Переволоцк. Во временах, именах и в лицах

  Это моя вторая книга. Она своеобразна кажущейся несовместимостью тем и смыслов!
Её жанр я определил как историко-публицистические и мемуарные очерки, некоторые из которых могут, смею предположить, заинтересовать учителей-историков, как готовый конспект-шпаргалка для урока краеведения, в иных изложены взгляды на отдельные непростые вопросы истории страны в ХХ-ом веке.
  Очерки мемуарного характера содержат жанровые черты литературного направления нон-фикшн – художественного «невымысла» с изрядной долей сентиментальной лирики и беллетристики. 
  "Настоящая"  бумажная книга иллюстрирована множеством разнообразных фотоматериалов, которые, к сожалению, я пока не смог разместить в электронной публикации. Не умею.
  В первую очередь, конечно, книга будет особенно любопытна, интересна и познавательна для моих земляков - переволокчан и всех оренбуржцев, продолжающих читать книги!

Запуржило, закружило, заметелило,
Февралём накрыло праздник день рождения.
Без волнений снег ложится, без сомнений,
Только на сердце снежинки прегрешений.
Восьмой десяток заспешил своим порядком!
Ни серебра, ни злата не припас.
Шагаю с ярмарки тщеславья без подарков,
А всё же жаль, что нету жизни про запас!
На диком рынке всё, что пожелаешь.
Снежинкой тающей с иконы плачет Спас.
– Ну, а душа родная, ты что выбираешь?
– Спроси, дружище, нет ли года про запас.
Всё меньше дней рождений, криков «горько»,
И добрые известья, как аванс.
И об ушедших близких сердцу больно –
Ах, если б каждому, хоть годик про запас!
Порою снится, что с судьбой играю в мячик,
И сам Господь, как на ладошке, дарит пас.
Тогда, как в детстве под дождём, скачу, как мальчик,
Всё нипочём! Со мной столетье про запас!
И вновь февраль метелит в день рожденья.
И снова верится, что впереди далёкий путь.
А в памяти - счастливые мгновенья,
И близких лица, и неблизких не забыть.

Признателен и глубоко благодарен:
–Валентине Егоровне, Михаилу Прокофьевичу, Александру Михайловичу Резепкиным, Виктору Егоровичу, Василию Ивановичу и Елене Павловне Корниенко – родным людям;
– Надежде Ивановне Щетининой, Александру Алексеевичу и Любови Васильевне Поздняковым, Владимиру Андреевичу Чернову, Анатолию Андреевичу Васькину – одноклассникам и друзьям юности;
–Эдуарду Лейбовичу Дубману – профессору Самарского
университета, доктору исторических наук; Николаю Петровскому – историку;
–Ивану Васильевичу Муравьёву – бывшему директору
и учителю русского языка и литературы Переволоцкой средней школы № 1, «Заслуженному учителю школы РСФСР»;
–Алексею Николаевичу Глазеву – бывшему учителю географии и директору Переволоцких «сельской» восьмилетней школы, средних школ №2 и № 1, Почётному гражданину Переволоцкого района;
–Лилии Ивановне Глазевой – бывшей учительнице русского языка и литературы Переволоцкой средней школы № 1;
–Ольге Дмитриевне Скоковой – журналисту-ветерану ГУП
«Редакция Переволоцкой районной газеты «Светлый путь»;
–Галине Леонидовне Маликовой – заведующей Переволоцкой районной библиотекой им А.С.Пушкина;
–Елене Валентиновне Дроздовой – директору музея Переволоцкого района;
–Дмитрию Адольфовичу Седову – историку, коллеге, ветерану органов внутренних дел;
–Павлу Распопову – за историко-публицистические материалы в пространстве интернета.

Посвящается моим учителям
и одноклассникам 10 «А» - выпускникам 1972 года
Переволоцкой средней школы № 1

ОПРАВДАНИЕ…

  Так сложилось, что всю свою взрослую сознательную
жизнь я живу в городе, который носит имя реки моего детства
и школьной юности – Самара.
  Когда в 1972 году я приехал в тогда ещё Куйбышев и поступил в Куйбышевский государственный университет на вопросы при знакомстве: «Ты местный или приезжий?» – отвечал,естественно, что приезжий.
  Но вот какая тут особенность!
  Как только скажешь «приезжий», сразу появляется ощущение собственной неполноценности перед местными, а у них, даже при всех дружеских чувствах к тебе, возникают невольные проявления некоего снисходительного превосходства.
  Однажды мне вдруг подумалось: «Какой я приезжий? Да я ж самый, что ни на есть коренной самарчанин! Я родился почти у самых истоков реки и почти восемнадцать лет жил в посёлке на берегу Самары и сейчас продолжаю жить там же – на берегу той же самой реки!»
  Вот так вот! Взял и стал самым, что ни на есть, коренным самарчанином.
  По масштабам нашей ненаглядной и неоглядной страны, я живу совсем рядышком с моей Оренбургской Родиной.
  Однако, все эти годы, несмотря на близость, не кривя
душой, признаюсь словами Сергея Александровича Есенина:«Любовь к родному краю меня томила, мучила и жгла». Будто моя Переволоцкая Родина живет без меня сиротливо-одинокой, а сам я на всю жизнь остался обделённым её любовью.
  Родимый край остаётся в душе моей самым желанным местом на Земле, куда хочется возвращаться, приезжать хотя бы раз в год, а между поездками вспоминать о нём.
  Там – много, много лет назад мечталось о своих будущих великих свершениях, о достижении самых немыслимых высот и совершенств, блестящих побед и грандиозных открытий.
  Там прожиты самые счастливые и беззаботные годы, пережиты и прочувствованы самые яркие и незабываемые события и впечатления, юношеская – казалось, самая-самая та, но, как это чаще всего и бывает – несбывшаяся любовь – тоже случилась.
  Там жили и продолжают жить, слава Богу, мои родные,школьные друзья, знакомые, которых ещё можно узнать по лицам!
  Главное! Жива память о людях, оставивших в моём сердце неразрывность родства, радость и тепло встреч, общения и дружбы, но и первую горечь перегоревших мечтаний и безвозвратных потерь я испытал тоже там.
  Могилы моих родителей, других дорогих и любимых людей печалят радость встреч.
  Навечно в памяти картины моей Переволоцкой Луки с излучиной «клубной» Самарки, с зарослями заречной полыни, тревожащей далёкое детство горько-терпким ароматом,
перехватывающим дыхание…
  Не забыт на груди жар раскалённого песка речного плёса,на который с размаха падал в знойный полдень, нанырявшись в Самарке до синей пелены перед глазами.
  Невольно возникает ломота в зубах от воспоминаний о знобящем холоде струи, бьющей из железного котла на роднике в Грязнухе…
  Остался ли он теперь?
  Только представив давнее мгновенье, вижу с крутого берега «школьной» речки майскую сочно-нежную зелень молодых заречных Тополей.
  А осенней порой ещё слышится щемящий, прощальный грай тех, кажется, нескончаемых грачиных стай, тоскливо хороводящих над родным селом.
  Обнаруживая в интернете отдельные заметки, тексты, факты, видео, фото Переволоцка, вообразив себя, эдаким «блудным сыном» и новоявленным краеведом, решил написать о своей родной стороне.
  Захотелось восстановить хотя бы для себя самого эпизодические события её существования на фоне истории всего Оренбургского края так, как я их узнал, увидел и запомнил.
  Попытаться породнить строгие исторические факты и события огромной страны со своими собственными воспоминаниями, представлениями и впечатлениями лет, прожитых в родном посёлке.
  А главное! Вспомнить и рассказать о родных, друзьях,знакомых и примечательных людях, которых я встретил в Переволоцке.
  Назвать имена….
  Признаюсь наивно! На самом деле верую, что назвав имя человека, даже давно ушедшего, я даю его образу новое пространство и бессмертное существование в настоящем времени.
  Не только на белом листе бумаги, либо на электронной странице ноутбука, но и во вполне реальном пространстве,которое существует в некой совершенно понятной для меня человеческой ноосфере духовной энергии Земли, в которой продолжают жить образы абсолютно всех людей. Во всяком случае, кого знал – точно, пока я подпитываю их всемогущей силой памяти.
  Кто молитвы читает – меня поймёт!
  Не претендуя на всеобъемлемость и непогрешимую достоверность написанного, тешу себя скромной надеждой, что собранные мною, насколько это было возможным, сведения о Переволоцке и его людях моего поколения могут пригодиться для тех, кто интересуется историей родного посёлка,повседневной жизнью, проблемами и заботами ушедших лет.
  Конечно, надо было бы «тщательнее», как подобает. Поработать в архивах, «поднять» для фактуры все старые подшивки «Переволоцкой правды», «Светлого пути» от начала их издания и до последних номеров, проанализировать собранный материал, выверить, но…
  Где я и где все эти подробности?
  И время! Время поджимает…
  И так уже все сроки пропустил…
  Поступил, признаюсь честно, проще, как доступнее –
пошёл от себя.
  На обложке книги картина художника Николая Ивановича Касаткина «Начало», которая в концентрированном образе отразила мои представления, эмоции и настрои, с которыми я писал эту книгу.
  Всколыхнул почти забытые, собственные университетские познания; почитал книги историков и краеведов, историко-публицистические альманахи и брошюры, выпущенные к юбилейным датам Переволоцка и Переволоцкого района. Взял что-то из своей книжки «Отец мой и мать»; воспользовался подсказками родных и близких, друзей, сведениями и фактами, размещенными в интернете известными и безымянными,
здравствующими и ушедшими в мир иной переволокчанами.
  Выше я поблагодарил и поклонился ИМ – чьими знаниями,
памятью, материалами и сведениями воспользовался.
  Отдельные карты, рисунки, фотографии взял из открытых источников. За фото детства, школьных и студенческих лет отдельная благодарность и поклон моим старшим братьям Петру Егоровичу и Виктору Егоровичу, школьному другу Александру Алексеевичу Позднякову, другу детства и всей жизни, моему названному брату Геннадию Петровичу Резепкину.
  Не обессудьте, что буду о многом рассказывать на своём
личном опыте жизни и откровениях о себе любимом. Прости,Господи!
  Так получается невольно и неизбежно, когда вспоминаешь о безвозвратно ушедшем времени и схлопнувшемся пространстве собственного детства, юности, да и бОльшей части жизни.Из опыта написания книги «Отец мой и мать», заранее прошу простить за возможные аберрации памяти и для кого-то,
может быть, противоречивые оценки и интерпретацию событий, фактов и героев очерков и воспоминаний о минувшем.
  Даже одинаковое видится порой по-разному.

СУЩЕСТВЕННЫЕ ШТРИХИ

  Кому интересно и важно!
  Географические координаты посёлка Переволоцкий Оренбургской области на глобусе Земли – 51 градус 52 минуты 43 секунды северной широты, 54 градуса 11 минут 18 секунд восточной долготы.
  В физико-географическом отношении Переволоцкий расположился в Верхнесамарском сыртово-холмистом районе Общесыртовско-Предуральской степной провинции.
  Относительно Оренбурга – областного центра, посёлок Переволоцкий находится
западнее в километрах шестидесяти пяти.
  При внушительных размерах Оренбургской области, раскинувшейся на более чем семисот шестидесяти километровую протяженность с запада на восток, мой посёлок детства относительно срединной параллели расположен ближе к центру.
  Административные определения поселения со времени его
основания: крепость, станица, село, рабочий посёлок, посёлок городского типа, снова посёлок.
  Переволоцк – именно так! Именем существительным, а не
официальным прилагательным его называют сами переволокчане. Именно переволокчане – только так! Всё-таки основа названия, я уверен, происходит от глагола «переволакивать», а не «переволачивать». Согласитесь, что второе слово
как-то неблагозвучно.
  Поглощение задорного и победно звучащего двоезвучия «кч» на безвольное, смиренное и одинокое «ч» – переволочане – нетерпимо и неприемлемо для меня! Ну, что это? Просто патриотико-филологическая капитуляция! Шучу!
  Однако приведу сведения, которые, посчитал, имеют отношение к моим рассуждениям.
  В книге «Мои скитания» замечательного журналиста-репортёра, писателя прошлого и позапрошлого века Владимира Алексеевича Гиляровского прочел следующую премудрость
народную.
  Жители вологодских лесов, где он родился, говорили
про свои дремучие места присказкой: «По волокам да болотам непроходимым медведи пешком ходят, а волки стаями волочатся».
  Жившие в тех лесах раскольники волоком называли лес,а лес они именовали брёвнами да досками. А по болотам они передвигались с помощью трехсаженных шестов, укладывая их с кочки на кочку и переползая, переволакиваясь по ним.
  Что-то в этом поименовании леса и способа передвижения по болоту медведей, волков и людей имеет отношение и к нашему переволоку. У нас-то люди тоже поначалу устраивали переволакивание по бревнышкам да по шестам.
  Может мои «изыскания», как говорится, за уши притянуты, но в такой особости названия, произношения имени собственного нашего посёлка, неоднозначности поименовании его жителей – этнохоронима – есть некая таинственность в смысловом словообразовании русского языка.
  Этимологически они, бесспорно, производны от функционального предназначения места расположения Переволоцка. Об этом впервые и авторитетно заявил ещё в 18 веке первый известный оренбургский краевед Петр Иванович Рычков:«Звание своё имеет от назначений тут пристани и переволоки на реку Яик».
  Что примечательно в данном определении!
  Первое! «От назначения тут пристани», то есть удобного места причаливания к берегу реки для последующего переволакивания чего-то – название самой пристани отсутствует.
  Второе! Рычков далее пишет: «от назначения тут» не только «пристани», но и способа преодоления сухопутного расстояния от этой пристани до рек Камыш-Самары и Яика и называет этот способ – «переволоки».
  Таким образом, никакой пристани-топонима с именем
собственным «Переволоки» здесь не было, потому что здесь не было и постоянных жителей – а именно! – русских людей до момента основания и строительства крепости Переволоцкой в первой половине ХVIII века.
  Русские казаки здесь по своей привольной молодецкой
надобности бывали временами, по меньшей мере, с середины XVI- го века – точно! А поскольку были тогда людьми речными, то использовали и пристань, и переволок по их прямому назначению – переходу-передвижению из Самары в Яик и обратно.
  Мало того, здешние торговые пути – сухопутные и речные
между среднеазиатскими ханствами и Волжской Булгарией,
переволок торговых судов и грузов из реки Самары в другую реку Камыш-Самару, впадающую в реку Яик, наверняка,существовали ещё со времён до монгольского периода Руси.
  Подобное местечко в речных системах России не уникально и оно не одно. Самое близкое от Переволоцка и самое известное! На Волге у основания Самарской Луки, там, где северный правый берег петли русла Волги с притоками вокруг Жигулёвских гор наиболее близок к его южному берегу. Но здесь
населённый пункт, действительно, получил название Переволоки. В Безенчукском район той же Самарской области есть ещё один посёлок Переволоки.
  Когда я вступал в Союз журналистов России, а это было во время службы в милиции, спросили, какой у меня будет творческий псевдоним? Для «конспирации» я назвался «Валерием Переволоцким» – лично для меня звучало очень ярко и содержательно!
  Один из авторитетных членов правления самарской организации Союза журналистов, посчитав, что я родом из местных Переволок, с ехидной снисходительностью (надо же «мента» подучить филологии) заметил: «Вообще-то, прилагательное
от Переволок – переволокский». На что я его легко остудил:
«А я не из Переволок, я – из Переволоцка, что в Оренбуржье! А рабочий посёлок Переволоцк – единственный и неповторимый в своём названии!»
  Правда, когда я о единственности названия Переволоцка поведал
Владимиру Андреевичу Чернову – однокласснику, а в недавнем прошлом многолетнему главе администрации родного посёлка, то он меня опроверг, заявив, что встречал это название посёлка однажды в своей поездке на юг.
  Возможно!
  Однако, сколько я ни пытался найти второй Переволоцк в России,
мне это не удалось. Но даже, если и есть второй!
  НАШ ПЕРЕВОЛОЦК – НЕПОВТОРИМЫЙ!
  А уж это не обсуждается!
  Приведу ещё один весьма характерный и важный для меня
лично момент, связанный с названием нашего посёлка.
  Каждый раз, когда я приезжаю на родную сторону, бываю непременно в Подгородней Покровке у Оренбурга, где живет со своей семьёй Александр Михайлович Резепкин – мой родной племянник.Он – выпускник 1997 года Переволоцкой средней школы № 1, кандидат юридических наук, автор нескольких книг по вопросам права, доцент Оренбургского института Московского государственного
юридического университета имени О.Е. Кутафина.
  Так вот! Параллельно улице, на которой живет Александр Михайлович, пролегает улица Переволоцкая!
  Она так названа благодаря ещё одному выдающемуся выпускнику Переволоцкой средней школы № 1 – Геннадию Петровичу Резепкину – моему другу детства и названному брату, бывшему много лет начальником управления юстиции Оренбургской области и председателем Оренбургского областного суда.
  Геннадий Петрович задумывал в одно время построить в Подгородней свой дом на улице, не имевшей тогда своего названия. Руководствуясь неподдельным чувством патриота-переволокчанина,пользуясь, конечно, своим высоким должностным положением и авторитетом, попросил администрацию посёлка назвать эту новую улицу –
Переволоцкой. Дом он на ней так и не построил.
  Не сложилось!
  А вот улица, к моему личному удовлетворению, теперь так и остаётся Переволоцкой! Каждый раз, проезжая по ней, испытываю эмоциональный и душевный подъём. Казалось бы, ну, что тут особенного – прочесть название улицы!
  НО!
  ОЩУТИТЬ В ДУШЕ НЕПОСТИЖИМОЕ, НИ С ЧЕМ НЕСРАВНИМОЕ ЧУВСТВО НЕРАЗРЫВНОГО РОДСТВА,
С ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ЕДИНСТВЕННЫМ И НЕПОВТОРИМЫМ НА ВСЕЙ ЗЕМЛЕ МЕСТОМ, ГДЕ МАМА ПОДАРИЛА ТЕБЕ ЖИЗНЬ, ТЫ ПОЯВИЛСЯ, УВИДЕЛ И ПОЛЮБИЛ ВЕСЬ ЭТОТ БЕЛЫЙ СВЕТ!

