социологах Новосибирска, Москвы и Ленинграда. И, конечно же, сейчас, когда отмечается вековой юбилей Шляпентоха, мы можем проследить траекторию его ухабистой жизни, увидеть человека, известного преобладающему числу действующих российских социологов лишь по его книгам, понять высокую критичность его суждений о ситуации внутри нашей науки и о коллегах. Воспользуюсь нечастой для историка возможностью, рассказать в 100-летие человека, которого знал и с которым дружил, словами, которые он слышал и против которых не возражал. Эти слова прозвучали в интервью «Радио Свобода» 11 августа 2012 года, сообщение было озаглавлено: «К настоящему творчеству я приобщился только, когда стал заниматься социологией».


Сегодняшний герой моего рассказа – Владимир Эммануилович Шляпентох – советский эконометрик и социолог и он же – Vladimir Shlapentokh – американский социолог и политический исследователь. За последние 25 лет прошлого столетия, я думаю, минимум два десятка советских социологов эмигрировали в США. Некоторые из них многие годы работали в СССР, но, приехав в Америку, отошли от социологии. Есть такие, кто оставил Союз в молодые годы; на Родине они не успели получить признание в среде специалистов, но успешно вошли в американскую науку. Похоже, лишь Шляпентоха, если иметь в виду послевоенное время, можно действительно назвать советским и американским социологом.
Владимир Шляпентох родился в Киеве в 1926 году в интеллигентной еврейской семье. Его дед по материнской линии до революции был владельцем нескольких аптек, а родители отца были домовладельцами. Революция стала для них катастрофой. Мать получила консерваторское образование и стала преподавателем фортепиано, отец был врачом. В семье был культ иностранных языков и музыки. И это – на всю жизнь. Шляпентох знает около десяти языков. Когда он звонит мне из своего кабинета в Мичиганском университете или я звоню ему туда, я всегда слышу записи классической музыки.


В 24 года у Шляпентоха было два высших образования: историческое и статистическое, но по национальному признаку он не мог получить хорошую работу. Три года он преподавал статистику в одном из техникумов Сталинградской области, потом около десяти лет в саратовском зооветеринарном и сельскохозяйственном институтах. Лишь в начале 60-х его взяли преподавать статистику и историю экономических учений в Новосибирском университете. Однако, работая долго в провинциальных ВУЗах, он без аспирантуры в 1956 году стал кандидатом экономических наук и через десять лет – доктором.
В социологию Владимир Шляпентох пришел уже доктором наук: замечу, не единственный, но крайне редкий случай. В начале 60-х с СССР стали проводиться социологические исследования, формироваться социологическое профессиональное сообщество, и Шляпентоха с полным правом можно отнести к узкой группе ученых, стоявших у истоков современной российской социологии. В 1962-1969 года он работал в Новосибирском университете, а с 1969 года до эмиграции в 1979 году – в Институте социологических исследований АН СССР в Москве.


Что наиболее ярко характеризует советский период социологической деятельности Шляпентоха?
Прежде всего, назову выполненный в середине 1960-х под его руководством крупномасштабный всесоюзный опрос читателей центральных газет («Труд», «Известия», «ЛГ» и «Правда»). Впервые были получены научные данные не только о читательской аудитории и читательских предпочтениях, но также о политических настроениях советских людей. Кроме того, в рамках этого проекта была впервые разработана и реализована на практике территориальная выборка, репрезентировавшая по многим аспектам взрослое население страны.
Далее отмечу серию книг Шляпентоха по проблемам качества социологической информации; потребность в профессиональном освещении этой темы ощущалась тогда крайне остро. Сначала была работа о факторах, «зашумляющих» материалы опросов, и о приемах очистки получаемой информации. Затем – монография о построении выборок. И сразу третья книга: «Как сегодня изучают завтра» - о методах прогнозирования в социологии.
Большой популярностью пользовалась книга Шляпентоха «Социология для всех» (1970 г.). Она впервые познакомил советскую интеллигенцию с возможностями и методами социологии, интерес к которой и надежды на которую в те годы был очень высоким.


Итак, в профессиональной сфере жизни у Владимира Шляпентоха все складывалось вполне успешно, тем не менее, в 1979 году он эмигрировал в США. Впрочем, так было со многими, кто уезжал из СССР в начале 1970-х – конце 1980-х гг.; ведь, используя современную лексику, страну покидали далеко не «лузеры». Одно ясно, что беспричинно никто не оставлял Родину, дом, родных, друзей. В отдельных случаях доминировала одна веская причина, но, как правило, существовал комплекс копившихся годами объективных (политических, гуманитарных, культурологических, профессиональных и пр.) и субъективных обстоятельств.
В ходе обстоятельного интервью со Шляпентохом, проведенного мною в 2006 году, он сказал, что думал об эмиграции с конца 1940-х годов, когда оформилась его неприятие советской системы как тоталитарной и антисемитской. В частности, он указал на четыре причины своего отъезда: невозможность самореализации, невозможность увидеть мир, отсутствие перспектив для детей и вечный страх КГБ.


Владимир Шляпентох живет и работает в Америке уже свыше тридцати лет. Оставлю в стороне рассмотрение его большой преподавательской деятельности и многолетних консультаций американских правительственных структур по политике СССР и затем – России. Ограничусь лишь краткой характеристикой его научных изысканий, которые можно сгруппировать в следующие направления. Первое: многомерное сегментирование общества и его многомерный системный анализ. В работах по этому направлению Шляпентох выступает одновременно как историк, политолог и социолог. Обнаружение в каждом современном обществе элементов феодализма, авторитаризма и либерализма позволило ученому построить общую модель историко-политическом развития общества и конкретизировать ее применительно к конкретным ситуациям. В последние годы им опубликованы книги об элементах феодализма в современных американском и российском обществах. Три года назад его книга «Современная Россия как феодальное общество» была издана в Москве.


Второе направление – изучение природы тоталитаризма, его различных форм и проявлений. И здесь естественно его пристальное внимание к идеологии и функционированию общественного мнения в странах с разным уровнем развития демократии. Детство Шляпентоха пришлось на драматический период советской истории: 30-ые годы и война. И хотя, по его воспоминаниям, оно было счастливым, и дружба со многими одноклассниками оказалась для него важной на всю жизнь, страхи, пережитые им в те годы, тоже остались в нем на всю жизнь. Не случайно страх как социологическая и социально психологическая категория, как регулятор повседневной жизни людей уже многие годы является одним из направлений его исследований. В одной из его последних американских книг рассматриваются негативные и позитивные эффекты страха в обществе.
За годы жизни в Америке Владимиром Шляпентохом опубликовано около двух десятков книг, его статьи публикуются в New York Times, Washington Post, Christian Science Monitor и в других широко читаемых изданиях. И сейчас у него множество планов [4].


Интервью сделало наши отношения более доверительными, хотя по вопросам-ответам заметно, что уже на старте беседы я мог касаться весьма сложных, sensative тем. Приведу несколько фрагментов интервью, в которых обсуждаются непростые вопросы видения того прошлого нашей социологической науки, живым участником и свидетелем которого был Шляпентох. Под разными углами зрения я обсуждал эту тему и с другими собеседниками, но никто не был столь критичен в свои суждения о нем. Однако сначала – ценное для нас замечание Шляпентоха о том, как он, экономист и эконометрик, доктор наук входил в социологию.

БД: Когда у тебя появился интерес к самостоятельным научным поискам? Какие проблемы привлекали твое внимание? Кто-либо направлял твои первые научные изыскания?
ВШ: По настоящему моя творческая жизнь началась в Академгородке в начале 60-ых, в котором Володя Шубкин, распознав мои гуманитарные склонности, толкал меня в социологию. Настоящее удовольствие от творческой деятельности я получил впервые, когда в 1965–1966 годах начал первые в стране всесоюзные опросы (их объектом были читатели центральных газет) и начал придумывать различные измерительные процедуры.
Мне показалось странным, что ученый, многие годы занимавшийся экономикой и эконометрикой, историей этих наук, не рассматривал свои исследования по-настоящему творческими. Шляпентох объяснил свою точку зрения на природу научного творчества весьма обстоятельно, но я опущу эту часть интервью и продолжу цитирование нашей беседы.


БД: «Не кажется ли тебе, что мы должны оценивать работы первого поколения советских социологов с учетом обстоятельств того времени и того уровня развития социологии в стране. Ты говоришь о том, что ни Грушин в его первых опросах, ни авторы «Человек и его работа» не придавали должного внимания проблеме надежности измерения. Думаю, что придавали, но мало. С другой стороны, может быть, имеет смысл говорить о том, что в те годы сам факт проведения социологического исследования того или иного фрагмента социальной реальности был несоизмеримо выше, чем вопрос о надежности? Ведь измерения Майкла Фарадея явно уступают в точности измерениям современных студентов, однако никто не ставит ему этого в вину.
ВШ: Полностью согласен.