КОГДА ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ

  Если заглянуть, далеко-далёко в глубь веков, то на территории нынешней Оренбургской области обнаружатся те же величественные бескрайние всхолмлённые степные просторы, что и сегодня.
  Для меня лично, такими вечными пространствами, выражающими самую суть оренбургских пределов, являются открывающиеся почти безбрежные завораживающие горизонты, очерченные взглядом с Адамовой горы у села Власовки либо с Трушкиной горы над селом Адамовкой.
  На одну из них я непременно поднимаюсь попутно, если удаётся посетить могилы моих предков – деда Антона Ивановича, бабушки Зинаиды Никитичны и прадеда Ивана Герасимовича Корниенко – кстати, ровесника Льва Николаевича Толстого, но прожившего сверх писательских до 103 лет.
  Лежат мои предки недалече от тех вершин на островке едва сохранившегося кладбища посреди распаханного поля на месте несуществующей ныне деревни Ольшанки.
  Оренбургские пространства в их необъятности и непостижимой сути с едва
заметными фигурками людей на ленточке пыльной дороги, огромными парящими степными орлами в небесах попытался выразить в 1893 году большой русский художник Аполлинарий Васнецов, написав картину, которую назвал вполне буднично «Оренбургские степи».
  Между тем, наши степи являются частью другой Степи – буквально планетарной огромности и великости, поскольку степное Оренбужье своей северной конфигурацией границы, «приобняв» отроги Уральского хребта, располагается на северной границе исторически легендарной и грандиозной по территории евроазийской Великой Степи.
Она простирается от Карпатских гор и берегов Днепра на западе до Амура на востоке, от лесов европейской части России, Уральских гор и сибирской тайги на севере до хребтов Кавказа, Алтая, пустынь Средней Азии и Гоби на юге.
  После окончания последнего оледенения Земли, а это 10–12 тысяч лет назад, жизнь на просторах Великой Степи многие века и тысячелетия диктовалась глобальными приливами и отливами климатических колебаний.
  В годы увлажнения климата племена в основном скотоводческой группы народов и этносов Востока разрастались, богатели, становились сильными и дерзкими, устраивали переселения в другие места обитания, совершали набеги и завоевания других народов, а то и государств.
  Но как только климат становился засушливей, тучный травы иссыхали, мелели реки, и иссякали водные источники – начинался падёж скота. Доселе богатые и сильные племенные союзы и образования кочевников распадались, мельчали, сливались с другими этносами, вымирали, а то и исчезали почти бесследно под военными ударами более удачливых соперников-соседей.
  На этих территориях прошли грандиозные по своим последствиям этнические процессы. Рождались, развивались,крепли, а потом исчезали народы, государства и цивилизации.
  В конце прошлого века на юге Челябинской области, то есть на территории всё той же Великой Степи, археологами был обнаружен комплекс бронзового века – остатки древнего города,который получил название Аркаим.
  В течение последующих лет исследователи выявили здесь,а также на северо-востоке Оренбургской области следы несколько десятков подобных городов. Территория их скопления получила название «Страна городов».
  Как показали исследования, эти города являются частью огромной древней, так называемой Синташтинской культуры – современницы шумерской и древнеегипетской цивилизаций, а им не менее 4–5-ти тысяч лет, то есть они – ровесники и Древней Греции, и Китая. Здесь обнаружены остатки древних колесниц, которые впервые были найдены в раскопах Древнего Египта.
  Если сказать прямо:
– Рядом с нами находиться территория, являвшаяся в прошлом со своим населением одной из древнейших колыбелей человеческой цивилизации и культуры на Земле.
  Внешний облик людей, живших здесь тогда, воспроизведённый по черепам, говорит об их принадлежности к индоевропейской, индоарийской языковой группе народов. По
вероисповеданию они, вероятно, были солнцепоклонниками.Некоторым исследователям это позволило сделать предположение о том, что они являются предками древних персов и нынешних иранцев.
  В последние века до нашей эры и в первые века новых христианских времён на территории нынешней Оренбургской области оставили следы своих культур и завоеваний скифы,сарматы, савроматы, аланы, роксоланы, гунны.
  В четвертом-седьмом столетиях уже нашей эры территория области была ареной Великого переселения народов с Востока на Запад.
  В X-ом веке русский князь – славянский Александр Македонский - Святослав разгромил всесильный и могущественный Хазарский каганат, столица которого Итиль находилась в низовьях Волги, а территория современного Оренбуржья входила в его состав. Помощь Святославу оказали печенеги – дерзкие степняки,которые в скором времени, подкупленные Византией, считавшей Святослава опаснейшим и дерзким врагом, подстерегли дружину Святослава на днепровских порогах и погубили её
вместе с князем.
  Русичи пытались мириться со степняками, которые волнами накатывались на Русь из глубин Великой степи.
  Печенегов сменили половцы, с которыми русичи то воевали, то дружили и даже, порой, стояли плечом к плечу в боях с врагами.
  И так на протяжении многих веков.
  Князья и цари Древней Киевской, Московской Руси, Императорской России вплоть до середины XIX-го века должны были быть всегда настороже: то пытаясь дружить, то предлагая покровительство, то вступая в конфликты, испытывая вооруженные нападения, разбои и разорения со стороны строптивых и воинственных южных и юго-восточных соседей из Великой Степи, пока они добровольно, либо силой оружия не
вошли в состав России.
  Почти через 300 лет после Святослава хан Батый и темники Чингизхана, наверняка вели свои полчища на Русь и далее на Запад через оренбургские земли.
  С середины XIII-го века после завоевания Руси монголо-татарами над этой местностью простиралась владыческая длань Золотой орды, а могущественный темник Ногай из рода мангыт образовал здесь свою собственную Ногайскую орду,
враждовавшую временами с Золотой. Столица ногаев - город Сарайчик располагалась в низовьях реки Яик в районе современного города Уральска.
  В последнее десятилетие XIV-го века, когда великий среднеазиатский завоеватель Тимур (Тамерлан, Железный Хромец) двинул свою 200-тысячную армию для разгрома хана Тохтамыша – владыку Золотой Орды, до места сражения в междуречье Кондурчи и Сока в нынешней Самарской области,путь его тоже пролёг по территории Оренбуржья.
  В июне 1391 года разведывательные отряды Тимура, прошедшие вдоль берегов реки Самары на запад, наткнулись на обширные и густые леса, вероятно, в районе нынешнего Бузулукского бора.
  Тимур, следовавший с основными силами от Губерлинских гор по реке Яику, а потом, переправившись через Сакмару, по правому берегу реки Самары, получив известие об опасностях, возможно подстерегающих его в гибельных лесах, резко
повернул свои полчища на север именно в районе современных поселков Переволоцкий и Донецкое.
  Почти через сто девяносто лет через эту территорию прокладывал свои пути во владения промышленников Строгановых в Приуралье, а потом уже и в Сибирь (Шибирь – как её называли тогда) донской казак Ермак Тимофеевич, попутно разгромивший на Яике столицу ногаев город Сарайчик. После этого правители Ногайской орды признали над собой влияние и власть Ивана IV Грозного. А верховный князь ногаев Нурадин Измаил стал называть Грозного государем и просил русского царя поставить города-крепости на речных «перелазах».
  Может быть раньше, но именно с этого времени точно,в разветвлённых речных системах Волги, Дона, Самары,Иргиза и Яика появились «баловни» – вольные казацкие ватаги, основным источником пополнения которых были беглые русские люди из крестьян и посадских людей городов Руси.
  Первоначально было их относительно численности местных народностей и этносов совсем немного. Может, всего несколько сотен или тысяча-две. Соперничать с ногаями,а позднее и с калмыками на степных просторах они не могли.
  Вольный казак в то время был человеком речным!
  На своих судёнышках: чайках, стругах, челнах, ушкуях, каюках казаки, пользуясь волоками, переволоками и «перелазами» для перехода из одной реки в другую, были стремительны и неуловимы на воде. Они были дерзки и отчаянны.
  Их поселения представляли собой разбойничьи стоянки-городки на островах и плавнях. Свои курени они строили в виде полуземлянок либо рубили деревянные дома на сваях.
  Когда зимой из-за замерзшей реки возникала опасность нападения на городки ногайских отрядов, казаки рубили вокруг своего острова широкие полыньи-проруби, а из глыб вырубленного льда намораживали надолбы и своеобразные «ежи», непроходимые для ногайской конницы.
  Волго-яицкие казаки жён себе, если удавалось, чаще всего приводили из русских земель, но добывали и отбивая невольниц, во время нападений на караваны среднеазиатских купцов, набегов на поселения поволжских народностей, на улусы ногаев,калмыков, киргизо-кайсацких племён.
  С течением времени казачество формировало и создавало традиционные, передававшиеся детям, внукам и правнукам  правила организации, управления,  взаимоотношения в своей собственной среде и с местным населением, вырабатывая способы и особенности хозяйствования на прилегающих к рекам территориях.
  Несмотря на все свои неограниченные, на первый взгляд, вольности, они крепили свое воинственное единство, осуществляли и развивали свою жизнедеятельность, прежде всего, на основе православной традиции и веры. Нередко среди них оказывались и священники, которые окормляли непослушный и буйный народ, тем не менее, хранивший и оберегавший свою верность и любовь к Руси и царю-батюшке.
  Трудная жизнь воспитывала не только стойкие и крепкие людские характеры, но отчасти и особый физический тип человека. Не умершие в детстве казачьи детишки, в последующей взрослой жизни были стойки к хворобам и болезням.
  С окружающей природой они строили особые отношения. Главной их основой жизни и объектом поклонения была,конечно, река, а на которой они жили. По окрасу воды, течению и звучанию водяных струй они понимали, где омут, а где перекат, либо отмель. По рыбным играм определяли, прольётся ли дождь, либо задует свирепый северный ветрило.Река давала пропитание. Казаки умели не только грабить.
Они промышляли бобра и выдру, ловили белугу, осетра, стерлядь, сома, судака и щуку.
  Они умели определять часы дневные по расположению солнца на небесном своде да по цветению степных растений,а ночные – по движению луны, месяца и звёздам.
  Устраивая засады, либо находясь в дозоре, могли подавать
друг другу сигналы огнём и дымом, птичьим посвистом и криком, волчьим воем и звукоподражаниями других животных.
  Спасаясь и подстерегая, умели зарываться в землю, в песок,
в снег, дышать из-под воды, не замёрзнуть в свирепые зимние морозы и спасаться от промозглых степных ветров.
  Способны были ладить себе оружие степняков – луки и стрелы, метко стрелять из него. При этом они уверено и лихо сражались саблей, бердышом, пикой, а то и косой, нагайкой,кистенём, дубиной, наконец! Конечно, добывали себе и огнестрельное оружие: пищали и рушницы, а когда удавалось,то какие-никакие и пушчонки скрадывали и отбивали у охранения купеческих торговых караванов.
  Они буквально «трясли» торговые и посольские, речные и сухопутные караваны, следовавшие по рекам и дорогам из среднеазиатских ханств на Русь и обратно, устраивали дерзкие набеги на кочевья ногаев, чьи мурзы-правители жаловались Москве на бесчинства казачьих ватаг и просили царя прогнать их с Волги и Яика.
Боярская Дума наказывала атаманам «на улусы не ходить»,но вместе с тем, использовала казаков для усмирения и как щит от строптивых восточных степных соседей, которые время от времени устраивали набеги на украйны Руси. В оплату
воинских трудов Русь подкармливала казаков, посылая хлеб,оружие, зелье (порох), одежду. Делала это даже в трудные годы Ливонской войны(1558–1583гг.).
  Именно с тех времён стали известны в народе имена знаменитых и легендарных казачьих атаманов Ермака Тимофеевича, Ивана Васильевича Кольцо, Богдана Борбоши, Матвея Мещеряка, Саввы Болдыря, Никиты Пана. Со временем, простой люд легендезировал их имена и посчитал народными героями-заступниками. Именно поэтому народ сочинял о них песни и народные сказания, их именами названы участки рек,
горы, холмы, рощи. Так в городе Самаре в настоящее время существует Барбошина поляна. В Жигулях расположено село Ермаково и Ермаковский курган. В стародавние времена у Самары существовала Болдыревская слобода.
   После основания на Волге крепости Самары в 1586  году воевода – князь Григорий Засекин предложил казакам перейти на государеву службу и присягнуть царю, войти в подчинение воеводам, а тех, кто не захотел отказаться от вольной жизни,выпроводил, выдавил на реку Яик с их основной базы – Самарского урочища на Волге.
  На острове Кош-Яик, примерно, у впадения в Яик реки Илек был за одно лето выстроен вольными казаками укреплённый деревянными стенами Яицкий городок.
Ногайские мурзы восприняли появление городка как смертельную угрозу для себя и своей власти, а казаков как соперников, которые могут стать хозяевами всего степного Заволжья и Южного Предуралья.
  Уже к осени того же 1586 года ногайское войско во главе
с ханом Урусом подступило к городку. У ногаев кроме конницы, вооруженной холодным оружием, луками и стрелами,имелся отряд в двести человек с «рушницами» – огнестрельными ружьями.
  Казаки, выдержав длительную осаду, с попытками ногаев сжечь деревянные стены городка, устроили дерзкую вылазку и разгромили передовой отряд ногаев, захватив «рушницы».
  Пользуясь растерянностью противника и осенней распутицей, казаки разгромили и основные конные силы Уруса.
  Известный советский историк, профессор Скрынников Р.Г.писал: «Поражение Уруса на Яике имело такое же значение для судеб Южного Предуралья, как разгром Кучума для судеб Западной Сибири». А самарский историк, профессор Эдуард Дубман сделал следующий вывод: «Вольное казачество, таким образом, утвердилось на реке Яике и заложило тогда основы будущего Уральского казачьего войска».
  После нескольких катастрофических весенних паводковых затоплений острова Кош-Яика и Яицкого городка, он как столица нового казачьего края был перенесён ниже по течению в район тогдашнего ногайского Сарайчика и нынешнего Уральска. Именно здесь у казаков наладилось особое жизнедеятельное рыболовецкое хозяйство, которое позволило в одно время даже присылать рыбин царских вкусов и чёрную икру
к государеву столу.
  С яицкими казаками налаживали торговые связи в первую очередь предприимчивые самарские люди. Не только водным путём летом, но даже и зимой по замершей Самаре на Яик шли санные обозы с хлебом, оружием, зельем, одеждой. Возвращались обозы с солью, яицкой рыбой, чёрной икрой, товарами лихой добычи казаков.
  С наступлением летней навигации самарские бедняки нанимались на суда и лодки, впрягались в бурлацкие лямки.Другие горожане устраивали на подходящих местах берегов водного пути харчевни-шалаши, предлагая всякую продовольственную снедь, квас, пиво, медовуху.
  Однако ещё долго на протяжение более чем полутора веков территория нынешнего Оренбуржья, южного Предуралья,номинально принадлежавшая Московской Руси, а потом Российской империи, в действительности представляла собой довольно пустынную, не исследованную и не освоенную русским человеком землю.
На степных просторах Оренбуржья по-прежнему неторопливо кочевали со своими стадами с пастбища на пастбище скотоводческие улусы сначала ногаев и калмыков, а потом киргизов и казахов, пригоняя по осени на продажу, к крепостям Волжской линии укреплений Руси откормленные стада
овец, коней, верблюдов.
  Соборное Уложение 1649  года, отменившее Юрьев день,когда за неделю до него и неделю после него крепостные крестьяне могли перейти от одного помещика к другому, о чём горько сетовала горемычной крестьянской судьбы пословица: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» – в действительности,стало актом дальнейшего ужесточения процесса закабаления и закрепощения крестьянства.
  Усиление государственного гнёта, бесчинства боярства и воевод вызывало массовое бегство из центральных районов страны русских крестьян, холопьев и посадских людей,в первую очередь, на Дон и Волгу. В результате, здесь возник переизбыток недовольных масс людей и казачества, что стало одной из главных причин вспыхнувшего на волжских берегах в 1670–1671 годах всенародного восстания, возглавляемого легендарным человеком и народным воителем, донским казаком Степаном Тимофеевичем Разиным, которого Александр Сергеевич Пушкин называл главным поэтическим лицом русской истории. Народом русским сочинено, передавалось
из поколения в поколение, пелось и рассказывалось о Разине несколько сот легенд, былин и песен. Считается, что песне «Сон Стеньки Разина» или «Ой, то не вечер, то не вечер…» не менее трёхсот лет.
  На берегах рек Яика и Самары это восстание в те давние годы не вызвало, вероятно, массового отклика на призывы Разина присоединиться к нему из-за малочисленности здесь вольного казачества и отсутствие крупных поселений русских людей.
  Разительно картина изменится только через сто лет, когда прияицкие и присамарские крепости и поселения станут начальной и основной базой нового могучего и самого крупного народного восстания за всю историю России – восстания
Емельяна Тимофеевича Пугачева.