БД: Лишь недавно А. Здравомыслов и В. Ядов издали полный текст «Человека и его работы»; Н. Лапин через 30 лет после завершения опубликовал итоги исследования социальной организации промышленного предприятия; книгу Я. Капелюша по выборности на предприятии отпечатали, но потом весь тираж уничтожили; лишь после смерти В. Голофаста его друзья смогли опубликовать подготовленную под его редакцией книгу о семье в крупном городе, ее текст был рассыпан после корректурной вычитки... Эти и подобные примеры, не говоря о самоцензуре, дают возможность предположить, что анализ советских социологических публикаций не позволяет историкам науки сейчас, тем более – в будущем сделать обоснованный вывод о результатах исследований советских социологов в конце 60-х – начале 80-х годов. Что ты думаешь по этому поводу?
ВШ: Не думаю, что все эти обстоятельства могут сильно повлиять на оценку социологии тех времен. Никаких открытий в рассыпанной корректуре отыскать, как мне кажется, невозможно. Все эти работы, включая Якова Капелюша и даже работы Андрея Алексеева, самого радикального из всех эмпирических социологов тех времен, были вполне лояльны к режиму.


БД: Ты предлагаешь назвать достижения самых что ни есть замечательных историков, философов, социологов, социальных психологов за все 40 лет после сталинской эпохи. Назову школу Юрия Лотмана. Рискну упомянуть работы Альфреда Манфреда по истории Франции эпохи Наполеона... История как наука дальнозорка, должно пройти время, чтобы реально оценить сделанное теми или иными учеными. Может быть еще рано оценивать сделанное социологами твоего поколения? Не может ли внимание к марксизму на Западе привести, например, к пересмотру значения работ Эвальда Ильенкова?
ВШ: Несомненно, Лотман, как и другие советские представители семиотики (Иванов, Гаспаров, Пятигорский) – крупные ученые. Предисловие к единственной книге Лотмана, изданной на Западе, написал Умберто Эко. Однако я не думаю, что Лотман и другие советские семиотики внесли свой оригинальный вклад в мировую науку. Я скорее всего должен был отказаться отвечать на этот вопрос, и ты должен спросить западных семиотиков. Что касается Манфреда, то он, по-моему, посредственный историк, который в отличие от его коллег умел писать популярно. И Ильенков, несомненно, будет читаться всяким, кто захочет изучить историю марксизма в Советском Союзе, наряду и с многими другими авторами, как абсолютно официальными, так и такими, которые, как Ильенков выходили немного за рамки партийных канонов. Не более того...
В пересмотр оценки интеллектуальной значимости советского социологического наследия в будущем я не верю.


Прежде всего в ответах Шляпентоха просматривается его высокая включенность в процесс становления и развития нашей науки. Лишь однажды – при рассмотрении сделанного семиотиками – он «притормозил» свой ответ. В позиции интервьюера я не разрешал себе споры с отвечавшими, хотя в моем понимании не изданная в свое время книга обычно, в большинстве случаев, не приобретает того значения, которое она имела бы в случае ее нормальной жизни.
Что касается характера критичности, уровня полемичности суждение Шляпентоха, то она будет показана ниже. Сейчас же замечу, что эту его готовность к обсуждениям, неподдельную заинтересованность в анализе теоретических выводов и эмпирических результатов высоко ценили коллеги, знавшие Шляпентоха многие годы. Разговоры с ним всегда были очень содержательными, интересными.


Не хотел бы, чтобы у не знавших Владимира Эммануиловича, хотя мне ближе – Володя, сложился его одномерный образ – критик всего, еще хуже – критикан. Поэтому приведу его письмо в то время президенту России Д.А. Медведеву, написанное в защиту А.Н. Алексеева.

2 июля 2008
Президенту Российской Федерации Дмитрию Анатольевичу Медведеву
Глубокоуважаемый  Дмитрий Анатольевич:
Я надеюсь, что Вы не сочтете мое обращение к Вам неуместным. В 60-70 годы я был активным участником создания советской социологии и хотя я эмигрировал из СССР в 1979 году я по прежнему глубоко вовлечен в жизнь моих  дорогих российских коллег. Каждый их успех меня глубоко радует и каждое неприятное известие о их жизни меня огорчает. Недавно я узнал, что один из самых замечательных российских социологов Андрей Алексеев бесцеремонно вышвырнут из Института социологии в СПБ, где он работал с момента его основания. Эта весть ошеломила всех уважаемых в стране социологов , в том числе таких ее всемирно известных ученых как Владимир Ядов и Игорь Кон, чьи имена, я уверен, Вы знаете. Для всеобщего возмущения у них, как и у меня, есть все основания, тем более, что Алексеев был моим ближайшим сотрудником в Новосибирском Академгородке, в котором я руководил первыми в истории страны всесоюзными опросами читателей центральных газет.


Алексеев принадлежит к очень небольшой группе истинно творческих ученых, постоянно вовлеченных в инновационный процесс в науке. Таких людей  крайне мало и в США, и в Европе и где-либо в мире. Я это понял из своего западного опыта. Дело не в числе  публикаций Алексеева (оно огромно—200), а в том, что многие из них глубоко оригинальны и плодотворны, вызвали интенсивные дискуссии и оставили яркий след в истории российской науки. Но мое глубокое восхищение Алексеевым вызвано не только его высоким статусом в реальной (не виртуальной) науке. При всей моем восхищении многими российскими социологами я ,пожалуй, почти не могу назвать ни одного имени (кроме покойного Юрия Левады), который был так поглощен желанием внести свой вклад в прогресс общества с готовностью пожертвовать ради этого и своей карьерой и благополучием. Моет быть, Вы согласитесь со мной, что отважных и бескорыстных людей на белом свете намного меньше, чем очень умных и очень образованных. Алексеев относится именно к такой редчайшей породе людей. И, вот, словно в подтверждении старой печальной мудрости – ни одно доброе дело не остается безнаказанным – Алексеев изгнан из своего родного института. Никто из моих друзей в России не сомневается, что возраст Алексеева, находящегося в расцвете своих творческих сил, является только поводом, чтобы избавиться от колючего, смелого, яркого ученого.
Дмитрий Анатольевич, такие люди как Андрей Алексеев уж ох как нужны Вам Пожалуйста, вмешайтесь!

Профессор социологии Мичиганского Университета Владимир Шляпентох


К письму были приложены мемуары Шляпентоха о периоде его советской жизни и детальная биографическая справка об А.Н. Алексееве.
Копия письма была отправлена мне и хранится в моем электронном архиве. Приведу два положения из ответа Алексеева, верные по содержанию и изящные по форме:
<…> Не знаю, передал ли Вам Борис Докторов мой спонтанный афоризм: «Не важно – кому, не важно – про кого (про что…), важно, что Шляп». Вы своим текстом резко повысите мой авторитет, не в глазах Президента РФ, разумеется, а в глазах историков российской социологии, если они когда-нибудь это прочитают. СПАСИБО!
<…> А в Вашем демарше, как мне кажется, соединяются «наивная мудрость», «невинное хулиганство» и «игривый расчет». единяются “наивная мудрость”, “невинное хулиганство” и “игривый расчет”…». Легко догадаться, ответа Медведева не было.


В 2006-2007 годах возникла уникальная, практически не представленная в отечественной социологической литературе российско-американская сетевая дискуссионная площадка, частым гостем которой одно время был Шляпентох. Ее основал Дмитрий Шалин, профессор социологии Университета Невады в Лас-Вегасе, ленинградский ученик И.С. Кона и американский аспирант Роберта Мертона. Портал называется “International Biography Initiative” или «Международная Биографическая Инициатива» <https://cdclv.unlv.edu/programs/bios.html>. Дмитрий предложил мне быть содиректором этого проекта, а консультантами согласились стать Б.М. Фирсов, по вопросам истории российской социологии, и А.Н. Алексеев – по биографическому методу. Кроме того редакторами-консультантами были Л.А. Козлова и Н.Я. Мазлумянова, сотрудники редакции «Социологического журнала», опытные в биографическом анализе. Для того времени это было в высшей степени инновативное научное начинание, которое быстро превратилось в богатую библиотеку и дискуссионное пространство, а также приобрело известность среди профессионалов. Последнее десятилетие сайт редко пополняется новыми материалами, однако, думаю, он и сейчас, 20 лет спустя, может быть полезен тем, кто интересуется исследованиями в области биографики и историей современной отечественной социологии. Главная страница портала сделана по-английски, сами же тексты представлены на том языка, на котором они были созданы, преимущественно – по-русски.


Посты Шляпентохе и анализ, комментарии его материалов размещены в разных блоках портала, но в нашем случае наиболее информативными и ценными являются первые пять рубрик блока “Comments and Dialogues”, они объединены общим названием “Invisible College.” Это содержание шести форумов, тексты героически собраны и структурированы А.Н. Алексеевым.
Главка VII Форума 1 озаглавлена Алексевым «О доверии к рассказам о себе», это – отголосок названия размещенной здесь статьи Шляпентоха «Можно ли бестрепетно доверять автобиографиям видных людей и даже массовым опросам?» Поводом для ee написания стала публикация Дмитрия Шалина в петербургском журнале «Телескоп» [5]. Каждый, кто занимается анализом биографий и кто изучает вопросы надежности социологических измерений, найдет в статье Шляпентоха много полезного, однако она слишком велика, чтобы привести ее здесь полностью. Будут лишь выдержки из нее и несколько комментариев.