СТРОИТЕЛЬСТВО
ПЕРЕВОЛОЦКОЙ КРЕПОСТИ

  После завоеваний и побед Петра 1 на западе для Российской империи настала очередь заниматься юго-восточными делами – освоением территорий южнее Уральских гор.
  Путь, соединявший центральную Россию со Средней Азией, шёл через город-крепость Самару, по реке Самаре до её верховий, затем до среднего течения реки Яик и уже по нему далее на восток либо на юг.
  Освоив этот путь, разместив воинские поселения, Россия получала огромные возможности для быстрого и широкого освоения этого необжитого для себя края и обеспечения безопасного следования русского купечества в среднеазиатские ханства, города Хиву, Бухару, Самарканд, а затем и в Индию.
  Императрица Анна Иоанновна в 1734  году направила
в Заволжье инициативного и энергичного Ивана Кирилловича Кириллова, который при Петре 1 выбился из простонародья – семьи подьячего (мелкий писарь) в обер–секретари Сената и получил за свои заслуги перед Отечеством потомственное дворянство.
  Первоначальное освоение Южного Предуралья Кириллов начал, двинувшись с экспедицией из Уфы в верховья реки Яик, основав в 1735 году на реке Орь у слияния с Яиком город Оренбург, который должен был стать новым крупным региональным и военным центром Российской империи.
  Окончательный проект освоения Оренбургского края был утвержден императрицей в 1736 году, а его автор И.К. Кириллов, добивавшийся не один год осуществления намеченного им же плана, был назначен командиром Оренбургской комиссии, которая и должна была осуществить данный проект.
  Временным центром заселяемого Оренбургского края Кириллов избрал город-крепость Самару.
  Комиссия насчитывала около сотни различных военных и гражданских специалистов.
Офицеры-бомбардиры, казаки и солдаты, судостроители и лоцманы, врачи, строители и геологи, картографы и геодезисты направлялись для проведения картографических, геодезических, геологических исследований и работ, возведения фортификационных сооружений и укреплений.
  В целом, для военно-цивилизационного освоения Самаро-Заволжско-Южно-Уральской степи – территории по реке Самаре, среднему и верхнему Яику.
  В течение последующих нескольких лет по распоряжению
И.К.Кириллова по берегам реки Самары через каждые 30–40 верст были основаны крепости, так называемой Самарской линии укреплений для защиты от степных набегов кочевников и охраны торговых путей со Средней Азией.
  Руководителем строительства крепостей Кириллов назначает сродственника – мужа своей дочери флотского поручика Бахметьева Петра Степановича. Его – армейского майора, в конце 1735 года переводят в состав экспедиции в качестве флотского офицера, так как по планам экспедиции предполагалось строительство русской флотилии на Аральском море.
  Являясь одним из заместителей И.К. Кирилова, он построил в Уфе речные суда и спустился с командой по рекам Белая,Кама, Волга к городу-крепости Самаре.
  Затем уже в 1736 году со снаряжением, отрядом казаков и солдат отправляется вверх по течению реки Самары. По её берегам он разметил и заложил крепости: Красносамарскую, Борскую, Бузулукскую, редут Погроменский, Тоцкую, Сорочинскую, Новосергиевскую, Переволоцкую крепости.
  Первоначально, по распоряжению И.К. Кириллова крепости должны были возводиться преимущественно на правом берегу реки, чтобы в случае нападения с азиатских направлений противник встречал перед собою водную преграду. Однако, ориентируясь на местности, казаки и солдаты устраивали крепостные сооружения, которые состояли, как правило, из сторожевой башни, вырытого рва и частокола-забора, на левом берегу, как более подходящем для укреплений.
  Правый берег Самары, начиная со среднего течения реки,представлял собой возвышенности – «шишки» Общего Сырта, как раз,неподходящие для возведения поселений и крепостных сооружений.
  Переволоцкая крепость была размечена и построена одной из последних в этой серии – в 1737–38 годах.
  Относительно реки она была выстроена также на левом берегу водораздела, однако, высоком над рекой в этом месте,в отличие от предыдущих, в основном, низовых крепостей.
  Здесь река Самара «вгрызалась» в водораздел левого песчанно-глинистого берега, оставив до настоящего времени в районе Переволоцка несколько довольно крутых береговых обрывов от полутора до восьми метров высотой.
  Первый высокий обрывистый берег находится у старого кладбища («могилок») Переволоцка, кстати, здесь же у подножия обрыва существовало долгое время производство кирпича-сырца из природно-естественного
смешения его компонентов: песка и глины.
  В этом месте река поворачивала и вдоль обрыва краем села устремлялась
на север. В настоящее время русло отведено от обрыва на сотню-другую метров. В старом месте поворота на север Самарка ещё в начале 60-тых годов ХХ-го века закручивала порой такие омута, что в них мог легко утонуть взрослый человек. Такие несчастья тогда редко, но случались. В весенние паводки происходили подмывы и обрушения глиняных склонов, один из которых унёс жизнь маленькой девочки. Это
место пользовалось недоброй славой ещё и из-за того, что паводковые воды рушили склоны обрывов со старыми могилами времён основания крепости.
  Примерно через восемьсот метров река делает поворот на запад. Именно в этом месте в конце улицы Советской издавна существовал мост через реку. Старый деревянный мост держался на пяти главных опорах. Был ажурно красив по своему
внешнему виду, высок над рекой, выстроен – с расчётом на долгий срок и на бурные паводковые воды с ледоходом – из мощных брёвен, скреплённых длинными болтами толщиной в палец взрослого человека с громадными гайками и квадратными массивными шайбами. Выше по течению в метрах двадцати перед тремя центральными опорами моста
высились из воды три «быка-ледореза» – сооружения, выстроенные острым углом треугольника навстречу течению так, чтобы во время паводка наплывавшие льдины наползали на них и под собственной тяжестью раскалывались на более мелкие осколки. Судя по конструкции, построен мост в конце XIX-го века либо в самом начале XX-го.
Далее река делала поворот на северо-запад и вновь, повернув, примерно, через полукилометр на юг, упиралась в высокий берег в районе начала современной улицы им. Малышева(бывшей Первомайской). Этот отрезок во времена моего детства назывался «клубная речка», поскольку в метрах двухстах
от берега располагалось здание районного Дома культуры – клуба. Здесь через овраг впадали в реку весенние и дождевые воды, собиравшиеся с территории площади перед зданием универмага и современного торгового центра «Магнит».
  Река продолжала формировать обрывистый склон до небольшого поворота на север, а затем вновь на запад с оставлением в районе берега у Переволоцкой средней школы № 1(«школьная речка») небольшого и довольно крутого, но безобрывистого схода к самой воде. В зимнее время в этом месте на льду замерзшей реки были традиционные «старты-финиши» всех соревнований по лыжным гонкам, а сам склон был местом катания всей окрестной детворы на лыжах и санках.
  В настоящее время этот сход смыть рекой из-за искусственно спрямленного в середине 60-тых годов прошлого столетия её русла для предупреждения дальнейшего разрушения и обрушения вместе с домами берега-обрыва у «клубной речки.
  Продолжая следовать на северо-запад, река вымывала обрывистый берег
до водокачки («речка у водокачки») в районе окончания улицы Комсомольской.
  Вероятно, в стародавние времена, когда река была значительно более полноводной, особенно в весенние разливы, она и далее точила обрывы у современного Переволоцка («новостроечная речка»), но к настоящему времени они превратились в пологие склоны, а река отступила в середину своей долины.
  Переволоцкая крепость в этом высоком месте левого берега реки, оказалась расположенной наиболее близко к самому узкому перешейку водораздела рек – притоков Волги и Яика. Именно поэтому здесь был устроен пункт перевалок снаряжения экспедиции Кириллова из реки Самары до реки Камыш-Самары, впадающей в Яик, для дальнейшего следования по нему как в восточном направлении, так и на юг.
  Если строже и точнее утверждать, то руководителем строительства Переволоцка как крепости, можно по праву считать одного из самых просвещённых людей своего времени, ученого-энциклопедиста, действительного тайного советника Василия Никитовича Татищева.
  Выдающийся российский инженер-артиллерист, первый российский историк, географ, экономист и государственный деятель, основатель Ставрополя (ныне Тольятти), Екатеринбурга и Перми. Его называли «отцом русской истории»,поскольку, именно он был автором первого капитального труда по русской истории — «Истории Российской», над которой он начал работать в Самаре во время руководства Оренбургской комиссией.
  Татищев возглавил её 15 мая 1737 года и продолжил работу по достижению целей и выполнению задач, поставленных И.К. Кириллову императрицей Анной Иоанновной. Сам же Иван Кириллович Кириллов месяцем ранее скончался в Самаре от туберкулёза.
  Кроме возведения в 1738 году Переволоцкой крепости
В.Н. Татищев расширил до крепости укрепление Караульное,основанное в 1736 году И.К. Кирилловым у впадения реки Камыш-Самары в реку Яик и назвал её своим именем – Татищево – Татищевской крепостью, что вызвало острую непримиримую ревность у некоторых других высокопоставленных участников Оренбургской комиссии.
  В Татищево были сооружены: земляной защитный вал со
рвом, бревенчатые стены, раскаты-башни – места для пушечной батареи, склады с амуницией, провиантом, артиллерийскими запасами. Эта крепость считалась главной крепостью Яицкой дистанции водного пути, так как контролировала путь как вверх по течению Яика, так и вниз, оставаясь одновременно узловым пунктом речного пути из Самары в Оренбург.
Василий Никитович сам руководил укреплением крепостных сооружений, как в Татищеве, так и в крепости Переволоцкой, как двух опорных пунктов водно-сухопутного пути из Волги в Яик.
  Однако деятельность В.Н. Татищева в Оренбургском крае продлилась недолго. Его – энергичного, инициативного управленца на всех государственных постах, на которых ему пришлось служить, вследствие навета и обвинения в злоупотреблениях властью, неисполнительности и взятках – подвергли опале. Вероятно, отчасти сказалась и та самая ревность,неприязнь и зависть, вызванные переименованием Караульного в Татищево.
  Василий Никитович был отстранен от руководства, в марте 1739 года вызван в Санкт-Петербург, где была устроена специальная комиссия для рассмотрения жалоб на него. Можно, конечно, допустить, что в этих нападках была какая-то доля истины, но основной причиной отстранения Татищева было его «самостояние», а говоря проще, пресечение несколькими годами ранее воровства на Уральских заводах и отказе в даче взяток Бирону – всемогущему фавориту императрицы Анны Иоанновны.
  Комиссия подвергла Татищева аресту в Петропавловской крепости и в сентябре 1740 года приговорила к лишению всех чинов и званий.
  Приговор, однако, не был исполнен. Татищев подписал,выражаясь по-современному, «соглашение со следствием» и взамен наказания Василий Никитович был отправлен «на
исправление». Командовать Астраханской комиссией на далёкие южные границы империи, то есть, на такую же должность,от которой его отстранили.
  Вступившая вскоре на престол Елизавета Петровна помиловала В.Н. Татищева с возвращением всех привилегий, наград и заслуг. Правда, его детище – сочинение «История Российская» была издана только через 18 лет после его смерти уже
при Екатерине II в 1768 году.
  В целом удачно сложилась судьба непосредственного основателя Переволоцкой – П.С. Бахметьева. Однако, сразу после смерти И.К. Кирилова он был так же несправедливо обвинен в казнокрадстве. Но, вскоре после снятия обвинений,в том же 1738 году переведён в Оренбургский драгунский полк с присвоением воинского звания подполковника, а следом он был назначен воеводой Исетской провинции – территорией,населённой зауральскими башкирами, и соответствующей,примерно, территории современной Челябинской области.
  После успешного воеводства с конца 1744 года он – полковник и командир Оренбургского драгунского полка. В дальнейшем являлся одним из верных сподвижников первого губернатора Оренбуржья И.И. Неплюева. Закончил воинскую службу в звании генерал-майора.
  После В.Н.Татищева в течение следующих трёх лет наблюдалась последовательная смена трёх командиров Оренбургской комиссии, которые не очень удачно занимались вопросами усмирения волнений и примирения с башкирскими улусами.
  27 мая 1742 году новый командир Оренбургской комиссии действительный тайный советник, дипломат, адмирал Иван Иванович Неплюев прибывает в Самару и в начале июня вступает в должность.
  Неплюев И.И. был человеком не только с блестящим образованием, но и с большим профессиональным опытом государственной службы.
  К примеру, историки указывают, что в 1720 году И.И. Неплюева, прибывшего из-за границы после учёбы в Венеции и участия в её войне с Турцией, экзаменуют в присутствии самого Петра Великого. Государь, убедившись в неординарных знаниях, в военном опыте 27-летнего И.И. Неплюева, назначает его, находившегося в чине поручика морского галерного флота, главным командиром над всеми судами, которые в то время строились в Петербурге. Это было время завершающего этапа Северной
войны. Именно тогда, именно силами морского флота России была окончательно разбита и побеждена Швеция.
  Пётр 1 не ошибся в своём выборе. В дальнейшем И.И.Неплюев проявил себя выдающимся управленцем Российской империи, верным последователем и продолжателем дела Петра Великого.
  Долгое время был послом России в Турции. В 1740 году, будучи киевским губернатором и главным командиром Малороссии участвовал в разграничении земель между Турцией и Россией.
  В 1741 году по навету, которые нередко случались с особо талантливыми управленцами Российской империи в периоды смены царствующих особ, он был лишен всех званий и наград, однако, убедившись в его невиновности, вступившая на престол Елизавета Петровна, назначила его командиром в оренбургские пределы.
  В 1758 году Неплюев подал в отставку, однако через два года вновь был призван на государеву службу и назначен сенатором и конференц-министром – в современном понимании премьер-министром.
  Пользовался большим доверием Екатерины Великой, она вела с ним личную переписку, оставляла его «главным на государевом хозяйстве», когда покидала столицу, даже вверяла ему заботы о наследнике престола.
  Однако вернёмся к началу его руководства Оренбургским краем.
  Через месяц после вступления в должность и оценки надёжности военно-оборонительной укреплённости и безопасности вверенной территории 30 июля 1742 года в крепости Переволоцкой И.И. Неплюев созывает Военный совет, на котором было решено в дополнение к Самарской линии крепостей, возвести укрепления по реке Сакмаре, разместив в них драгунский полк.
  Во исполнение решения построены крепости Пречистенская, Воздвиженская и Ильинская. Всего в течение 16 лет правления И.И. Неплюевым будет основано и построено около 70 крепостей по рекам Оренбуржья и Южного Урала в целом.
А крепость Оренбург за годы его правления стала крупнейшей среди всех подобных крепостей, возведённая к тому же в кратчайшие сроки.
  Определив расположение Оренбурга как неудачное, из-за нескольких катастрофических подтоплений города-крепости в период весенних паводков на Яике, И.И. Неплюев в 1743 году принимает решение перенести крепость-город на место впадения в Яик реки Сакмары, то есть именно он определил окончательное современное местоположение Оренбурга. Новый город-крепость оказался в центре огромной территории края. Прежний же Оренбург был назван крепостью Орскою .
По прошению И.И.Неплюева Оренбургская комиссия в 1744 году была переименована императрицей Елизаветой в губернию с подчинением поистине необъятной территории.
  К Оренбургской губернии были причислены города: Оренбург, Уфа,
Бирск, Мензелинск, Самара, Оса, Табынск.
  Ведомству Оренбургского губернатора подчинены все крепости бывшей Оренбургской комиссии, Уфимская провинция, Исетская провинция с зауральскими башкирами.
  Его же ведению подлежали все вопросы, связанные со
взаимодействием с кочевыми улусами киргиз-кайсацкого народа и все вопросы пограничных дел. А это, практически,все территории сегодняшнего Среднего Заволжья, Башкирия, весь Южный Урал и часть нынешнего северо-западного
Казахстана.
Управление краем было перенесено И.И. Неплюевым из Самары в Оренбург. В трёх верстах от Оренбурга был заложен и построен Меновой двор – своеобразный ярмарочно-базарный городок-крепость для совершения торговых,таможенных операций российского купечества с городами:Бухарой, Самаркандом, Хивой и другими среднеазиатскими городами-государствами.
  А «развенчанная» Самара ещё на сто с лишним лет продолжила свои «мытарства», которые начались для неё в начале 18-го века. Тогда город входил в Казанскую губернию. В 1719 году «перебрасывают» в Астраханскую, затем в Симбирскую, следом вместе с Симбирском попадает вновь в Казанскую. Побыв около 10 лет номинально столицей Оренбургской комиссии, переходит в категорию уездного города. В 1764 году и вовсе теряет статус уездного города и приписывается к Сызранскому уезду Казанской губернии. В 1780 году статус уезда возвращается и приписывается к Симбирской губернии.
  Однако выгодное географическое положение территорий,прилегающих к Самаре, способствовали тому, что к середине 19-го века здесь получили развитие свыше сотни различных промыслов: многочисленные мельницы, маслобойки, крупорушки, салотопенные, воскобойные, кожевенные заводы. Росла численность населения. У крестьян получили распространение «отхожие» промыслы, особенно извозы.
  Главными товарами перевозок с той же Оренбургской губернии были соль, зерновые хлеба, балыки, сушённая рыба,пушнина и кожи. Самара превращается в крупный экономический центр всего Поволжья.
  В результате столь бурного экономического развития, Указом Николая I с 1 января 1851 образована Самарская губерния.
  В числе прочих в состав губернии вошли 3 уезда Оренбургской губернии: Бугульминский, Бугурусланский, Бузулукский.
  Уже в советское время с 1920 по 1925 год город Оренбург будет столицей Киргизо-Казахстанской АССР, в 1929 году губерния войдёт в состав Средне-Волжской области, а затем в Средневолжский край с центром в Самаре. В край вошли бывшие территории Саратовской, Ульяновской, Пензенской, Оренбургской губерний.
Через несколько лет руководство страны пересмотрело
целесообразность решения о создание подобных огромных территориальных образований.
  В 1934 году из края выделяется и вновь становится самостоятельной Оренбургская область с 19 районами, в том числе Бугурусланским и Бузулукским, а Бугульминский район ещё в 1924 году «ушёл» в Татарию.
  Но почти столетнее пребывание двух городов и уездов-районов в Самарском крае не осталось бесследным.
  В студенческие годы, а это 1972–77 годы, я довольно
часто ездил в Переволоцк в «общем» вагоне «дачного» поезда «Куйбышев-Оренбург». Останавливался он, как говорили, «на каждом столбе» и всегда был «набит битиком», особенно в пред и после праздничные дни.
  Каждый раз наблюдалась такая картина. До узловой станции Кинель от Куйбышева часто ходили электрички, и местный народ не ездил на «дачном». Затем до границы с Оренбургской областью были только разъезды и три станции: Богатое, Заливная и Неприк. Выходили на разъездах редко. На станциях народу выходило поболее, но тоже не сказать, чтоб много, поскольку в Куйбышевской области тогда было очень
хорошее автобусное сообщение с абсолютно всеми населёнными пунктами. Когда же поезд приходил в Бузулук, вагоны почти пустели.
Но с Бузулука – те же вагоны поезда начинали заполняться людьми со всех разъездов и станций до Оренбурга. Следуя в обратном направлении, с Оренбурга – наблюдалась противоположная картина.
  Складывалось такое впечатление, что пассажиры поезда – жители города Бузулука делились на две части. Одна часть тяготела к Куйбышеву, другая – к Оренбургу.
В те же годы встречал в Куйбышеве неоднократно студентов-бугурусланцев. Связь жителей двух оренбургских городов с Самарой остаётся тесной и до настоящего времени. А до недавнего времени между Самарой и Бузулуком ходил небольшой пассажирский поезд, типа электрички, «Самара-Бузулук» и обратно.
  Однако вернёмся в 1744 год.
  В то время через Переволоцкую крепость проходил один
из самых оживленных торговых путей, связывающий Европу с Азией. Кроме формирования постепенно более востребованного сухопутного пути вдоль реки (отрезок сухопутного пути от Оренбурга до Самары Кириллов первоначально называл «московской дорогой»), в течение ещё нескольких десятилетий он шел по Волге, по реке Самаре до Сорочинской крепости на вёсельных судах-стругах, частично парусных, меньших судах и лодках-паузках. Далее река мелела. Товары перегружались на более лёгкие суда, которые доходили до пристани у крепости Переволоцкой.
  Здесь пристань располагалась, исходя из рельефа водораздела и уровня разлива весенних вод, либо в районе окончания нынешней улицы Комсомольской, либо у берега между «сельской» и «клубной речкой», так как здесь в те времена, вероятно, существовал речной залив с пологим берегом между двумя крутыми берегами-обрывами «кладбищенским» и «клубным». Именно отсюда по прямой наиболее короткий путь от реки Самары к реке Камыш-Самаре. Я лично склоняюсь ко второй версии, так как первоначально крепость закладывалась на крутояре у «кладбищенского» поворота реки, поэтому логично и, скорее всего, поблизости должна была располагаться и пристань.
  Лодки с грузом первоначально переволакивали, укладывая под них небольшие брёвна и жерди, а паузки переносили на плечах до реки Камыш-Самары, примерно, около 10 км сухопутного пути.
  С момента организации постоянного гужевого передвижения, товары перегружали на телеги, арбы, либо волокуши и, впрягая лошадей, верблюдов, волов везли на юг до крепости Татищево – Татищевской пристани, примерно 20–25 километров через возвышенность водораздела, по гребню которого сегодня пролегает железная дорога и автотрасса «Самара-Оренбург».
  Затем путешественники с грузами вновь водным путём добирались по Яику на восток, север и на юг: в Оренбург,Орск, Верхнеуральск, Гурьев.