«...Дмитрий и его коллеги поразительным образом склонны, как правило, доверять своим собеседникам как людям, желающим и могущим снабдить их фактами о том, если использовать знаменитые слова немецкого историка 19 века, “что было на самом деле” в прошлом. Между тем поклонники биографического метода абстрагируются от того, что их респонденты переполнены в момент интервью (как впрочем и в тот период, о котором они вспоминают) пристрастиями, преданы разным идеологическим догмам, все время обеспокоены своим престижем, тем как они выглядят в глазах интервьюера и будущих читателей. Они являются жертвами своего всесильного желания рационализировать свое поведение и свои мысли (эффект desirable values). Респонденты просто не в состоянии во многих случаях выдать правдивую информацию, в особенности о том, какие были у них оценки или мотивы тогда и сейчас. Впрочем, сторонники биографического метода с розовыми представлениями о готовности их респондентов говорить “правду, только правду и всю правду” по сути порождены американской эмпирической социологией, которая в целом и по сей день отличается удивительно романтической верой в природу человека и, в частности, в его стремление быть честным со всеми и в том числе с социологами»


«Не менее сомнительна и другая, пост модернистская позиция в современной социологии, которая с ее релятивизмом исходит из того, что “все реальности”, существующие в сознании респондентов равноценны друг другу и понятие “объективности” безнадежно устарело. Если придерживаться этих взглядов, то тогда все претензии к Дмитрию и другим поклонникам “качественной социологии” полностью снимаются, и все материалы, полученные с помощью интервью, обладают самодостаточной ценностью. Но я придерживаюсь, иного видения мира – объективная реальность существует, но к ней крайне трудно добраться».


«Поразительно, что молодая и неопытная советская социология 60-70 годов была намного более зрелой в понимании взаимодействия интервьюера (или анкеты) и респондента, чем смотревшая на нее тогда сверху вниз американская социология со всеми ее кумирами, включая великого Джорджа Гэллапа, который начисто не интересовался готовностью его респондентов говорить правду. Этим своим преимуществом только что родившаяся советская социология была парадоксально обязана тоталитарному характеру советского общества и роли идеологии в обществе. И поэтому советские социологи были более “продвинутыми” в понимании природы респондента, чем те, которых они считали, имея на то основание, своими учителями. Борис Грушин со своими 47 пятницами (1969) – своего рода учебник по методологии опросов – был полон недоверия к своим респондентам, и в знаменитом «Таганрогском проекте» придумал десятки методик для отфильтрации стоящей информации. Впрочем, автор этого текста также глубоко сомневался в правдивости респондентов, и в своих общесоюзных опросах разрабатывал, подобно Грушину, разные пути получения максимально искренних ответов (насколько это было возможно)».


«Однако, я против крайностей и не считаю материалы интервью с социологами загрязнением информационного поля, хотя некоторые интервью, обсуждаемые Дмитрием, “экологически” вредны как любая дезинформация, требующая немалых затрат для ее очистки.
В биографическом интервью, подобно другим историческим источникам, содержатся два типа данных, хотя и сильно переплетенных: фактологические и ценностные. Как и в массовых опросах, первый тип информации имеет сравнительно высокую эмпирическую валидность. Сведения о фактах жизни социологов – авторов интервью – более или менее заслуживают доверия, хотя прежде чем пустить их в оборот, например, включить в учебники и монографии об истории социологии в России или даже в статью, подобную написанной Дмитрием, нужно соблюдать минималистский принцип американской журналистики. Факт может быть использован только, если хотя бы два источника его подтверждают. Строго говоря, Дмитрий не имел право идти на риск “загрязнения” информационного поля истории социологии, цитируя интервью Бориса Раббота без хотя бы слабой проверки (например, опросив тех, кто знал его), о том что он ”был избит сотрудниками КГБ за отказ сотрудничать с органами”. Это – утверждение, делает его почти героем. Кто еще из социологов мог включить такое событие в послужной список своего противостояния советской системе, хотя почти все они старались доказать свой нонконформизм в их советском прошлом? Возможное возражение – нет ресурсов для проверки этого утверждения – не работает. Если нет такой возможности, не включай в свою статью это заявление Раббота»


«Однако множество других сведений из интервью, на которые ссылается Дмитрий, подтверждаемые другими источниками, заслуживают перехода из ранга первичной информации на стадию анализа и интерпретации. Такие как: Игорь Кон был в Голландии в 1965 году и вернулся; Галина Старовойтова, Леонид Гордон, Галина Саганенко, Александр Гофман, Олег Божков, Сергей Чесноков, Леонид Ионин, Алексей Левинсон, Георгий Щедровицкий были беспартийными; Юрий Левада был секретарем парторганизации в институте социологии; Владимир Ядов, став директором института, распорядился отдать комнату партбюро Института какому-то подразделению и приказал убрать в подвал бюст Ленина с площадки второго этажа».