ЗАСЕЛЕНИЕ ОРЕНБУРЖЬЯ

После основания и укрепления крепостей начинается процесс их заселения. В первую очередь это были, конечно, служивые люди – казаки, солдаты. Вместе с ними появились переселенцы. Основную массу составляли крестьяне различных разрядов: государственные, удельные, монастырские, помещичьи, появились и купцы.
Переселенцам на первое время выделялись денежные ссуды и провиант.
  За распашку государственными крестьянами казённой земли десятина ржи и овса (т.е. сдача десятой части всего урожая), была заменена обязательным для них извозом в магазин(место сбора) с каждого двора по 3 четверти пшеницы (примерно 30 пудов или около 500 кг) и 6 четвериков (примерно около 200 кг) ржи. В случаях требования поставки провианта для линейных крепостей, за доставку туда этого хлеба крестьянам назначались узаконенные обязательные прогоны.
  В первые годы заселения на свободные земли, сулившие
в дальнейшем большие возможности и выгоды, ехали в основном жители близлежащих волжских территорий: самарских,
казанских, нижегородских, симбирских, саратовских уездов.
  Следом стали появляться выходцы из центральных губерний России. Подавляющее большинство новых жителей заволжских степей по национальности было русским,
но прибывали и «оказаченные инородцы»: калмыки, башкиры и ногайцы.
  Позднее в 50–60-х годах 18 века в западной части Оренбуржья на землях, тяготевших к более благоприятным климатическим влияниям Волги и Бузулукского бора стали появляться помещичьи имения на землях современного Бузулукского
и Бугурусланского районов. Здесь приобрели землю подполковник Роман Державин (отец поэта и государственного деятеля Г. Р. Державина), прапорщик Михаил Карамзин (отец писателя и историка Н. М. Карамзина), С. М. Аксаков (дед
писателя С. Т. Аксакова).
  По существу, переселенческий процесс в дореволюционное время на оренбургские земли не прекращался более полутора сотен лет.
  Во второй половине 18-го века Екатерина Великая пригласила иностранцев селиться в свободных землях, дала им льготы, освободив от рекрутской, то есть воинской повинности, разрешив беспошлинно торговать, предоставила беспроцентную ссуду на многие годы.
  Хозяйственные и дисциплинированные немцы сначала появились в Среднем Поволжье, а затем с середины 19  века стали заселяться в западной части, а в конце 19-го – начале 20-го веков на севере нынешних Переволоцкого района и соседнего Александровского образовались немецкие поселения. В это же время продолжали переезжать мордва, татары, башкиры и другие народности Поволжья.
  Активно и с размахом занимались скупкой свободной земли богатые самарские купцы-миллионщики.
  Казачьим общинам губернии принадлежало 44 процента
всех земель. Земли отдельных станиц за исключением выгонов, покосов, лесных участков распределялись на паи, которые имели право получать только лица мужского пола, достигшие 17 лет и принадлежавшие к войсковому сословию.
  В первой половине 19 века близь Переволоцкой возникли поселения мордвы – Мамалаевка и Капитоновка. Основали их, в основном, бывшие жители Пензенской губернии. Для увеличения Оренбургского казачьего войска их зачислили в казаки.
Надо заметить, что создание новых казачьих общин из переселенцев продолжалось вплоть до Октябрьской революции.
  Процессы переселения шли и продолжались в начале 20-го века. Мои предки – украинцы прибыли в Оренбургские степи, в числе многих других, основав село Ольшанку тогда Покровского уезда в 1904 году, по отцовской линии с территории Черниговской губернии, а по материнской – из Курской.
  Землю под село и занятия земледелием переселенцы арендовали и выкупали, вероятно, у самарского купца-миллионера Антона Николаевича Шихобалова, которому принадлежали в окрестностях Оренбурга огромные земельные наделы.
  Полагаю, что именно из-за приобретения земли под строительство домов и занятие земледелием у частного лица, в государственных архивах отсутствуют либо пока не найдены сведения о точном времени основания Ольшанки.
  Восточные районы области дополнительно осваивались
уже в советское время в ходе распашки целинных и залежных земель во второй половине 50-тых годов ХХ-того столетия.
  Некая «новая» волна русскоязычных переселенцев в оренбургские пределы прошла в девяностые годы ХХ-того века и в начале двухтысячных из новых среднеазиатских государств после распада Советского Союза.


ЖИЗНЬ ПЕРЕСЕЛЕНЦЕВ

  В начале освоения территорий в районе крепостей Самарской линии укреплений переселенцы прибывали к месту своего поселения не все разом, а отдельными группами, партиями во главе со своими избранными старшинами.
  От уездного начальства по-прежнему месту жительства старшины каждой партии получали особый документ, так
называемый открытый лист, в котором поименно перечислялись все семьи и члены семей этой партии и который узаконивал право их перемещения и поселения по новому месту жительства на территории Оренбургской губернии.
  Поначалу, жизнь в крепостных поселениях полностью зависела от военных комендантов. Порядки существовали очень суровые и даже жестокие. Наказания кнутом считались обычным делом не только для мужчин, военно-дисциплинарные методы тогдашнего времени не щадили также женщин и детей.
  Крепостное население жило «на довольствие» казны, получая «провиантские» пайки. Все их имущество заключалось в строевом коне и в немногочисленных домашних животных: коз либо овец. Семьи солдат и казаков, находившиеся на казенном довольствии, были полностью в ведении и власти военного коменданта с прочими служивыми людьми.
  Первоначально жизнь в крепостях со времени их основания протекала строго по команде. Утром, на рассвете, население пробуждалось от боя барабанов и звуков сигнальных рожков. После ежеутренних домашних дел казаки и солдаты занимались по команде военно-строевым ученьем, другие жители направлялись на фортификационные работы – строительство или ремонт укреплений, ремонт и строительство дорог и мостов, заготовительные работы и перевозку.
  Около полудня снова раздавался бой барабанов на обед.После обеда и короткого отдыха продолжалась военная учёба и занятия. Свободным оставалось, по существу, только время сна.
  Кроме того вооружённые казаки и солдаты несли службу по охране проходящих торговых речных и сухопутных караванов, сопровождали почтовые экипажи. По пути их следования возводились небольшие острожки – укреплённые дворы,форпосты и редуты. Караваны предварительно встречались до десяти-двадцати верст, а то и больше перед крепостью, а затем сопровождались до следующей заставы соседней крепости.
  За крепостные стены жители выходили тоже под охраной. Все хозяйственные работы: рубка леса, заготовка дров, сена, сбор грибов, ягод, охота, выпас скота осуществлялись в присутствии и под охраной вооружённых солдат и казаков из-за
опасности подвергнуться нападению кочевников, либо получить из засады смертельное ранение стрелой из лука, которыми те были вооружены. Самой большой бедой для станичников было быть похищенным и проданным в рабство, что в те времена было ещё делом обычным для кочевников.
  Плохие условия жизни, неустроенность, нехватка продуктов, болезни толкали людей к побегам из крепостей и к организации разбойничьих шаек, которые грабили военные обозы, купеческие караваны.
  К примеру, в 1750 году банда разбойников, состоящая преимущественно из калмыков, напав на идущий из Оренбурга купеческий караван в степи между Борской и Красносамарской крепостями, разбила его и похитила товара на сумму около 70 тысяч рублей (по нынешним деньгам – миллионы), одного серебра в количестве 57 пудов (около одной тонны).
  Шайки разбойников продолжали пополняться так же и за счёт беглых крепостных, пребывающих из центральных районов России.
  Становиться понятным, почему население крепостей Самарской линии укреплений приняло активное участие в восстании Е. И. Пугачёва, сдавая свои позиции и крепости почти без боя.
  Тем не менее, несмотря на сложности, торговля России со Средней Азией к концу XVIII-того века значительно оживилась. На пути от Самары до Оренбурга начинают возникать поселения возчиков и ямщиков, а разбойничьи шайки разбивались войсковыми отрядами, выдавливались и теснились на, так называемую, «бухарскую сторону» – в пустынные местности и пески Средней Азии, где они распадались, погибали либо захватывались в плен киргизо-кайсацкими (казахскими) кочевниками.
  Большой проблемой в Оренбуржье вплоть до середины XIX-го века! оставалась работорговля. Не только доморощенные разбойники, но и воинственные отряды кочевых казахов и киргизов, военные подразделения Хивинского ханства нападали на русские поселения и помимо грабежа, уводили всё население в плен, гнали его на рынки Средней Азии. Пленённых людей продавали в дальние страны: Афганистан, Персию, Турцию.
  Торговлей рабами занимались и русские купцы. Известно,что немецкий барон Шотт и братья Деевы, обитавшие в Оренбурге, наживали свои богатства и доходы именно на работорговле. А Деевы-наследники в последующем стали почетными гражданами губернской столицы.
  Между тем, по свидетельству историков, в Хивинском ханстве насчитывалось тогда, примерно, свыше десяти тысяч русских рабов. К середине XIX-го века это стало одной из главных причин подчинения Россией территорий Средней Азии
  Таким образом, жизнь в оренбургских крепостях и поселениях до окончательного завоевания и присоединения во второй половине XIX-го века Средней Азии была чрезвычайно опасна.
  Только в 1889  году Законом от 13 июля устанавливались новые правила о добровольном переселении крестьян и мещан на казённые земли. Переселение упорядочивалось и допускалось с предварительного разрешения Министерства внутренних дел и Государственных имуществ. Просьба о разрешении переселиться подавалась желающими своему губернатору по месту приписки.
  Казённые земли Европейской России отводились переселенцам по числу наличных душ мужского пола первоначально в арендное пользование, на сроки от 6 до 12 лет. По истечению этих сроков, оставлялись за ними в бессрочное пользование за выкуп на одинаковых основаниях с бывшими государственными крестьянами. Невыкупленные окончательно наделы переселенцев оставались за прежними обществами (поселениями) для последующего распределения.
  Крестьяне и мещане, переселившиеся в губернии Самарскую, Уфимскую и Оренбургскую до времени издания этого закона, в случае, если они проживали по просроченным паспортам или вовсе без паспортов (т.е. наверняка «беглых»
в прошлом), подлежали обязательной приписке в означенные
губернии и таким образом легализовались.

ПЕРЕВОЛОЦКАЯ ДО НАЧАЛА ХХ ВЕКА

  Первые жители Переволоцкой крепости, имена которых остались в истории, появились в 1739 году. Это Антон Федотов Скопин, Тимофей Тихонов Кузнецов, Яков Михайлов Брызгалов, Василий Самсонов Дитятков.
  Исходя из этимологических посылок, можно предположить, что первые жители станицы были выходцами из Рязанской, Владимирской губерний, белорусских земель, а уж на Кузнецовых, как, впрочем, и на Ивановых и тогда вся Россия держалась.       Отдельные записи о Переволоцкой крепости тех лет имеются в сочинениях выдающегося учёного-самоучки, историка, географа и краеведа Петра Ивановича Рычкова. Бывший асессор (секретарь, регистратор) Оренбургской губернской канцелярии, коллежский советник в 1762 году издал в 2 частях книгу «Топографию» – описание
Оренбургской губернии.
  В частности, о Переволоцкой крепости пишет: «Жителей дворов до ста, гарнизон казаков в ней столько же, как и в прочих самарских крепостях: 1.5 – регулярной роты, служивых человек – 50». То есть, тем самым Пётр Иванович Рычков подчеркнул, что Переволоцкая ничем особенным по величине, численности населения не отличалась от остальных крепостей Самарской линии укреплений.
  В июле 1769  г. Илецкую защиту, Татищевскую и Переволоцкую крепости посетил направленный в Оренбургские пределы Академией наук России известный немецкий зоолог, ботаник, палеонтолог, минеролог, геолог, топограф, географ,медик, этнолог, археолог, филолог и русский путешественник академик Пётр Симон Паллас. Переволоцкую крепость он описал, как «нарочито пространственный четвероугольник,
который, имея приятный вид на высоком берегу реки Самары, обнесён бревенчатою стеною и деревянными батареями. Кроме церкви, около которой посажены деревья, находится не больше 40 домов. Здесь живут казаки, держат много овец, на коих шерсть не худа».
  Жителей и гарнизон Переволоцкой крепости, находившихся на «столбовой» дороге между Самарой и Оренбургом, конечно, не могла обойти стороной Крестьянская война 1773–1775 годов под предводительством донского казака Емельяна Пугачёва, выдававшего себя за императора Петра III.
  Накануне Пугачевского восстания в крепости наличествовало 67 дворов
с 264 жителями. Гарнизон крепости составлял 16 солдат под командой подпрапорщика И.В. Ветошкина и полусотня казаков во главе с атаманом М.И. Коноваловым.
  Первый разведывательный отряд восставших появился в крепости, сдавшейся без сопротивления, в середине октября 1773 года, после чего крепость более 5 месяцев находилась под контролем пугачевцев. Полагаю, что гарнизон крепости
почти полностью перешёл на сторону Пугачева, о судьбе подпрапорщика И.В.Ветошкина сведений мне не удалось найти. Если он не изменил присяге, данной государыне Екатерине, то, наверняка, его пугачёвцы казнили, как это делали со всеми
офицерами, кто отказывался признавать Пугачёва императором Петром III.
  Правительственные войска заняли Переволоцкую крепость 20 марта 1774 года. Именно отсюда отряд регулярных войск под командованием генерал-майора князя П.М. Голицына, одного из первых полководцев, нанесших поражение пугачёвцам, двинулся в наступление на также занятую пугачёвцами Татищевскую крепость, где восставшим был нанесён существенный урон, а затем они были окончательно разбиты в конце того же месяца. Это было первое тяжелейшее поражение восставших, после которого они уже не оправились.
  После подавления восстания крепости Самарской линии укреплений, практически, потеряли своё военное значение, и, как известно, в назидание потомкам яицких казаков, дабы стереть память о бунте, императрица Екатерина Великая переименовала реку Яик в Урал.
  Учитывая тот факт, что Пугачёву не удалось захватить
Оренбург, в котором располагался штаб Оренбургского казачьего войска, и казаки гарнизона участвовали в обороне Оренбурга, то начиная с «Истории Пугачёва» А.С. Пушкина считалось, что оренбургские казаки принимали участие в подавлении восстания на стороне императорской армии.
  В целом же, восстание не внесло существенных изменений в условия, службу, быт и положение оренбургских казаков и жителей поселений. Так, к примеру, характерный факт: атаман Переволоцкой крепости Степан Мордвинцев в мае 1793 г. докладывал вышестоящему начальству об отсутствии элементарной грамотности жителей: «…В крепости казаков, умеющих грамоте, никого не имеется».
  В 1795  году в Переволоцкой крепости насчитывался 51 двор с населением 301 человек. По ревизским сказкам (спискам подушной переписи населения) 1800  года в Переволоцкой крепости было 46 дворов служащих и отставных казаков, 5 дворов отставных солдат.
  Если вы заметили, начиная с 1770  года, за тридцать лет, количество дворов в Переволоцкой сократилось с 67-ми до 51-го. Восстание Пугачева сыграло в развитии крепости в этом смысле отрицательную роль. Вполне вероятно, какое-то количество жителей крепости, поддержавших восставших, погибло, было казнено, выслано, либо вынуждено скрываться, спасаясь бегством в более глухие местности империи. Главным выводом из выше приведённых цифр может быть только один: крепость-станица Переволоцкая на начало 19-того века была небольшой, а по числу дворов такие поселения назывались не иначе как деревней, а то и хутором. Крупными станицами считались казачьи поселения, насчитывавшие от сотни дворов и много выше.
  В 1804 году землемером, титулярным советником Рязановым, утверждено межевание земель станицы Переволоцкой:
– пашни – 60 десятин( Десятина – 2400 квадратных саженей или -109 соток, или – 1,09 гектара);
– сенокосу по реке Самаре с притоками 332 десятины;
– под поселением и огородами – 14 десятин;
– степи для выпаса скота – 1248 десятин;
– под проселочными дорогами – 19 десятин;
– под церковью и кладбищем – 700 сажен;
– по всей окружной меже 2714 десятин;
– удобной земли 2205 десятин.
  Таким образом, на каждый двор приходилось 43,2 га «удобной земли», то есть используемой для выпаса скота, сенокоса и прочего, но из них всего чуть более одного гектара пахотной земли.
  Исходя из выше приведённых данных, можно сделать вывод, что в начале Х1Х века пахотных угодий в станице Переволоцкой было, по-простому говоря, «негусто», вследствие чего весь урожай уходил на выплату повинностей и потребление самими станичниками, то есть товарного зерна для продажи было мало или вовсе не было. Отчего и станица, по всей вероятности, была «незажиточной», не говоря уж об особом богатстве.
  Казаки Оренбургского войска принимали участие в Отечественной войне 1812  года с французами. В Поволжском округе с центром в Симбирске было создано ополчение. Из Оренбургской губернии туда были направлены значительные силы – 16 полков(18500 сабель). Сколько среди них было именно переволокчан можно только предполагать, но вероятно, не больше нескольких десятков.
  Симбирское ополчение участвовало в зарубежном походе, а в сентябре 1813 года вступило в бой и форсировало реку Одер.
  Роспуск ополчения начался в августе 1814  года. К тому времени число возвратившихся из ополчения не превышало одной трети, от вступивших в него, что говорит о значительных потерях в войне.
  В 1816  году в Переволоцкой крепости проживало всего 264 человека. Снижение численности населения по сравнению с 1795 годом, объясняется, вероятно, свирепствовавшей в начале 19 века в Оренбургской губернии холеры и, возможно, с потерями в военных действиях 1812 года.
  Наиболее распространенные в то время в Переволоцкой крепости фамилии жителей: Кандаловы – 11 семей, Злобины – 3 семьи, Чернышевы – 3 семьи,
  Атаманом в то время был Михаил Григорьевич Тимаков.
  В 1831 году на территориях станиц Бердской, Чернореченской, Татищевской и Переволоцкой основан первый Оренбургский войсковой казачий конный завод, который занимался разведением лошадей для казачьего войска. Близлежащая территория указанных станиц располагалась в долинах рек Самары, Сакмары, Урала как наиболее благоприятных для выпаса табунов лошадей, высева и получения более богатых урожаев овса, заготовки сена.
  Таким образом, осуществились помыслы, как писал в своей «Топографии» П.И.Рычков, обывателей самарских крепостей на всей дистанции: «…Особливо около Переволоцкой крепости по ту и эту сторону Яика, где земля самая тучная и чёрная для всякого хлебопашества, особливо же к содержанию конских табунов весьма способная».
  После существенного обмеления рек и прокладки вдоль реки Самары Большого Петербургского тракта – того самого, что назывался в народе «столбовой дорогой», водный путь полностью утратил своё значение, что, вероятно, произошло во второй половине XVIII-го века.
  По пути следования тракта были заложены почтовые извозчичьи станции – постоялые дворы, на которых круглосуточно содержались для проезжающих перекладные лошади.
  Впервые о создании у дорог целой сети постоялых дворов озаботился ещё Петр 1. В 1719 году он издал Указ «Об учреждении постоялых и гостиных дворов». К началу XIX-го века в России насчитывалось свыше 3 тысяч почтовых станций с гостиницами.     Здесь, по идее, можно было отдохнуть, поесть и поменять лошадей.
  Руководили делами станций станционные смотрители. Чтобы представить, хотя бы примерно, что это были за люди и, чем они жили, заинтересованный человек может прочесть повесть «Станционный смотритель» из «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» Александра Сергеевича Пушкина.
  Население местностей, где проходили стратегически важные пути империи, обязано было поставлять лошадей и людей для службы на государевой почте. Так как государство, ввиду огромности расстояний, не могло вовремя и в полной мере обеспечить денежное содержание служивых людей, хотя в государственном реестре должностей предусматривался для них 14-й класс, станции сдавались в аренду частным лицам на три года.
  Смотрители-арендаторы должны были иметь на каждой станции по 25 лошадей, по 10 экипажей и сами нанимать возниц. Доходы их складывались из продажи на станции еды, вина, размещения путников на ночлег-постой, платы проезжающих за прогоны по 12 копеек за 10 верст, но это в идеальном варианте. В действительности, цены могли варьироваться из-за желания проезжающих, получить прогонных лошадей
быстрее, порезвее, да получше.
  При этом государственные чины и фельдъегеря, следовавшие с важными поручениями и документами по именным предписаниям, имели право на внеочередное предоставление
лошадей.
  Как образно выразился в одной из своих песен Александр
Городницкий – известный современный поэт и бард: «Ах, постоялые дворы – аэропорты Х1Х-го века!»
  Романтичный Александр Городницкий из нашего настоящего увидел в постоялых дворах образ современного аэропорта.
  Но почти двумя веками ранее другой поэт в своём романе видел несколько иную картину:- Теперь у нас дороги плохи, /Мосты забытые гниют,/ На станциях клопы да блохи/ Заснуть минуты не дают;/ Трактиров нет. В избе холодной/ Высокопарный, но голодный/ Для виду прейскурант висит/ И тщетный дразнит аппетит…
  Если бы Александр Сергеевич не закончил написание «Евгения Онегина» в 1832 году, то наша Переволоцкая почтовая станция вполне могла бы, вероятно, послужить прообразом, описанном Пушкиным в поэтическом романе? Впрочем, хочется верить, может это и не так.
  При подготовке материалов по «Истории Пугачёва («Пугачёвского бунта») по Петербургскому тракту в 1833 году, как известно, проезжал Александр Сергеевич
Пушкин.
  В том году должность переволоцкого станичного атамана исполнял хорунжий В.К. Тришечкин, а на станции круглосуточно дежурило 8 лошадей. Звание хорунжий соответствует современному званию лейтенант. Как правило, это командир взвода. Таким образом, казачий гарнизон Переволоцкой был, полагаю, не более полусотни сабель, а скорее всего, может и меньше.
  В дневниковых записях поэта о путешествии в Оренбург имеется лишь упоминание Александра Сергеевича о том (пишу по памяти), что «сего 18 числа сентября (1833  года) проезжал по пути в Оренбург казачью станицу Переволоцкую, имел беседу со стариками».
  Так прямо и записано и более никаких подробностей.
  Как стало известно позднее, по примерным расчётам времени, Пушкин прибыл в станицу Переволоцкую в утренние часы. Какие старики участвовали в беседе с ним, так и не было установлено. Вероятнее всего это были не сами участники восстания, возможно, жители крепости, а может -бывшие участники подавления восстания. В «Оренбургских записях» Пушкина есть ещё такая запись.
  "Папков в (Переволоцкой) Сарочинской" – так у Пушкина
  "(1) Бунтовщики 1771г. посажены были в лавки Менового двора. Около Сергиева дня, когда наступил сенокос, их отпустили на Яик. Садясь в телеги, они говорили при всём торжище: «То ли ещё будет? Так ли мы тряхнём Московою? – «Молчать, курвины дети», – говорили им оренбургские казаки, их сопровождавшие, но они не унимались".
  В данном случае, полагаю, Пушкин пишет о воинственных настроениях в среде именно яицких казаков, которые указами Екатерины Великой накануне восстания были лишены привилегий и самостоятельности в выборе своих атаманов. Яицкие казаки жили в Оренбуржье на среднем и нижнем течении Яика ещё до восстания Пугачева. Пушкин, тем самым, отметил важную деталь: как бы номинально отделил оренбургских казаков от яицких, которых после подавления восстания переименовали в уральских.
  "(2) Он (Папков) привёл князя Голицына к Сарочинской крепости, но она была выжжена. Голицын насыпал ему руковицу полну денег".
  Некоторые исследователи посчитали Папкова жителем Сорочинской станицы. Хотя с тем же успехом его можно посчитать и жителем Переволоцкой.
   Из Переволоцкой Пушкин отправился в Татищево. А вот там он беседовал с казачкой Матрёной. Её фамилию установили позднее. Матрёна Дехтярёва – 83-летняя свидетельница пребывания в Татищевской крепости самого Емельяна Пугачева. Она сообщила Пушкину памятные подробности восстания, поведения и образа Е.Пугачева.
  "В Татищевой Пугачёв спрашивал у атамана, есть ли в крепости провиант. Атаман по предварительной просьбе старых казаков, опасавшихся голода, отвечал, что
нет. Пугачёв пошёл сам освидетельствовать магазины (склады). Был быстр, лёгок и скор в движении, что сопровождавшие его почти бежали. Магазины Пугачёв нашёл
полными и велел атамана тут же повесить на застрехе(выступающей балке крыши).
Елагину взрезали грудь и кожу задрали на лицо. Лиз. Фёд. Елагина была красавица, круглолица и не высока ростом".
  Это записи Пушкина.
 Григорий Миронович Елагин – комендант Татищевой крепости, полковник, казнён вместе с женой. Казаки хотели убить и его 17-летнюю дочь Татьяну, и 7-летнего сына Николая. Но Пугачёв остановил казаков и велел посадить пленников в свой возок.
  В станице Озёрной об их дальнейшей судьбе рассказали Пушкину, что
по навету и наговору тех же казаков Пугачёв через месяц пленения детей Елагина уже в Бёрдах велел расстрелять и Татьяну, и её брата. «Перед смертию они «сползлися» и обнялися – так и умерли…».
  О роли сопротивления пугачёвцам Татищевской крепости в своих воспоминаниях писал Петр Иванович Рычков, который находился в Оренбурге во всё время его штурма
пугачевцами.
  В частности, он указывал, что за время задержки Пугачёва у станиц Татищевской и Чернореченской, крепостные сооружения Оренбурга были значительно укреплены. А если бы Пугачев двинулся к Оренбургу без этой задержки, то мог бы легко овладеть им.
  В «Истории Пугачёва» и в материалах по её подготовке
Переволоцкая крепость упоминается 16 раз.
  Путешествие А.С. Пушкина в Оренбург, полученные материалы, сведения и навеянные впечатления послужили Александру Сергеевичу основаниями для написания не только
«Истории Пугачева», но и, конечно, «Капитанской дочки» – шедевра пушкинской прозы.
  А пушкинскую дневниковую запись о посещении Переволоцкой я прочёл в далёком 1973 году, открыв томик собрания сочинений Пушкина. Книгу я нашёл в «развале» букинистического магазина на улице Ленинградской города Куйбышева.
  Честно, без преувеличения, был просто потрясён и прямо возгордился: «Сам Пушкин! Великий русский поэт! Наше ВСЁ! Создатель современного русского языка! В своём дневнике написал вот так запросто о моём родном Переволоцке!»
  Одно дело – знать, что он у нас в Переволоцке был, о чём я
знал, но прочитать саму пушкинскую запись об этом – совсем другое дело!
  Хвалился своим сокурсникам-самарчанам, подшучивая, что
Александр Сергеевич Самару-то своим посещением не осчастливил, из Симбирска проследовал напрямки, не соблаговолил, так сказать-с! Мимо-с через селеньице Смышляевку, что в те годы было в верстах 20 от старой Самары.
  А вот Переволоцк – пожалуйте-с, не миновал!
  Томик Пушкина долго хранил, но после окончания университета кому-то либо подарил в назидание, то ли он затерялся во время моих частых переездах после учёбы.
  Об этом посещении станицы Переволоцкой великим русским поэтом на здании старого здания поселкового Совета народных депутатов Переволоцка, что стояло в юго-восточном углу парка-садика у РДК на ул. 9 Января (это теперь территория районной библиотеки), была установлена памятная доска, отлитая на нашем Переволоцком механическом заводе из чугуна, густо выкрашенная угольным «кузбасс-лаком».
  На открытии этой доски в честь 150-летия посещения Пушкиным Переволоцка я совершенно случайно попал 21 сентября 1983 года. Было очень торжественно и празднично. Присутствовала большая делегация писателей и учёных-литературоведов из городов Советского Союза и Оренбурга, где в эти дни проходила научная конференция, посвящённая памятной дате. К сожалению, фотоснимки, которые я сделал
в тот день, не получились.
  После того, как это здание поссовета было развалено перед закладкой фундамента районной библиотеки, у нового здания поселкового Совета, где сейчас, в свою очередь, располагается районный суд и адвокатская контора, был установлен на железной подставке горельеф головы поэта с надписью внизу. «Здесь в 1833  году останавливался великий русский поэт А.С. Пушкин, собирая материалы о крестьянской войне под предводительством Е.Пугачёва». Чьё авторство этого горельефа и где он
изготовлен, мне неизвестно. В настоящее время этот горельеф перенесён и находится на той же железной подставке у стены новой районной библиотеки имени А.С. Пушкина.
  Смысловое содержание надписи довольно неопределённо. Само начало: «Здесь останавливался»… – подразумевает конкретное место, а судя по переносу горельефа – такого места нет. По всей вероятности, подобные горельефы были изготовлены
для всех населенных пунктов области к очередному юбилею посещения поэтом Оренбургской губернии, поэтому и надпись говорит «для всех мест», где бы ни был поставлен горельеф.
  Почему бы не задуматься, и не вспомнить, что в 2033 году исполнится – 200 лет со времени посещения Пушкиным Оренбурга. Наверняка оренбургская литературная общественность будет широко отмечать эту дату, а у Переволоцка и Переволоцкого района принять участие в мероприятиях есть весьма весомые основания.
  А может возбудить вопрос об установке в Переволоцке бюста поэта? К юбилею посещения? Вместо горельефа?
Время ещё есть!
  У той же районной библиотеки, носящей его имя? В селе Татищево бюст поставлен, а чем Переволоцк хуже? Да ещё и разместить на постаменте под бюстом подлинные
слова поэта о посещении станицы Переволоцкой… А горельеф передать в музей Переволоцка.
  Полагаю, такое действо стало бы для переволокчан большим культурным событием и наверняка оказало бы заметное горделиво-воспитательное воздействие в первую очередь на юное, подрастающее поколение.
  Но как там будет ещё в будущем – посмотрим, а мы вернёмся в Х1Х-тый век.
  12 декабря 1840 года императором Николаем 1 утверждено новое Положение об Оренбургском казачьем войске, в котором насчитывалось уже 62620 душ мужского пола. По штату войско обязано было содержать 10(в 1858 году уже 12) конных
казачьих полков по 870 человек в каждом, одну конноартиллерийскую бригаду из трёх действующих батарей в составе 774 человек и войсковую сотню мастеровых из 250 человек.
  17 сентября 1845 года правление Оренбургского казачьего войска, отметив, вероятно, захудалость и бедность поселения, на месте упраздненной Переволоцкой крепости, решило воссоздать и укрупнить образовавшуюся казачью станицу, чтобы
«доставить» более благоприятное устройство и приют проезжающим по Большому Петербургскому тракту.
  В соответствие с этим решением через 2 года в Переволоцк было переведено 37 семей из Кардаиловской и Никольской станиц. Я нашёл названия указанных станиц на территории Всевеликого Войска Донского, следовательно, переволокчанами стали донские казаки.
  Стала ли Переволоцкая зажиточнее от переселения сюда новых казачьих семей? Вряд ли! Скорее всего, сюда переехали те казаки, что не нашли своего счастья в родных местах и пришлось им перебираться от малоземелья не в столь плодородные, как на Дону, переволоцкие земли. А здесь снова нужно было искать своё счастье тяжким трудом и нелёгкой службой.
  В середине XIX-го века губерния была поделена на округа, уезды, волости и сельские общества. Главной фигурой стал окружной начальник, в ведение которого были все дела, начиная с нравственного состояния крестьян, до гражданского их
быта, строительной части, обеспечения продовольствием, ведения хозяйства, уплаты податей, выполнения повинностей и защиты по судебным делам.
  Оренбургская губерния становится источником поставок
в центральные регионы России скота для продажи на мясо. Известно, что из Букеевской орды (это территория восточнее современных границ области) и Оренбургской губернии в начале 50-тых годов XIX-го века вдоль Петербургского тракта ежегодно пригонялось до 200 тысяч голов скота на сумму около 1 млн. рублей.
  В противоположном направлении во время сезонных полевых работ в степное Заволжье прибывало на заработки ежегодно до 100–120 тысяч работников.
  Большим преимуществом для развития в губернии сельскохозяйственного производства было то, что земельный надел государственных крестьян в уездах Оренбургской губернии составлял не менее 10 десятин, а то и более, что в два раза больше, чем, к примеру, в той же Симбирской. А на одну казачью душу, в среднем, приходилось 23,1 десятин пашни и 21 десятина удобной земли. Снова можете сравнить с количеством пашни и удобной земли, что имели станичники в Переволоцкой.
  Повышенный земельный надел позволял в благоприятные годы получить от продажи зерна и повышенные доходы, которые использовались для приобретения такими крестьянами земли в частную собственность, для расширения сельскохозяйственного производства.
  Не прошли стороной для Оренбургской губернии, её жителей события Крымской войны. Две сотни оренбургских казаков при одной конноартиллерийской батарее участвовали в 1853 году в осаде и взятии крепости Ак-Мечеть.
  В 1854 году два оренбургских казачьих полка были командированы в действующую армию для участия в Крымской войне, но в военных делах не участвовали, будучи задержаны в походе и направлены в другие места.
  В этом же году начинают формироваться воинские части из числа государственных и удельных крестьян губернии. Последние связывали с этим надежды на освобождение от
крепостнической зависимости. Затем, как и в 1812 году был объявлен набор в государственное подвижное ополчение.
  Однако, как отмечали историки, события крымской войны не вызвали широкой волны патриотизма среди крестьянства губернии, как это было в войне с французами.
  Ополчение начало создаваться в 1855 году, практически, к окончанию военных действий, а к этому времени крестьяне были и без того измучены дополнительными повинностями, связанными с войной.
  Ещё одно значительное историческое событие XIX-того века в России, как отмена крепостного права 1861 года, имела в Оренбургской губернии свои особенности.
  Она вызвала целый ряд других реформ: земскую, городскую, судебную, военную.
  В Оренбургской губернии они осуществлялись и проходили под бдительным надзором не только гражданского губернатора, но и генерал-губернатора.
  Вследствие объективных обстоятельств, некой конкуренции и несогласованности между ними реформы были проведены не в полном объеме и с нарушением установленных
сроков.
  В частности, выборные земские всесословные органы (то есть местного самоуправления) так и не были созданы. Препятствием стало существование Оренбургского казачьего войска, имевшего в поселениях собственную военную организацию, отличную от земской. Именно так, например, было и в Переволоцкой.
  Низкая плотность населения, составлявшая в начале 1860-х годов всего 5,3 человека на 1 кв. версту также влияла на создание земских учреждений. В некоторых территориальных образованиях их просто не из кого было создавать. Земские
учреждения появились в губернии лишь в 1913 году накануне Первой мировой войны.
  Наиболее активно и последовательно проводилась военная
реформа, которая началась в 1865  году с учреждения Оренбургского военного округа, который явился по существу основной организационно-штатной воинской структурой для проведения военных операций в период присоединения к империи территорий Средней Азии.
  В то время это стало особо насущной необходимостью, поскольку со среднеазиатских направлений продолжались не частые, но довольно болезненные набеги на поселения русских людей вооруженных отрядов хивинцев и кочевников.
  Кроме того, Средняя Азия всегда была территорией, на которую издавна претендовала Британская империя, находившаяся тогда в зените своего могущества. Этого захвата своего «подбрюшья» заморским хищником допустить Россия не имела права.
  Арнольд Тойнби – выдающийся английский историк, не испытывавший к России симпатий, как почти всякий «просвещённый» европеец, но будучи объективным, оправдывая её действия, заметил, что русская экспансия всегда носила
оборонительный характер. «Русские стараются отодвинуть границы как можно дальше, потому что Россия не защищена ни с запада, ни с востока».
  Для реализации военной реформы в Оренбурге было открыто казачье юнкерское училище для подготовки офицерских кадров, Неплюевский кадетский корпус преобразован в военную гимназию, открыта военная прогимназия (позднее – 2-й кадетский корпус). Завершение военной реформы произошло в 1874  году, когда на гражданскую (не казачью) часть населения губернии была распространена всеобщая
воинская повинность.
  Значительным событием конца Х1Х века в жизни станичников Переволоцкой и, конечно, всей Оренбургской губернии стало строительство железной дороги Самара-Оренбург.
  Произошло это следующим образом.
  Фердинанд Мари де Лессепс – французский дипломат и предприниматель, успешно завершив в 1869 году организованное им строительство Суэцкого канала, делает русскому правительству предложение о соединении Европы с Индией железной дорогой через наши российские среднеазиатские владения. Сооружение железной дороги намечалось произвести на средства образованного им международного акционерного общества.
  При этом он ставил перед российским правительством лишь одно главное условие, чтобы железные дороги европейской России были доведены до какого-нибудь пограничного пункта с Азией. Россией это условие было принято, так как
оно, во-первых, совпадало с намерениями самого правительства о развитии в империи железных дорог, а во-вторых, для его выполнения было необходимо фактически лишь соорудить железнодорожные мосты через Волгу и Урал и построить железную дорогу от Самары до Оренбурга, расположенного, как раз, на границе Европы и Азии.
  Однако намеченные планы Лессепса провалились из-за энергичного сопротивления, коварства и происков британского правительства, которое не хотело видеть для себя в Индии других европейских конкурентов, а главным образом – России. В результате, идея Лессепса была дискредитирована, и ему не удалось собрать финансы для осуществления своих планов.
  Но сама Россия от своих проектов не отказалась, так как строительство железной дороги было новой огромной возможностью более быстрого развития и укрепления связей степной провинции России и новых завоёванных среднеазиатских пространств с центром страны. После Оренбурга железная дорога продолжала строиться как в направлении Средней Азии – Ташкента, так и в направлении Сибири.
  Железная дорога Самара-Оренбург в основном совпадала со старым дорожным трактом. Строилась она, даже в сравнении с современными сроками строительства, очень быстро и с большим энтузиазмом, как правящих кругов оренбургского
общества, так и казачества вместе с крестьянством губернии.
  В 1874  году строительство началось, а уже в декабре 1876  года дорогу запустили в эксплуатацию. В следующем году началось пассажирское сообщение. Причем раньше, чем построили Александровский мост через Волгу в районе города Сызрани.
  Почти все железнодорожные станции получили названия бывших крепостей Самарской линии, через которые железная дорога прошла, за исключением Борской, здесь по прихоти, якобы, какого-то очень богатого местного купца и в результате подкупа строительного начальства, железнодорожная станция получила название «Неприк».   Купцу было важно и престижно, чтобы название станции у бывшей крепости Борской
носило имя его родного села, расположенного в двадцати верстах от Борской.
  Одним из первых выдающихся пассажиров Самаро-Оренбургской железной дороги стал Лев Николаевич Толстой.
  Великий русский писатель пользовался вновь проложенной железной дорогой при посещении своего имения в селе Землянки Бузулукского уезда тогда Самарской губернии. Проверяя и управляясь с его хозяйственным состоянием, устраивал летом для местных жителей и окрестных сел сельские праздники и конные соревнования-бега.
  В сентябре 1876 года, когда на железной дороге ещё не было регулярного пассажирского сообщения, Лев Николаевич по протекции своего самарского знакомого из числа железнодорожного начальства, получив специальное разрешение, приезжал поездом в Оренбург, где тогда генерал-губернатором был Николай Андреевич Крыжановский. Под его командованием Толстой участвовал и воевал в Крымской войне.
  Об этом посещении мало что известно, во всяком случае, мне. Но Толстой был в Оренбурге несколько дней и, вероятно, проживал в доме своего боевого командира, как в своё время, Пушкин квартировался у губернатора Перовского Василия
Алексеевича. А здание резиденции Крыжановского сохранилось в Оренбурге до настоящего времени по адресу улица Советская 2.
  Известно, что в окрестностях этого здания по бульвару на берегу Урала в сентябре 1833  года прогуливался Александр Сергеевич Пушкин вместе с другим выдающимся русским литератором Владимиром Ивановичем Далем, любуясь зауральными рощами и, выслушивая исторические рассказы и пояснения Даля о располагавшемся неподалеку от Оренбурга Меновом дворе. Наверняка и Лев Николаевич не избежал
подобных прогулок. С высокого берега и сегодня открываются изумительные просторы. Вот такая, пусть и опосредованная через десятилетия встреча произошла на Оренбургской земле двух величайших гениев русской литературы.
  Интересно, а что мог видеть Лев Николаевич из окна поезда, проезжая мимо станицы Переволоцкой в то время…
  Железнодорожный путь проходит почти по гребню возвышенности водораздела, лесопосадка отсутствует, вся станица у реки ниже полотна железной дороги, то есть от начала и до конца она была перед его глазами, как на ладони.
  Наверняка, даже мельком, бросив взгляд из окна вагона, видел скромную деревянную церковь с чуть, как видится мне, покосившимся от свирепых степных ветров крестом на маковке, небольшим садиком в ограде. Видел на реке водяные мельницы с вращающимися огромными колёсами-лопастями; белёные казачьи хаты-курени, крытые выгоревшей на солнце серо-серебристой соломой либо камышом; летние
мазанки с дымящими трубами и маленькими «слепыми» оконцами; «журавли» колодцев, со свесившимися с их «шей» деревянными бадьями-ведрами.
  Конечно, видел строящиеся 2-х этажное деревянное здание вокзала и кирпичную водонапорную башню, работников, отвлёкшихся от работ и смотрящих на проходящий поезд, заслонив глаза ладонями от низкого сентябрьского солнца.Видел приосанившихся конных казаков в папахах и степных наездников-киргизов в малахаях, сдерживающих своих степных лошадок, испуганно прядающих ушами и готовых
сорваться с места подальше от грохочущего чудища…
  Известно, что в 1878  году через железнодорожную станцию Переволоцкую пассажирские поезда начали ходить регулярно. Это означает, что были проложены разъездные пути, возведено двухэтажное, как и на других станциях, деревянное
здание вокзала, крашеное охрой, как это было принято тогда. Открыта касса, поезда стали останавливаться, и переволокчане-станичники могли теперь поехать в столицу губернии, в соседние станицы, отправиться в ту же Самару, в саму Москву либо в стольный Санкт-Петербург!
  Для стимулирования пассажирских перевозок (почти уверен, что наши степные старожилы опасались в первое время передвигаться на «шайтан-машине») вводились различные льготы. К примеру, переселенцев с других территорий страны, желающих приехать в губернию для постоянного жительства, стали перевозить по Оренбургской железной дороге в общих поездах со скидкой 50%, а в товарных – 75%.
  В мае 1882 года из западных губерний в Оренбург прибыло девять специально переселенческих поездов, в которых находилось 2074 души, 547 лошадей, 548 повозок. В 1887 году отмечался массовый заезд железной дорогой в Оренбургскую
губернию еврейских семей.
  Однако, через двадцать пять лет, по воспоминаниям моих старших родственников, они в начале 20-того века прибыли из Черниговской в Оренбургскую губернию пешим порядком и на подводах, запряжённых лошадьми.
  В «Списке населенных мест Оренбургской губернии
с общими об ней сведениями» 1892 года приводятся статистические данные по станице Переволоцкой:
– число дворов – 107;
– число душ населения – мужчин -327 чел., женщин – 379;
– церковь (деревянная) – 1;
– школа (деревянная) – 1;
– базар работает по понедельникам;
– водяных мельниц – 2;
– обдирочных мельниц– 1.
  Исходя из количества дворов, станица и в это время была не самой крупной, едва перевалив за сотню. Судя по численности населения, росло оно в станице Переволоцкой достаточно медленно – за прошедший век чуть более, чем в два
раза. Это говорит о том, что увеличивалось оно только за счёт естественной рождаемости жителей-переволокчан.
  Скорее всего, Переволоцкая переселенцев принимала мало, либо не принимала совсем. Свободной земли для их расселения в непосредственной близости от станицы не было. Не исключено, что казачество и не желало принимать чужаков, что, вероятно, более всего.
  В статистическом отчёте «базарный день» – указан с конкретным днём недели. Делалось это для того, чтобы он не совпадал и был известен среди таких же дней в соседних станицах. Назначались даже, к примеру, конкретные дни, когда выставлялись на продажу преимущественно кони – «конский базар», а то – «коровий», «овечий». Вот и такая была базарная специализация.
  В базарные дни в станицу, съезжались казаки, крестьяне и купцы со всех окрестностей, как для продажи, так и для совершения покупки. Почему базарный день в Переволоцкой был в понедельник – не в «ходовой» воскресный?
  Местные казаки, вероятно, предпочитали в воскресный день выезжать в столицу губернии, либо в Покровку и Новосергиевскую. Там базары были, якобы, побогаче. Понятно же, и тогда было, как всегда! Где нас-то нет, всегда лучше и как может быть по-другому!
  Что продавалось на базарах и в купеческих лавках на пороге Х1Х-го и ХХ-го веков?
  В первую очередь орудия труда. В казачьих хозяйствах уже использовались жнейки, пароконные сенокосилки, сеялки-рядовки – их могли предварительно заказывать для покупки – товар был штучный и дорогой; ручные орудия труда – вилы, серпы, пилы, топоры, лопаты – железные и деревянные.
  Местные и приезжие столяры выставляли изделия самодельной мебели, предлагали работы по их изготовлению. Продавалась различная посуда: деревянная, глиняная и дорогая фарфоровая; упряжь для лошадей, скобяные товары, четырёхгранные гвозди (ухнали), подковы. Красовались на прилавках чугунные утюги и сверкали начищенными боками медные самовары. Продавался уже и керосин, а значит и керосиновые лампы.
  Из одежды мужской: шинели, папахи, полушубки, шаровары, рубахи простые и с погонами, казачьи нашивки и знаки отличия, сапоги.
  Из женской одежды и принадлежностей: шали, косынки,
платки; юбки, жакеты, наборы заколок, расчёсок и брошек.
  Выставлялись различные ткани, кожи сыромятные и выделанные.
  Конечно, продукты питания: местные и привозные. Пшеничные и ржаные хлеба, крупы, мука, рыба – свежая, вяленная и балыки, икра черная, птица, яйца, масло, говядина, баранина, телятина. В осенние базары – бахчевые. Купцы завозили сахар, спички, крахмал, папиросы, печенье, даже бисквитные пирожные и кофий – так прозывали тогда кофе, потому он теперь мужского рода.
  В 1891 году в Оренбургской губернии в результате сильнейшей летней засухи, полевых пожаров, нападения на посевы голубокрылой кобылки (саранчи) и сусликов, сначала только наметился голод, но затем он принял угрожающие размеры.
  Оренбурская губерния стала одной из территорий сильнейшего и тяжелейшего голода, разразившегося ещё в 16 губерниях Российской империи. Такой же голод наступил и в соседней Самарской губернии. Организацией помощи голодающим в Самаре занимался сам Лев Николаевич Толстой.
  Обстановка в стране сложилась столь катастрофически тревожная и напряженная, что царскому правительству пришлось принимать чрезвычайные меры для спасения людей.
  В начале 1892 года из государственной казны было отпущено на закупки продовольственного зерна для населения Оренбургской губернии и проведения посева на полях 10 миллионов рублей. На эти средства было закуплено и доставлено
в губернию 2 млн. 451тыс. пудов зерна.
  Для питания голодающих открыто в Оренбурге семь столовых – 6 даровых и 1 дешёвая (стоимость обеда -4 коп.).
  Организовывались общественные работы для выплат за
них жителям минимальных средств на прокорм и существование. В Оренбурге люди привлекались для уборки города
и устройство элеватора; в уездах и станицах губернии, расположенных вдоль железной дороги, для заготовки и установки телеграфных столбов, постройки лечебниц, молитвенных домов, школ и проч.
  В добавок к голоду летом 1893  года в Оренбурге появились заболевшие тифом, затем и холерой. На растительности вновь появилась саранча-кобылка. В некоторых местах её перелет был такой плотности, что между станцией Переволоцкой и станцией Сырт пришлось остановить железнодорожный поезд. Живая масса насекомых вызывала на рельсах неконтролируемое скольжение колёс, что на перепадах высот у Сырта было чревато опасностью железнодорожных аварий.
  Для всего населения Оренбургской губернии, не исключая городов, была установлена обязательная повинность по истреблению кобылки. Шла борьба и с сусликами. При помощи сернистого углерода (кусочки серы поджигались и опускались в суслиные норы) истреблено не менее 636 тыс. сусликов.
  Голод в сочетании с эпидемией тифа и холеры создали
тяжёлую морально-психологическую атмосферу у жителей.
  Как писалось в хрониках: по улицам Оренбурга ночами ходили толпы православного народа с заунывным пением молитв «заступница усердная» и проч.
  Ходили и мусульмане с муллами во главе, шли молча, на перекрёстах тоскливо пели охранительные суры.Для соблюдения порядка, пресечения возможных панических волнений народа по городу Оренбургу разъезжал казачий патруль.