Приведенный текст Шляпентоха датирован 7 августа 2011 года, и в тот же день Андрей Алексеев дал свою реакцию на него.
Итак, обещанный комментарий, или отклик.
Главное что я хотел бы сейчас сделать – это солидаризоваться с основной мыслью В. Ш.: Да, нельзя бестрепетно доверять ни автобиографиям видных людей (как, впрочем, и «не видных» тоже), ни массовым опросам (как, впрочем, и практически любым источникам социологической информации).
Для тех, кто знаком с трудами В. Э. Шляпентоха, уж не говоря о тех, кто знает его лично и хотя бы отчасти им научен (обучен), это стало уже «общим местом»: проблема достоверности  информации (хоть «качественной», хоть «количественной») - это ключевая методическая проблема социального исследователя. Причины, мотивы, способы, обстоятельства искажения социальной реальности, выступающей объектом наших штудий, столь многообразны, что устранить, погасить, исключить, застраховаться от них нельзя, а можно только лучше или хуже их контролировать и минимизировать.
А уж в том, что касается такой субъективной «материи», как индивидуальная человеческая память, да еще память о «себе любимом», то тут нечего и ожидать какой-то «нейтральности», беспристрастности, хотя в принципе не исключена (у отдельных людей) способность к трезвой самооценке, обостренная совесть, готовность «судить себя самому».


Большинство средств контроля и критериев достоверности автобиографического нарратива лежат вне данного источника - автора и героя биографии (например, документы, архив, сведения и мнения, полученные от других людей). Но есть и «внутренние» критерии: это наличие / отсутствие «позы», соотношение информации «о себе» и «о других», баланс терпимости к чужому мнению и готовности отстаивать свое, непротиворечивость повествования. Есть автобиографические тексты, которым безусловно веришь целиком, есть - вызывающие сомнение в отдельных местах, есть - когда ясно: «все врет, и не краснеет».


Однако в одном отношении автобиографический нарратив, а, соответственно, и биографическое интервью является почти всегда адекватным (достоверным). Это – неосознаваемый (или лишь частично осознаваемый) автопортрет личности, «изъявление себя», каким сложился к моменту этого рассказа, в том числе – в итоге всей описываемой жизни и карьеры. Другое дело, как из этого «образа» собеседника, создаваемого содержанием, формой и стилем изложения, «считывать» биографическую информацию, точнее – информацию о том, где и насколько представленная рассказчиком картина отличается, не совпадает с реальностью, какой последняя может быть отображена лишь коллективными усилиями.
Это – достигается опытом, наукой и искусством исследователя.


Должен заметить, что все эти соображения (и о плюрализме методов с их спецификой, и об ограниченности всякого метода, взятого сам по себе, и о поиске истины на пересечении результатов, полученных разными методами и / или из разных источников) так или иначе прозвучали и в настоящей дискуссии.
…Как-то не верится мне, что эти в общем-то элементарные истины неизвестны тем, кто занимаются биографическими исследованиями. Но именно в забвении этих истин Шляп упрекает сторонников («поклонников»; гм!) биографического метода, которые будто бы являются носителями «розовых представлений о готовности их респондентов говорить “правду, только правду и всю правду”». И вот тут, мне кажется, его, В. Ш. неправота.


В. Ш. исходит из ошибочного предположения, что обращение исследователя к биографическому методу (в частности для изучения истории науки) равнозначно объективному предпочтению им этого метода перед всеми другими. Между тем, это всего лишь личный выбор, субъективное предпочтение, занятие определенной «культурной ниши» в наукознании (или, может быть, в изучении социума вообще). «Личностное науковедение», или история науки «в лицах» невозможны без обращения к личности ученого, со всем ее субъективизмом, рационализацией мотивов, desirable values и т. д.. Но этой сферой и не может быть замещена вся история и социология науки.


Таким образом, В. Ш., как мне кажется, "размашисто" приписывает всем приверженцам биографического метода его абсолютизацию и «апологетику», что заведомо не так. Т. е., в известном смысле, он оппонирует не кому-нибудь, а своему "образу оппонента".
Не стану углубляться в детали полемических заметок В. Ш. Как правило, он во всем прав, кроме выбора адресатов своей критики. Вместе с тем, не стоит ее игнорировать. Как остроумно заметила одна из наших коллег, «Все сказанное — очевидно. Хотя иногда кажется, что не грех записать и очевидное».
...Между прочим: не знаю от кого пошла легенда, что Г. Щедровицкий был беспартийным. Он был членом КПСС с 1956 по 1968 г. и исключен за "подписантство". Вполне достойная "партийная карьера".
<…>
На этом завершаю свой торопливый комментарий к заметкам Владимира Эммануиловича. Что скажете, друзья?
Андр. Ал.


Дискуссия продолжалась, 7 октября появилась реплика В.А. Ядова:
Дорогие коллеги,
Не могу не встрять в принципиально важное обсуждение биометодологии. Я придерживаюсь «среднего» пути: при жизни интервьюируемого коллеги стараться, по возможности, не вредить ему. Но в сущности Шляп прав: искать правду как можем, если хотим восстановить исторические факты. И рассуждать предположительно о мотивах поступков социологов у нас не меньше оснований, чем у историков или литературоведов».


В тот же день прислал и я свой очередной комментарий, он озаглавлен «Нет истины, где нет любви». Не могу привести здесь полный текст, лишь фрагмент, раскрывающий заголовок. Речь идет о теме, обозначенной Шляпентохом словами: «Я по-прежнему оперирую понятиями “объективной реальности” и “истины”». Теперь – мое замечание:
Кто против? Вопрос в том, как смотреть на «объективную реальность» и как двигаться к «истине».
 Мне близка позиция А.С.Пушкина, высказанная им в его краткой биографической заметке об Александре Радищеве и фокусированной на анализе его книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Пушкин отмечал, что в книге есть «несколько благоразумных мыслей» и «несколько благонамеренных предположений». И далее: «Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви..» (3 апреля 1836 г. СПб., ПСС, т.7, Л., 1978. С. 246).
Слова: «нет истины, где нет любви» подчеркнуты Пушкиным, и были сказаны им менее, чем за год до его гибели. В то время он глубоко понимал и силу любви и губительность поношения.


Снизим пафос риторики и перейдем от любви к уважению, признанию заслуг ученого, о котором биограф пишет, и от движения к истине к стремлению к объективности анализа. В последние годы я написал несколько книг и множество биографических статей о выдающихся американских полстерах, о классиках изучения эффективности рекламы и о моих современниках – российских социологах разных поколений. И могу утверждать, что доброе отношение ко всем этим людям заставляет стремиться к объективности рассказа о них и быть объективным в оценках сделанного ими. Я выражаю этот принцип словами: «пристрастность раньше объективности».


И в целом, в материалах форумов на IBI присутствует известный друзьям Володя Шляпентох и мало известный В.Э. Шляпентох. Он задал содержание и тон дискуссии, которые никто кроме него начать не мог, сам же обмен мнениями – характеристика редкого в современной нашей социологии «незримого колледжа».


Хватит о науке, теперь – о театре, безусловно любимом Шляпентохом, впервые эта история была написана в 2021 году под название «Как подружились Владимир Эммануилович и Игорь Петрович», а коротко его можно озаглавить «Театрально-социологический анекдот», где последнее слово имеет смысл, присущей ему в XIX веке.
Главные герои этой истории: социолог, Владимир Шляпентох и известный ленинградский актер и режиссер Игорь Петрович Владимиров. Дело происходило во второй половине 1970-х, Шляпентох еще жил в СССР и работал в Институте социологии РАН. Историю эту он рассказал социологам и театроведам, составлявшим группу «Социология и театр» при Ленинградском отделении Всероссийского театрального общества. Социологов представляли: Андрей Алексеев, Олег Божков, Борис Докторов, Леонид Кесельман и Борис Фирсов. Театральную науку и мир театра представляли сотрудники Театрального Института: Анатолий Альтшуллер, Юрий Барбой, Виталий Дмитриевский, Борис Кудрявцев и Виталий Владимиров. Это была высоко квалифицированная команда специалистов, за многие годы идеально сработавшаяся и многого добившаяся в области социологии театра. Результаты группы отражены в нескольких книгах и в десятках статей.


Наверное, Фирсов пригласил Шляпентоха – активного театрала, на одно из наших заседаний. Проходили они всегда очень дружественно и неформально во Дворце Искусств в центре Ленинграда, на Невском проспекте. Судя по всему, предполагалось, что Шляпентох расскажет о своих исследованиях, но прежде всего он рассказал историю, случившуюся с ним уже в Ленинграде.
За несколько дней до поездки Шляпентох отправил телеграмму в Театр им Ленсовета с просьбой зарезервировать для него билеты на спектакли, идущие 1 и 2 апреля. И подписал телеграмму – профессор Шляпентох. Он никак не мог подумать, что она вызовет в театре настоящий переполох. Администратор, никогда не встречавшийся со столь необычной фамилией, отнес телеграмму сначала директору театра, а затем – главному режиссеру театра, Народному артисту СССР Игорю Владимирову. После обсуждения они пришли к выводу, что кто-то решил подшутить над ними по случаю 1 апреля. Но были в театре и те, кто отнесся к телеграмме серьезно. Начались споры, но хорошие билеты все же забронировали.


Владимиров был так взбодрен необычной фамилией, что рассказал своим студентам Театрального института о случившемся, и те тоже включились в обсуждение. И здесь – новая напасть, двое студентов с его курса расхрабрились и сообщили ему, что они решили пожениться, что Владимиров крайне не приветствовал. Решили, что вернутся к обсуждению вопроса о женитьбе после 1 апреля, когда прояснится ситуация со Шляпентохом.
И вот, настал вечер 1 апреля, ничего не знавший Шляпентох, пришел заранее в Театр, переживавший тогда волны успеха, предъявил в окошке администратора паспорт и сказал, что он – Шляпентох, и что он отправлял телеграмму с просьбой забронировать для него билеты на 1 и 2 апреля. Администратор, ничего не говоря, закрыл окошко и попросил подождать его на контроле. Через несколько минут Шляпентох, ничего не понимая, находился в кабинете Владимирова, где его приняли как долгожданного гостя.