ХОЗЯЙСТВО И БЫТ СТАНИЧНИКОВ

  Население станицы помимо участия в периодических воинских учениях в основном занималось земледелием. В Х1Х-том, к началу ХХ-го веков главной зерновой культурой в губернии была пшеница – это был сорт русской пшеницы «белотурки»,
сеяли также просо, гречиху, овёс. В северных районах губернии преобладала озимая рожь, в яровом посеве – овёс.
  Поначалу крестьяне и казаки обрабатывали землю одноконной сохой, однолемешным плугом, на тяжёлых почвах – плугом на три лошади. Пашню боронили деревянной бороной с железными зубьями, косили серпом, косой, а скошенное собирали деревянными вилами и граблями.
  К веку ХХ-му появились жнейки и пароконные сенокосилки, сеялки-рядовки, имелись они у зажиточных крестьян и казаков, либо покупались в складчину.
  Там, где были в губернии леса, а это в северных уездах, в районе Бузулукского бора крестьянам позволялось строить дома деревянные, отапливать дровами, освещались дома лучиной. А так как привозной лес был дорог, в Переволоцкой
станице и окружающих поселениях жилища жителей представляли собой, больше, саманные дома, либо глинобитные, на отопление шёл кизяк, а для освещения использовали баранье сало. Со времени подвоза по железной дороге керосина,
появились лампы и керосинки.
  Самый доступный строительный материал – саманы делали из смеси земли (глины) и соломы. Вскапывали по кругу землю, поливали водой, набрасывали соломы, затем перемешивали своими ногами либо лошадьми и набивали влажной соломо-земляной смесью станки, сбитые из досок. Образовавшиеся прямоугольники саманов выкладывали для просушки.
  По существу это были огромные самодельные земляные кирпичи, которые скреплялись в стенах глиняным раствором. Если клали такой «кирпич» поперёк кладки, то это сразу могла быть полная толщина стены сантиметров 75. Наша семья до 1963  года жила в подобном саманном доме, купленном после Великой Отечественной войны. Был он очень старый, из двух комнатёнок, крытый дранкой, которая в некоторых
местах прогнила, покрылась сплошь лишайником и в сильные дожди подтекала.
  Весной ещё до таяния снега нужно было в обязательном порядке от стен дома
откидывать весь снег, так как фундамента у дома не было. Так называемая, заваленка у стен так же была из саманов и при таянии снега и во время длительных дождей пропитывалась водой, а через неё и стена дома у земли. В результате пропитавшись осенью влагой стена зимой промерзала.
  Я помню этот западный угол передней комнаты с выступившим по утрам инеем после особо морозных оренбургских ночей.
  Хочу заметить, что такой способ строительства дома и изготовления саманов наблюдался в Переволоцке даже в начале 60-тых годов прошлого века.
  Тогда между «сельской» и «клубной речками», на низовом
берегу Самарки, заросшим в настоящее время лесом и кустарником, оставались после неоднократного изготовления саманов почти идеально круглые, диаметром в метров пять и в метр-полтора глубиной конусообразные ямы.
  По их стенкам мы – ребятня, гоняли по кругу на велосипедах, а то и мотоциклах, воображая себя каскадёрами и гонщиками на мотоциклах по вертикальной стене, которых «вживую» могли наблюдать в Оренбурге. Гоночная «бочка» под брезентовым шатром, типа цирка-шапито, стояла на территории всем известного тогда Колхозного рынка.
  Выложенные из саманов дома казаков обмазывались глиной снаружи и внутри, белились.
  Потолки в домах перекрывались деревянными балками-матками, а между ними плетёным ивняком, который тоже обмазывался снизу и сверху. На чердаке, верх потолка утеплялся землёй и золою. Крыши были, как правило, крыты соломой, либо камышом. Покрытие крыш железом могли себе позволить зажиточные казаки и купцы, но такие дома были, как правило, деревянные.
  Полы в домах были глиняные, которые в летний период у чистоплотных жителей периодически смачивались, промазывались раствором глины, перемешанной с просушенным конским навозом. Делалось это для того чтобы не заводились
кровососущие насекомые, типа вшей, клопов и блох – большая проблема тех лет с потенциальной возможностью заразиться тифом, холерой, кишечными инфекциями.    Саманные дома были «тёплые» зимой и «прохладны» в летнюю жару.
  Рядом с домом, как правило, строили полуземлянку – летнюю кухню-«мазанку», где летом готовилась и употреблялась всей семьей пища.
  В Переволоцкой казаки, прибывшие когда-то с территорий Всевеликого Войска
Донского, привезли традицию строить дома с мазанками (летними кухнями) не во
дворе, а под домами, под полом (подпол).
  То есть, сначала рылось подвальное помещение по размеру
дома.
  Затем с уровня пола мазанки поднимались её стены на высоту над уровнем земли для небольшого оконца, следом подвальная мазанка перекрывалась потолком, и уже над ней строился сам дом-курень с деревянными полами, с небольшим крыльцом, как говорили «в три ступени», со скатами крыши либо на две стороны, но чаще на четыре. Такие – один,два дома я ещё видел в «селе» в начале 60-тых.
  У дома строились хозяйственные пристройки и примыкавшие к ним крытые пространства для выгула домашнего скота и птицы в зимнее время – лабазы.
  Для содержания и выгула домашнего скота на свежем воздухе сооружались из жердей, так называемые, загоны-калды.
  В пристройках рыли глубокие погреба для хранения скоропортящихся продуктов: летом – молока, сметаны, масла; зимой – овощей, картофеля, солений и квашений.
Иные хозяева делали из погребов на период лета почти настоящие холодильники, набивая погреба снегом или льдом, и присыпая сверху, чтоб быстро не таяло, соломой.
  Здесь же в пристройках стояли ларИ (сусеки) – большие деревянные ящики, где хранилось семенное зерно, зерно для последующего помола на муку, сама мука, зерно, отруби, мякина для подкормки домашней живности. В сезонное время осенью в зерне какое-то время хранились бахчевые: арбузы и дыни – считалось, что так они сохранялись дольше.
  Для отопления домов зимой летом делали из навоза домашнего скота по технологии саманов, так называемые, кизяки,собирали даже высохшие «котяхи» крупного рогатого скота.
  Если удавалось, в прилегающих оврагах выпиливался и вырубался сухостой. Для розжига использовалась солома, дополнительно наламывали хворост. Собирали высохший полукустарник-«колючку» – перекати-поле.
  У реки разбивались огороды, на которых станичники выращивали овощи: огурцы, редьку, морковь, свёклу, капусту, хрен, репу. Бахчевые культуры: арбузы, дыни, тыквы высаживались на подходящих больше супесных и суглинистых земельных
наделах. Кроме теплолюбивых арбузов и дынь выращивали табак.
  Садоводством почти не занимались. В станице зелёных насаждений было мало, плодовые деревья и кустарники не высаживались. Дома и строения, как правило,
не огораживались.
  Деревья росли только колками по оврагам, где протекали ручьи от родников, либо земля щедро напитывалась весенними водами. У Переволоцка такие овраги носили названия: Гришкин дол – у «Первой шишки», Поповка – в районе современной обводной дороги на Кичкасс, Грязнуха – слева от дороги в Алексеевку и другие.
  Для естественного слива с возвышенности водораздела весенних вод в Самарку в Переволоцке существуют до настоящего времени несколько оврагов и канав, например между улицами А. Пушкина и Е. Пугачёва, в районе «новостройки, а также почти засыпанный до половины «клубный» овраг.
  К началу 20-того века в губернии стали создаваться кредитные товарищества на паевых взносах. В них вступали казаки и крестьяне, в основном, более зажиточные.   На общие средства строились и создавались мельницы, кузницы, столярные
мастерские, нанимались строительные артели.
  Созданные малые предприятия оказывали крестьянам и казакам помощь в ремонте сельскохозяйственного инвентаря: плугов, борон, сеялок, веялок, фургонов, телег, другого инвентаря. На мельницах производился помол зерна на льготных условиях.
Кредитное товарищество продавало весь набор сельхозинвентаря за наличный расчёт, на льготных условиях и в кредит,чем способствовало развитию хозяйства с использованием последних технических достижений.
  Участия в революционных событиях 1905–1907 годах жители станицы Переволоцкой не принимали, оставались верны царю-батюшке. Казаки были связаны военной дисциплиной, крестьянский земельный вопрос здесь остро не стоял.
  В этот период в Оренбургской губернии ещё оставалось некоторое количество свободной необрабатываемой земли, которую можно было получить в аренду и использовать для получения с неё определённых доходов.
  Хотя силами эсеров и большевиков работа в среде крестьянства губернии по созданию революционных кружков велась, но широкого развития они тогда ещё не получили.
  Рабочих в станице не было, за исключением немногочисленных железнодорожников – станция Переволоцкая была небольшая. Хотя не исключено, что её представители могли участвовать в митингах железнодорожников станции Оренбург.
  Важным событием 1912 года в Переволоцкой было открытие новой, как тогда называли, приходской 4-х классной школы. Выше я приводил статистические данные 1892 года, в которых сообщалось, что в станице одна школа (деревянная)
была. Что? Вторую открыли?
  Полагаю, картина выглядела следующим образом.
  В 1868 году вышло Положение о приходских школах и училищах для казачьих войск. По нему на содержание школы в хуторах с числом жителей не менее 100 человек выделялось 350 рублей в год. Поначалу, школу в Переволоцкой открыли.Но выделяемых денег на неё не хватало. Попытались, может, собирать с жителей, но основное число станичников не были столь богаты, чтобы взять на себя ещё обузу содержать учителей и школу. Посчитали видно: «Старики жили без учения
и наук, ну и дети обойдутся». Школа та и влачила жалкое существование. Но времена стремительно менялись. Росла численность населения. Развивались промыслы и производства. Обучение детей становилось насущной необходимостью.
  Строительство здания, как и обучение детей в новой школе,
теперь велось не только на средства казны, но и на собранные
общественные средства, что свидетельствует о понимании
станичниками необходимости давать детям хотя бы начальные знания.
  Обычно в таких школах преподавалось четыре предмета.
  Закон Божий, под которым понималось преподавание краткого катехизиса – основных положений православия, священная история и церковное пение.
  Чтение – по книгам церковным и гражданским.
  Русский язык – грамматика и письмо.
  Математика – четыре действия арифметики.
  В школах крупных казачьих станиц преподавалась ещё гимнастика для формирования у ребят начальных физических навыков будущей казачьей военной службы.   Преподавалась ли она в школе Переволоцкой станицы, неизвестно.
  Кроме того, в начале ХХ века в приходских школах и училищах тех же крупных станиц могли вводиться начальные курсы истории и географии.
  В каком месте была построена та школа, сказать трудно.Хотя, возможно, этим зданием являлась, но уже с пристройкой
в советское время, здание «сельской» семилетней, а позднее восьмилетней школы, которое до двухтысячных годов сохранялось и состояло из двух помещений в районе пересечения улиц Советской и Ленинской. Но это только предположение. Просто в детстве слышал такую версию-историю от кого-то из взрослых.


УСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

  В отличие от многих губерний России установление Советской власти в Оренбуржье не было «победоносным шествием», напротив, оно было связано с большими драматическими и кровавыми событиями.
  В начале октября 1917 года атаманом Оренбургского казачьего войска и председателем войскового правительства был избран Александр Ильич Дутов – известный и популярный в то время в России военный. Он сражался против японцев на сопках Маньчжурии, вызвавшись воевать добровольцем, в чине подъесаула. В 1908 году окончил Академию Генштаба и дослужился на фронтах Первой мировой до звания
войскового старшины – подполковника.
  В 1917 году на первом всероссийском казачьем съезде Дутов был избран председателем Всероссийского Совета казачьих войск и проявил себя как яркий и энергичный политик, отличный оратор, выступавший за сильную и твердую власть
в стране.
  По своим политическим взглядам он стоял на республиканских позициях, выступал за равные права для женщин, ратовал за свободу вероисповеданий, расширение самостоятельности малых народов России.
  Несмотря на то, что Дутов был твердым приверженцем идей Временного правительства, Керенский, почувствовав в нём серьезного конкурента на власть,
наряду с генералом Корниловым, откровенно «сплавил» Дутова на его малую родину в Оренбург (место рождения г. Казалинск нынешнего Казахстана), где земляки тут же избрали его войсковым атаманом, что соответствовало воинскому званию генерал-майора.
  После революционных событий в Петрограде 25 октября 1917 года и перехода власти в стране к ленинскому Совету Народных Комиссаров (СНК), уже 26 октября Дутов подписывает приказ о непризнании на территории Оренбургского казачьего войска власти большевиков. Дутов стал первым в России руководителем огромной территории, развязавший в стране – ФАКТИЧЕСКИ! – гражданскую войну против Советской власти.
  На следующий день он объявил город Оренбург и территорию губернии на военном положении и принял на себя всю полноту государственной власти, прерывая, таким образом, связь центральной России с Туркестаном и Сибирью. Приехавших из Петрограда и не ушедших в подполье местных большевиков арестовал, а пробольшевистски настроенный гарнизон Оренбурга разоружил и распустил.
  Дутов попытался собрать максимальное количество боеспособных казаков для вооружённой борьбы, но основная их масса, возвратившаяся с фронтов первой мировой войны, воевать не хотела. Дутову удалось на первое время собрать
под своё командование всего лишь несколько тысяч добровольцев из офицеров, юнкеров, учащейся молодежи.
  Пытался Дутов провести и насильственную мобилизацию, что ему, в конце концов, удалось. К январю 1918 года казачья армия Дутова насчитывала 17 тысяч человек – огромная сила.
  Казаки отбирали у крестьян лошадей, под угрозой расстрела принуждали мирных крестьян и казаков к вступлению в свои отряды, особенно тех, кто получил офицерские звания на фронтах Первой мировой войны.
  Мой отец Егор Антонович Корниенко вспоминал и рассказывал мне свои детские впечатления, когда дутовский отряд вошёл в его деревню Ольшанку. Отцова дядю Алексея Варфоломеевича – казачьего вахмистра, отказавшего вступать в отряд дутовцев, при попытке скрыться, ранили в руку. Всех «отказников» арестовывали и отправляли в Оренбург под стражу, где угрожая расстрелом, требовали, вступать
в армию Дутова. Раненному отцову дяде удалось бежать из здания тюремной гауптвахты и добраться до Бузулука, где тогда стояли красногвардейцы
революционные матросы.
  Для организации подавления дутовского мятежа, из Москвы, был направлен чрезвычайный комиссар ВЦИК (Всероссийский центральный исполнительный комитет) и СНК (Совет Народных Комиссаров) Петр Алексеевич Кобозев, инженер-железнодорожник и профессиональный революционер, ранее он работал в Оренбургской губернии. Строил железную дорогу Оренбург – Орск, а в апреле 1917  года был назначен комиссаром Ташкент-Оренбургской железной дороги.
  Красногвардейские отряды двигались со стороны Бузулука. Кобозев сумел ещё в конце ноября нелегально побывать в Оренбурге, чтобы скоординировать свои действия с большевистским подпольем.
  Командовал Оренбургским фронтом во главе сводного отряда балтийских матросов 20-летний революционер-мичман Д.Д. Павлов. Боевые действия велись в узкой полосе, прилегающей к железнодорожной линии Самара – Оренбург. Сам Кобзев участвовал в боях, командуя бронепоездом, который своей огневой мощью рассеивал дутовские отряды. Белоказаки отступая, разбирали рельсы и старались всячески повреждать железнодорожное полотно.
  Станция Переволоцкая была захвачена без особых усилий 3 января 1918 года.
Наиболее серьезные бои произошли на станции Сырт, у станции Каргала и перед мостом через реку Сакмару.
  18 января 1918  года в Оренбурге утвердилась советская власть. Дутов бежал в Верхнеуральск, а затем в Тургайские
степи нынешнего Казахстана.
  Однако уже в мае 1918 года оренбургские казаки, вдохновлённые вспыхнувшим белочешским мятежом, всколыхнули новую волну восстания . Подавляя его, красные дотла сожгли 11 казачьих станиц, но вместо умиротворения такая жестокость
подняла на восстание новые станицы.
   Между тем, двигаясь со стороны Самары, белочехи захватили Бузулук и станцию Сорочинскую.
   Летом отряды красногвардейцев под командованием будущего маршала Советского Союза В.К. Блюхера в районе станций Новосергиевской и Переволоцкой отбивались от
казачьих и белочешских отрядов, наступавших на Оренбург вдоль железной дороги.  Белочехи следовали железнодорожным составом в «теплушках»- вагонах, а на открытых железнодорожных платформах у них были установлены пулемёты и артиллерийские орудия.
  Вероятнее всего, именно тогда наше красивое двухэтажное деревянное здание вокзала, какие стояли на всех станциях, в ходе боёв было сожжено. Как мне рассказывал отец, он в детстве слышал, что это сделали белочехи.
  Конечно, когда идет бой, сказать, кто именно виновен – трудно, но то, что станцию из орудий обстреливали именно наступавшие белочехи – наверняка. А это и могло быть причиной возникновения пожара в здании вокзала.
  В первоначальном виде восстановить его так и не смогли. Вероятно, не было ни материалов, ни мастеров, кто бы мог это сделать. Да и не до этого тогда было. Взамен выстроено кирпичное одноэтажное здание с небольшим портиком–фронтоном над срединой частью со стороны перрона. На протяжении всей железнодорожной магистрали от Оренбурга до Самары не было с тех пор другого, более скромного здания вокзала.
  В далеком 1966 году я с одноклассником Фаридом Аблязовым целый месяц летних каникул провёл в пионерском лагере "Орлёнок", который находился в обширных лесопосадках недалеко от посёлка Рыбкино Новосергиевского района. Это в километрах 20–25-ти от Переволоцка на запад и буквально в 2–3-х километрах от железной дороги на юг. Там я услышал легенду-историю о жестоком бое во времена гражданской войны отряда красноармейцев с белыми.
  А произошёл он в километрах двух от того пионерского лагеря на возвышенности, видной с его территории. Я сначала не поверил в эту историю, но как-то с группой ребят мы вместо послеобеденного «тихого часа» сбегали на эту гору. К своему
удивлению, обнаружили на возвышенности поросшие травой канавы, напоминающие осыпавшиеся окопы. Даже, особо не копаясь в земле, нашли несколько ржавых гильз – явно от винтовочных патронов.
  Остались ли они со времён гражданской войны, мне до сей поры точно неизвестно, но тогда эти находки поразили меня, а главное, действительно, соответствовали легенде о жестоком бое.
  Укладываясь вечером спать, я долго не мог заснуть. Перед глазами невольно всплывали мальчишеские фантазии боя, происходившего почти 50 лет назад между красными и белыми.
  Фантазии были, конечно, навеяны фильмами о народных героях и полководцах гражданской войны Чапаеве, Пархоменко, Щорсе, Котовском, Будённом. Книгами Аркадия Гайдара «РВС», «Школа», «Военная тайна», Николая Островского «Как закалялась сталь», Александра Фадеева «Разгром», Владимира Беляева «Старая крепость», Анатолия Рыбакова «Кортик» и «Бронзовая птица», Дмитрия Нагишкина «Сердце Бонивура» и многими другими книгами, которые я к тому
времени прочёл.
  Во втором классе, прочитав гайдаровскую «РВС» и увлёкшись примером героизма красного командира и мальчишек, помогавших ему, решил разыграть своих друзей Гену Резепкина, Володю Головко и Володю Бурлакова. Сфантазировал, что в нашем старом сарае во время гражданской войны тоже скрывался красный командир, принял бой и отстреливался от белых.
  Накарябал карандашом записку от лица этого командира, что, мол, не сдаюсь и погибаю за дело революции и Советской власти. «Состарил», как мне казалось, записку, замазав её машинным маслом. Завернул записку в красную тряпицу и спрятал в щели глиняной штукатурки. А потом во время игры в «кулюкушки» – прятки, как бы случайно, в присутствии друзей нашёл её.
  Моей мистификации они поверили безоговорочно! А Володя Головко – одноклассник, так проникся правдоподобностью «находки», что сообщил об этом Евдокии Андреевне Тереховой – нашей учительнице в первом-четвёртом классе. Она, конечно, тут же спросила меня, так ли это? Я не знал, куда деваться! Пришлось признаться, было стыдно, но в сущности это не было, по большому счёту обманом, как таковым,
а искренним желанием быть сопричастными к той героической и одновременно романтической эпохе, как она мне и моим друзьям представлялась.
  Помню, как я горько-горько плакал, рыдал, захлёбываясь
слезами, прочитав о гибели Мальчиша-Кибальчиша из «Военной тайны» Аркадия Гайдара.
  Герои гражданской войны нам ребятам были хорошо известны, а их подвиги по-прежнему вызывали чувства гордости и восхищения. Это были наши герои!
  Где-то в середине 60-тых проходила очередная демонстрация в нашем РДК фильма братьев Васильевых «Чапаев».
  Народу набилось в зрительный зал, буквально, «под завязку»! Сидели на полу в проходе; задрав головы, лежали на полу перед самым экраном и даже за ним.
  Когда Чапаев на белом коне летел в атаку в своей черной, развевавшейся за спиной бурке с шашкой наголо – весь зал РДК ликовал, ревел восторгом и дружно кричал: «Ура-а!».
  Наше поколение ощущало себя прямыми наследниками победителей в гражданской войне. Если задуматься, мы в то время могли просто пожать руку живым участникам той войны.
  Такие же восторженные чувства вызывал вышедший в прокат в 1966 году фильм «Неуловимые мстители».
  Мы искренне радовались победам юных героев фильма и распевали песни, прозвучавшие в нём. Верили словам, что «если только над миром грянет гром, небо вспыхнет огнём, вы нам только шепните, мы на помощь придём» и «много в поле
тропинок, только, правда – одна!» Лихо распевали: «Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором» и «пока я хожу-езжу на войне, ты, Маруся, не верь сатане!».
  В школе на уроках музыки разучивали и дружно пели: «Красная гвоздика – спутница тревог, красная гвоздика – наш цветок!», «Буденный – наш братишка, с нами весь народ! Приказ – голов не вешать, и смотреть вперёд! Ведь с нами Ворошилов – первый красный офицер! Сумеем кровь пролить за СССР!», «Щорс идет под знаменем – красный командир», «Сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в поля
поскакала», «Орлята учатся летать», «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца», «Гайдар шагает впереди».
  Это были песни, выражавшие живые настроения детворы, пели их искренне и без стеснения! Во всяком случае, я их пел с удовольствием и энтузиазмом.
  А в том суровом и тревожном 1918  году 3 июля город Оренбург был снова занят войсками вернувшегося в губернию А.И. Дутова.
  В сентябре он занял и город Орск – последний крупный пункт сопротивления Красной Армии в Оренбуржье. К этому времени почти все красные части на территории
Оренбургского казачьего войска были разбиты, их остатки отступили в сторону города Актюбинска на территорию нынешнего Казахстана.
  В ноябре 1918 года А.И. Дутов в числе первых белогвардейских генералов поддержал адмирала А.В. Колчака, прибывшего из Великобритании и объявившего себя Верховным правителем России. Замечу при этом, что в Англии, куда сбежал
Колчак перед Октябрьской революцией, он получил чин полковника колониальной армии Великобритации, намериваясь служить ей верой и правдой. Подчиняющиеся А.И. Дутову войска в том же ноябре вошли в состав его, так называемой, Русской армии, образовав крупное воинское формирование под названием Оренбургская казачья армия, достигшая тогда численности 22–25 тысяч человек.
  После освобождения Самары от белочехов осенью 1918 года
началось наступление Красной Армии на Оренбург. Войсками командовал человек, ставший легендарным после освобождения Симбирска и телеграммы раненному террористкой Каплан Владимиру Ильичу Ленину: – Дорогой Владимир Ильич! Взятие Вашего родного города — это ответ на Вашу одну рану, а за вторую — будет
Самара!»
  Это был командир ставшей тогда знаменитой Самаро-Симбирской Железной дивизии Гай Дмитриевич Гай.
  Почему кроме города рождения Владимира Ильича – Симбирска Гай также символически обозначил и город Самару? Вероятно, знал, что именно Самара
стала для Владимира Ильича Ленина городом его рождения, как революционера: «Ульянов родился в Симбирске, а Ленин—в Самаре».
  Во всяком случае, в анкетах, которые Ленин заполнял перед съездами партии, именно Самару указывал как город начала своей революционной деятельности, а это 1892–1893  годы, когда он работал помощником присяжного поверенного – адвоката и находился в Самаре под надзором полиции.
  Самару освободили 7 октября, и только в январе 1919 года после ожесточенных и тяжёлых боёв был освобождён Оренбург. Армия Дутова отступила от Оренбурга на юг в сторону Актюбинска. К слову сказать, именно с января-февраля 1919 года начинается массовый переход частей оренбургского казачества на сторону Советской власти.
  К весне 1919 года Русская армия Колчака начала решительное наступление с верховий Урала на Уфу и Оренбург. Войска, несмотря на весеннюю распутицу, стремительно продвигались на воссоединение с дутовцами, с целью дальнейшего
совместного наступления на Москву.
  К апрелю измотанные непрерывными тяжёлыми боями с отступающими подразделениями Красной Армии войска Колчака под командованием генерала А.С. Бакича вышли на
подступы к Оренбургу в районе слияния рек Салмыш и Сакмары в окрестностях села Архиповки нынешнего Сакмарского района. Красные, отступая, успели к 26-ому апреля переправиться на противоположный от села возвышенный берег реки, укрепив свои позиции артиллерийскими батареями.
  Белоказаки и солдаты, подгоняемые командованием, рассчитывавшим на скорый успех, предприняли попытку преодолеть разлившуюся в паводке реку Салмыш на подсобных плавсредствах под огнём красноармейских батарей.
  Попав на берег, белые сразу вступали в рукопашный бой с красными частями. Артиллерийский огонь красных, между тем, стал так плотен, что поражал как наступающие белые части, так и вступивших во встречный рукопашный бой самих красных.
  Не выдержав напора, белые стали отступать и сдаваться в плен. Однако, сражение достигло такого ожесточения и накала, что красные продолжали в упор безжалостно
рубить, колоть и стрелять отступающих и сдающихся в плен, точно так же, как это делали сами белые, совсем недавно, при отступлении красных.
  По разным сведениям на довольно коротком отрезке течения реки и берега было убито и утонуло от трёх до четырёх тысяч человек с обеих сторон.
  В 1931 году советский художник Евгений Техминёв написал картину «Бой на реке Салмыш».
  По преданиям местных жителей трупы погибших плыли по изгибам течения рек Салмыш, Сакмары и Урала вплоть до станицы Нижнеозёрной – это не один десяток километров.
  В память о том поистине кровавом и жесточайшем бое гражданской войны в России ещё в советское время 26 апреля 1968  года на Янгизской горе, которая возвышается над местом сражения, была установлена девятиметровая стела. На ней памятная доска из чёрного мрамора с силуэтом всадника и надписью: «В память участникам гражданской войны в Оренбуржье. Салмышский бой апрель 1919 г.»
  Позже, уже в постсоветское время, на некотором отдалении от стелы были установлены православный крест и памятный камень.
  Оренбургская армия А.И. Дутова, не сумевшая пробиться на воссоединение с Колчаком и не участвовавшая в Салмышском сражении, вела бои с красными частями с переменным успехом.
  Летом 1919 года дутовские войска вновь вплотную подошли к Оренбургу, обстреливая город из орудий с азиатского берега Урала из заречной рощи, но под ударами красноармейцев, красного казачества и отрядов рабочих отступили, а в сентябре 1919 года войска Дутова были окончательно разбиты под
Актюбинском.
  В это же время основная часть оренбургского казачества окончательно перешла на сторону советской власти, образовав кавалерийский корпус под командованием Г.Д. Гая и 10-ю дивизию под командованием Н.Д Томина. Оба войсковых
подразделения вскоре приняли участие в войне с Польшей.
  По-другому сложилась судьба оренбурского казачества, участвовавшего в дутовское восстание. Для них оно окончилось исходом из пределов губернии из-за опасения репрессий.
  На слуху у белоказачества тогда ещё оставалась директива Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года «Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах».
  Директива определяла политику расказачивания. Предписывалось провести массовый террор против богатых казаков поголовно и против всех, кто принимал участие в борьбе с Советской властью. Предписывалось расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие после установленного срока его сдачи органам советской власти.
  Признанная вскоре тем же ЦК, как вредная и порочащая дело революции и Советской власти, директива была отменена, но за время её действия с января по март 1919 года на Кубани, Доне и Ставрополье было расстреляно до пяти с половиной тысяч казаков. Массовый террор при проведении расказачивания имел противоположный результат и привел к тому, что огромные массы донского и кубанского казачества перешли на сторону белого движения.
  Хотя тот же белоказачий атаман Петр Краснов действовал ещё более жестоко по отношению к красному казачеству, крестьянству, рабочим. По его приговорам было расстреляно и повешено до нескольких десятков тысяч человек, но пресловутая директива Оргбюро большевиков ещё долго оставалась для казачества идеологическим жупелом и основанием для организации массового сопротивления большевикам.
Потому и оренбургские белоказаки после их разгрома на снисхождение красных не надеялись и не рассчитывали. Со своими семьями и скарбом они сначала ушли в Семиречье – это район на юго-востоке современного Казахстана и северного Кыргызстана, а затем и за границы бывшей Российской империи. Некоторые потомки тех казаков проживают ныне даже в Австралии.
  Сам Дутов выехал в Китай и, находясь в крепости Суйдун, намеревался продолжать борьбу с Советской властью, но был убит чекистами, внедрёнными в его окружение.
  К слову, дутовский мятеж в самом начале провозглашения Советской власти не был единственным восстанием казачества.
  Атаман войска Донского Алексей Каледин уже 25 октября 1917 года отправил в Ставку телеграмму о поддержке Временного правительства. 26 октября на заседании Войскового правительства Каледин определил главную цель донского казачества «как борьбу с большевизмом». Затем направил в Москву казачьи подразделения для поддержки восстания юнкеров, захвативших Кремль и убивших до трёхсот уже разоруженных красногвардейцев. Мятеж юнкеров был подавлен, а казачьи части, следовавшие поездами на помощь, были остановлены под Вязьмой и Тулой рабочими. На каждой станции висели плакаты: «Солдаты – к нам, казаки – по домам, офицерам – по гробам». Разагитированные казаки вернулись на Дон.
  Ещё один казачий генерал Петр Краснов 26 октября двинул подчиненные ему части 1-ой Донской и Уссурийской казачьих дивизий на Петроград. Керенский, бежавший 25 октября из столицы, сопровождал его. Казаки, потеряв в бою до 1300 человек, были остановлены отрядами балтийских моряков и красногвардейцев под Пулково – в пригороде Петрограда.
  Керенский вновь сбежал, а Краснов, заключив перемирие, сдался большевикам. А они тогда были ещё добрыми и доверчивыми. Краснова отпустили под честное слово, поверив, что он больше никогда не станет бороться с Советской властью. Но Краснов отправился на Дон, чтобы продолжить борьбу с Советами. Что ему слово, данное босякам!
  Таким образом, после прихода к власти большевиков восстания и мятежи казаков против Советской власти случились в первые же дни после её установления. При этом большевики даже не успели, как либо, ущемить интересы казачества.
  Мало того, в среде донского казачества под покровительством того же отпущенного большевиками Петра Краснова возникло движение поборников самостийности, суверенности Дона, с задумками изгнания с территории Войска Донского всех иногородних. А рядом была ещё и Украина, которая и тогда тоже «страдала» самостийностью и «незалэжностью».
  То есть сразу же после установления Советской власти казачество, и без того не пользовавшееся особой любовью у народа России за подавление многочисленных народных выступлений и волнений, начало борьбу с новой народной властью.
  К счастью, основная масса казачества понимала, что одним, казакам, против всей России не устоять.
  В конце ноября делегация донских казаков встречалась с В.И. Лениным. Казаки заверяли его не посылать на Дон красногвардейские отряды, убеждая его в своём нейтралитете. Ленин прямо ответил, что большевики готовы признать даже
право казаков на суверенитет, но в нейтралитет Краснова, Каледина и Дутова не верят.
  Вскоре из Петрограда была послана телеграмма морякам Черноморского флота, отряды которых двигались в сторону Ростова-на-Дону, где шло формирование Добровольческой армии для сопротивления Советской власти: «Действуйте
со всей решительностью против врага народа, не дожидаясь ничьих указаний сверху. Каледины, Корниловы, Дутовы – вне закона».
   Во время пресловутой перестройки, когда на историческое
время большевиков обрушился в средствах массовой информации политико-идеологический террор, который отчасти продолжается, им были предъявлены обвинения в развязывании гражданской войны в стране. Уверенно могу сделать другой, более, на мой взгляд, верный вывод.
   На самом деле, именно дутовский мятеж стал первым актом настоящей гражданской войны в России. Тем «винтовочным выстрелом», которым в мае 1918  года был вызван «орудийный залп» белочешского мятежа, развернувшего террор, репрессии и грабежи на всех железнодорожных станциях Транссибирской магистрали от Пензы до Владивостока, на которых задержались части эвакуировавшегося из России 40-тысячного белочешского корпуса, до зубов вооруженного не только стрелковым оружием, но и пулемётами, артиллерийскими орудиями с запасами боеприпасов по меркам военного времени.
  Именно с дутовского и белочешского мятежей в России, по-большому счёту, началась ожесточённая, кровавая и многолетняя гражданская война, поддержанная сформированными и экипированными на заграничные деньги Добровольческой
армией Деникина и Русской армией Колчака, а также интервентами 14 государств Европы, Японии и США.
  Большевикам эта война была не нужна и не выгодна. Власть была в их руках, они хотели строить, как им казалось и верилось, новую счастливую жизнь для всего трудового народа страны.