Игорь Петрович рассказал Владимиру Эммануиловичу всю историю и спросил, чем он занимается. Когда Шляпентох сказал, что он – социолог, что его знают в Ленинграде и что он со многими дружит, и в том числе с Борисом Максимовичем Фирсовым. У Владимирова стало легко на душе, он знал Фирсова многие десятилетия, с тех пор, когда Фирсов был директором Ленинградского телевидения.
Здесь же Владимиров попросил Шляпентоха встретиться завтра с его студентами, которые заочно уже знакомы с ним, и рассказать им о социологии.
Ясно, Шлаяпентох уезжал в Москву другом театра и другом Владимирова. А женитьбу своих студентов Владимиров благословил.


Мой архив электронной переписки со Шляпентохом невелик в силу двух обстоятельств, не все сохранилось и обмен письмами не был активным, многое обсуждалось по телефону. Но одно письмо приведу. Оно адресовано
Ядову, и копии направлялись Дмитрию Шалину и мне:
11 июня 2013
Дорогой Володя: как бы хотелось бы посидеть и подытожить наши воззрения
на мир. Они уж вряд ли изменятся. Давай сочиним 1-2 страницы текста на тему «Как мне видится мир и общество, американское и российское, сегодня и как изменились наши взгляды за полвека ( по сравнению с 60-70-ми годами)». Я обращусь также с таким предложением к Диме Ш., Борису Д. Что ты
думаешь об этой идее? Володя
Не знаю, откликнулись ли Ядов и Шалин на это предложение Шляпентоха, думаю, что нет. Иначе эта переписка коснулась бы и меня, и какие-либо ее следы сохранились. Жаль, что предложение Шляпентоха не было рассмотрено, сегодня такой анализ был бы весьма интересен.


***
Завершу рассказ о В.Э. Шляпентохе первыми абзацами написанного мною некролога, озаглавленного «От российской социологии он никуда не уезжал...» [6]:

Совсем немного прошло после смерти Владимира Эммануиловича Шляпентоха, не время для анализа сделанного им в социологии, да и душевное состояние не то... Я получил сообщение о его смерти 5 октября 2015 года около 7 вечера по Тихоокеанскому времени, в Москве была ночь, начинался новый день. Поскольку рождение Шляпентоха здесь датируется по российскому календарю, мне думается, что днем его смерти в России следует считать 6 октября.


Интервью, проведенное мною с Владимиром в 2006 году, начинается так: «... В нашей семье был культ литературы, в особенности русской, и, конечно, музыки. Моя мама, окончив Киевскую консерваторию, стала преподавателем фортепиано, а дядя – известным пианистом». Обычно в самом начале нашего телефонного разговора, вне зависимости от того, кто кому звонил, я слышал в трубке музыку и Володины слова: «Подожди, я приглушу музыку». Любовь к классической музыке прошла через всю его жизнь. И символично, что сообщение о его смерти тоже оказалось окрашенным музыкой. Мэйл со словами: «Sad news! Володя умер. Светлая ему память!» я получил от Азария Мессерера, педагога, журналиста и пианиста, который жил вблизи от Шляпентоха во Флориде и подружился с ним. И на мой вопрос о том, когда это случилось, он ответил: «Минут 15 назад. Уже несколько дней он ни ел, ни пил и никого не узнавал. Нам звонила Люба, его жена. <…> Уезжая, он оставил мне ноты, принадлежавшие его маме, пианистке. Я сейчас сыграю грустный этюд Шопена, который он любил, - по его нотам».


1.The New Elite In Post-Communist Eastern Europe / Ed. by V. Shlapentokh, Ch. Vanderpool, and B. Doktorov – Texas: Texas A&M University Press, 1999.
2. Шляпентох В.Э. Социолог здесь и там 3. В.Э.Шляпентох: Только эмпирическая социология в СССР была ареной творчества для гуманитариев // Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев. 2006. №5. С. 2-13.
4. Владимир Шляпентох: «К настоящему творчеству я приобщился только, когда стал заниматься социологией» <https://www.svoboda.org/a/24673321.html>.
5. Шалин Д. В поисках нарративной идентичности: К диалогу Андрея Алексеева и Дмитрия Шалина // Телескоп: журнал социологических и маркетинговых исследований. 2011. № 3. С. 13-23.
6. Докторов Б. От российской социологии он никуда не уезжал... <http://proza.ru/2022/09/27/1347>.