В ПЕРЕВОЛОЦКЕ
СТРОИТСЯ СОЦИАЛИЗМ

  Со времени освобождения станицы начинает действовать Переволоцкий волостной исполком Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Оренбургского уезда и губернии с центром в станице Переволоцкой.
  В сентябре 1919 года в окончательно и полностью освобождённую от Дутова Оренбургскую губернию с агитпоездом прибыл председатель ВЦИК (Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет) РСФСР М.И. Калинин.
  Выходец из крестьянской семьи, профессиональный революционер, получивший рабочую закалку, он умел ярко и доходчиво объяснить сельским жителям сущностные
вопросы народной власти. Его выступления и беседы находили живой отклик у жителей губернии. На каждой станции железной дороги, том числе и в Переволоцкой станице, устраивались и проводились митинги, на которых он выступал, после чего беседовал с жителями. Агитировал, убеждал крестьянство и беднейшее казачество в необходимости поддержки народной Советской власти.
  В Переволоцкой началось активное образование и укрепление партийной, комсомольской организаций из бывших фронтовиков, активных участников и сочувствующих новой власти, а также молодёжи.
  24 ноября 1919  года в станице Переволоцкой создаётся революционный комитет (ревком), как опорный орган Советской власти в Переволоцкой волости. Утверждены председатель – Иван Алексеевич Кондратьев, члены ревкома – Сергей Степанович Сенацкий, Егор Сергеевич Кузьменков. Секретарь ревкома – Прокофий Данилович Косцов. Делопроизводители: Михаил Гаврилович Манин, Василий Трофимович Шинкарев. Рассыльный – Иван Федорович Пустовалов.
  В том же ноябре 1919  года в Переволоцке возникла комсомольская организация. Первыми комсомольцами стали: Величко Василий Николаевич, Величко Николай Николаевич, Самойлов Григорий Семенович, Калашников Иосиф Афанасьевич, Кандалов Степан Дмитриевич. На 1 июня 1920  года в комсомольской организации было 16 человек.
  Наглядным примером того, что значительная часть оренбургского казачества поддержала революцию, является судьба нашего земляка.
  В станице Переволоцкой в 1897 году в семье казака родился по-настоящему выдающийся участник революционных событий и гражданской войны в Оренбуржье Александр Степанович Шереметьев. Во время дутовского мятежа он решительно встал на сторону революции. В конце 1917 года в возрасте 20 лет  становится председателем комитета 8-го Оренбургского казачьего полка, потом членом комитета и начальником 2-й Туркестанской казачьей дивизии, не поддержавших Дутова.
  После освобождения Оренбурга от дутовцев в январе 1918 года избран делегатом первого Оренбургского губернского съезда Советов, членом губернского исполкома и его революционного штаба, заместителем председателя комиссариата трудового казачества и военным комиссаром Оренбургского казачьего войска – что, практически, соответствовало должности войскового атамана.
  С января 1919  года он председатель войскового исполкома и начальник Оренбургской войсковой казачьей милиции.
  Во время обороны Оренбурга от подступивших к городу дутовцев летом 1919 года, в самый напряжённый и опасный момент для Советской власти в Оренбурге, вступает в Российскую коммунистическую партию большевиков, что говорит о его
верности революции и личном бесстрашии! Сформировав и возглавив, командует 3-им рабочим полком из добровольцев-рабочих Оренбурга. Рабочие полки сначала остановили Дутова, а потом и погнали от Оренбурга.
  В ноябре т1919 года командирован в Высшую стрелковую школу командиров, которую окончил в июле 1920 года и был направлен на Юго-Западный польско-советский фронт, где он командир 534-го стрелкового полка.
  В октябре 1920 года откомандирован в распоряжение инспектора кавалерии 14-й Армии. После окончания гражданской войны получил высшее образование, находился на партийной и советской работе. Работал начальником отдела шоссейных дорог. В 1937  году в отношении А.С. Шереметьева было возбуждено уголовное дело по 58 ст. УК РСФСР. Следствие длилось два года. Наконец решением контрольной комиссии Управления НКВД в г. Красноярске в 1939 году уголовное дело было прекращено по
реабилитирующим основаниям.
  С началом Великой Отечественной войны идёт на фронт. В звании инженер-майора воюет на Сталинградском и Ленинградском фронтах. В послевоенные годы вновь на руководящей партийной, советской, административной и хозяйственной работе. Умер в 1962 году.
  Теперь его имя носит одна из центральных улиц Переволоцка.
  Памятным событием советской истории Переволоцка стало участие в работе 7-го Всероссийского съезда Советов в Москве уроженца и жителя станицы молодого коммуниста и кавалериста-чапаевца М.Г. Балабунова.
  Съезд обсудил вопросы о военном положении Республики, советском строительстве, продовольственном положении, о топливе и другие вопросы; принял резолюцию «О мире».  На открытии съезда 5 декабря 1919  года М.Г. Балабунов слушал речь В.И. Ленина. Об этом он рассказывал, в ноябре 1967  года на мероприятиях, посвященных 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции.
  Вот это и было – то самое символическое «рукопожатие», о котором я говорил выше.
  По тем временам, полувековой юбилей революции праздновался для Переволоцка
поистине грандиозно.
  На станцию Переволоцкую прибыл агитационно-пропагандистский поезд, вагоны которого были своеобразными историческими залами, в которых организовывались и проводились экскурсии школьников, работников и жителей посёлка. Кроме того переволокчане от мала до велика участвовали в манифестации и митинге на площади перед новым зданием недавно выстроенного райисполкома.
  Было проведено театрализованное шествие-парад по центральной улице – тогда это была улица 9-го Января – «по грейдеру» – как называли эту улицу в народе.
  Артисты оренбургских театров в кузовах автомобилей изображали застывшие сценки революционных событий, гражданской войны, Великой Отечественной и других важных этапов строительства социализма в СССР. Был даже загримированный артист, изображавший Владимира Ильича Ленина на броневике.
  Тогда же с участием М.Г. Балабунова в стену нового здания
районного исполкома Совета народных депутатов, где сейчас располагается администрация района, была замурована капсула с письменным обращением к потомкам и пожеланием вскрыть её на праздновании 100-летия Советской власти.
  К слову сказать, такие мероприятия проводили тогда повсеместно по всей стране.
А мы – школьники, присутствовавшие при этом, всё высчитывали, сколько же нам будет в год столетия. Как известно
теперь, до этой столетней даты Советская власть, к моему личному сожалению, не просуществовала, как и Советский Союз.
  Но характерный для меня нюанс: М.Г. Балабунов жил на улице имени А.С. Шереметьева. Как раз на углу с улицей Заречной, почти напротив современного здания районного отдела внутренних дел.
  Помню его однажды, сидящего на скамеечке у своего дома. Опершись подбородком на ладони, сложенные на бадике, сидел, глубоко задумавшись. Усы пышные, в шляпе.
За перекрестком с улицей Заречной по той же улице Шереметьева была конюшня заготконторы с обширным двором (сейчас здесь два жилых дома).
  Сюда я со своими друзьями Генкой Резепкиным и Вовкой Бурлаковым приходили иногда, чтобы помочь конюху в кормлении лошадей, но главным образом, чтоб добиться его разрешения попоить лошадей у водопроводной колонки, которая
стояла напротив конюшни через «грейдер»(сейчас ул. Ленинская) у конторы лесхоза. А оказаться у колонки можно было, доехав на лошади верхом. Для нас это было тогда пределом мечтаний и предметом гордости – проехаться верхом на коне!
  Далее ул. Шереметьева заканчивалась канавой-овражком, промываемым весенними водами. За ним начиналось улица 9 Января, на которой стоял первый дом (не сохранился), в котором проживал Иван Иванович Мирошкин – председатель
заготконторы, с семьей.
  Следом стояло здание военкомата, через проулок (теперь
перегорожен двором бывшего военкомата) до улицы Октябрьской, в следующем доме жили наши добрые соседи дядя Ваня и тётя Оля Инякины. А уж за ними дом нашего семейства. Последнее письмо в этот дом я отправлял более 50–ти лет назад, но адрес помню: 461270, Оренбургская обл., р.п. Переволоцк, ул. 9 Января, дом 127.
   А нюанс ещё и в следующем: начал писать об этих двух людях – Шереметьеве и Балабунове и оказалось, что я связан с ними не просто исторической памятью, а в каком-то смысле и местом жительства, и буквальным близким соседством.
  Правда, пока не занялся написанием этого очерка, о Шереметьеве, например, вообще ничего не знал либо не помнил, к своему стыду. Грешным делом, иногда, недоуменно думал, что, может быть, улицу назвали в честь графа Шереметьева.
Очень жаль, что не удалось узнать и найти ничего большего об этих двух людях, чем написал.
  Но вернёмся к хронологическому изложению.
  В 1921 году В.И. Ленин объявил о введении в стране новой экономической политики. В Переволоцкой волости стали активно возникать новые формы хозяйствования и организации работы, обеспечения населения товарами.
  В среде частных хозяйств бедными крестьянами под руководством рядовых коммунистов и партийных работников была организована коммуна им.Ф. Энгельса, основанная на общественном труде и равном распределении между коммунарами
его результатов.
  Кроме того, к 1924 году в станице Переволоцкой уже работало 8 сельскохозяйственных кредитных товариществ с 324 членами, 5 потребительских обществ с 272 членами, организованных ещё до революции, были открыты 11 магазинов, из них 3 частных.
  В мае 1924 г. для оказания медицинской помощи жителям волости в Переволоцке открыт медпункт с одним фельдшером. Звали его Василий Васильевич Химич. Как указывали старожилы, медпункт, и квартира фельдшера, находились в здании, в котором в дальнейшем располагалась долгое время медицинская амбулатория (поликлиника) на углу улиц Комсомольской и 9 Января (теперь Ленинская).
После переезда амбулатории в новое здание здесь располагалась санэпидстанция. Потом была музыкальная школа. Сейчас на этом месте новое здание Счётной палаты района.
  Мне лично помнятся в амбулатории медицинские обследования перед началом учёбы в школе и лечение зубов в третьем классе. Последний год, когда амбулатория существовала в этом здании, был 1968 год.
  Амбулаторию перевели в деревянное двухэтажное здание, выстроенное на нынешней торговой площади у «Магнита», где сейчас находится Центр социальной поддержки.
  26 декабря 1919  года Советом народных комиссаров был принят исторический декрет «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР».
  В начале XX века Россия занимала одно из последних
мест в Европе по уровню образования. По данным переписи 1897  года, в России было только 24 процента грамотных. А в Переволоцкой волости тогда насчитывалось не более 20 процентов грамотных жителей. При этом надо понимать уровень той грамотности: читать по слогам умеет человек – тоже грамотный.
  Неграмотность почти трех четвертей населения страны серьёзно тормозила ее экономическое и культурное развитие.
  В соответствие с декретом всё население Советской России в возрасте от 8 до 50 лет, не умеющее читать или писать, было обязано обучаться грамоте.
  Обязано!!!
  Принцип внедрялся жёсткий: «Не умеешь – научим,
не можешь – поможем, не хочешь – заставим!» Декрет предусматривал полную ликвидацию неграмотности.
  Работающим гражданам, обучающимся грамоте, рабочий
день сокращался на два часа на все время обучения с сохранением заработной платы.    Органам народного просвещения предоставлялось право для организации занятий использовать народные дома, церкви, клубы, частные дома, подходящие помещения на фабриках и заводах и в советских учреждениях. Наркомпросу (Народный комиссариат просвещения) и его местным органам предоставлялось право привлекать всё
грамотное население страны с оплатой их труда по нормам работников просвещения к обучению неграмотных в порядке трудовой повинности.
  Вся страна села за книги. Учились все – от мала до велика. Учили читать и писать не только детей, но и взрослых буквально всех возрастов. Кроме школ
такая работа велась в открывающихся избах-читальнях, в которых одновременно велась активная агитация и пропаганда идей и планов Советской власти.
  В Переволоцке такая изба-читальня была открыта в 1925 году. В ней тогда насчитывалось всего 766 книг.
  Мой отец вспоминал, что в его родной Ольшанке в 1924  году вместо избы-читальни была изба-ликбеза (ликвидация безграмотности), в которой кроме уроков проводились деревенские сходы и собрания.
  Как он писал в своих воспоминаниях, ему девятилетнему мальчишке запомнилось собрание-митинг в день траура по «нашему вождю Владимиру Ильичу Ленину. На собрании взрослых и молодёжи высказывался Рублёв Елисей Никитович. Всё село собралось. Соболезновали и исполняли Интернационал в память Владимира Ильича Ленина. Женщины, сожалеющие, плакали».


КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ

  К концу двадцатых годов в развитии страны наметился глубокий кризис. Использовать по-прежнему в дальнейшем формы, средства и методы хозяйствования с опорой на крестьянина-частника, стало невозможным. В этот же период обострилась внешеполитическая обстановка и возросла опасность военного столкновения с капиталистическим окружением.
  Необходимость интенсивного индустриального развития страны и перевооружения на этой основе Красной Армии тормозилось отсутствием новых рабочих рук, так как около 80-ти процентов населения было занято в сельском хозяйстве, которое было в основном низкотоварным.
  Это не позволяло получать высокие доходы от реализации зерна, собираемого государством посредством налогов. После выполнения обязательного зернового налога крестьянин-частник не хотел добровольно сдавать излишки зерна государству
по государственным расценкам, рассчитывая реализовать его на рынке дороже, так как товары промышленного производства, сельскохозяйственный инвентарь были относительно государственных расценок на зерно очень высокими, что создавало, так называемые, «ценовые ножницы».
  Во времена перестройки, вычитал я такую характерную историю. В начале 1927 года члены Политбюро Центрального Комитета Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) и Советского правительства разъехались по стране с выступлениями перед крестьянством губерний, получавших наибольший урожай зерновых, с целью убедить его, продавать зерно государству сверх налогов по государственным расценкам.
  На одном из таких собраний в Сибири выступал лично Иосиф Виссарионович Сталин – генеральный секретарь Всесоюзной коммунистической партии большевиков. В ответ на
его горячие призывы один из присутствующих на собрании, вероятно кулак, дерзко предложил ему: «А вот ты, рябой, спляши нам. Если понравится, мы, глядишь, и сдадим сверх налогов!».
  Естественно, не могу достоверно подтвердить, сплясал ли Сталин, да и был ли  точно такой случай, но уже в декабре того же 1927 года 15-ым съездом ВКП(б) был принят план индустриализации и сплошной коллективизации сельского хозяйства.
  Неудачно! Ой, неудачно пошутковал тот кулак!
  Намечалось за короткий срок, по существу ликвидировать зажиточное крестьянство, как класс кулачества. Из остальных сельских жителей создать колхозы с передачей в общее пользование земельных участков, сельскохозяйственного инвентаря, крупного рогатого и тяглового скота.
  Создание колхозов шло одновременно с процессом раскулачивания. В сельскую местность для активизации этой работы были направлены «двадцатипятитысячники» – партийные активисты-рабочие из промышленных центров страны. Такое
название они получили в народе от количества направленных – двадцати пяти тысяч человек.
  Процесс создание колхозов шёл со значительными перегибами, с нарушениями добровольности вступления, насильственными действиями и под угрозами раскулачивания.
  К примеру, моего деда Антона Ивановича Корниенко, проживавшего в Ольшанке, раскулачили в 1929 году под предлогом того, что в уборочную страду нанимал для выполнения работ «наймака» – то есть наемного работника – якобы, своего дальнего родственника Брошкина, которому за работу, конечно, платили. Хозяйство у деда, действительно было крепкое, но оно создавалось в течение двадцати пяти лет, в основном, силами большой семьи, в которой было девять детей.
  В колхоз забрали всё имущество, а деда с бабушкой и двумя
взрослыми детьми разместили сначала на, так называемых, «выселках», недалеко от Ольшанки в селе Сутьбодаровке.
  Через год, после того, как они стали и на новом месте обживаться – корову даже купили, осенью 1930 года выслали в степи Казахстана, где они прожили в колонии-поселении 17 лет.
  Троих несовершеннолетних детей – моего отца и двух его младших братьев, взяла в свою семью старшая дочь Галина, которая была к тому времени замужем и жила своей семьёй отдельно. По существу, она спасла жизнь своим младшим братьям, так как казахстанская жизнь в первый год ссылки была, по рассказам деда, невероятно тяжела и неустроенна.
  Довезли их до Акмолинска, который во времена Хрущёва Н.С. был переименован в Целиноград. Потом стал Астаной – столицей Казахстана.
  Чтоб отправить дальше в степь – определили всех строить в зиму железную дорогу. А казахстанские зимы, впрочем, как и оренбургские, жестоки морозными степными, пронизывающими ветрами. Строили всё вручную, всё на себе, на ручных тележках-тачках. Хлеба, другой еды давали мало. С тёплой одеждой было скудно. Народу сгинуло много. Но надо было ещё и себе жильё строить. Мастерили хибарки из ковыльного дерна. Вырезали кирпичами и складывали стены, кое- как и кое-чем перекрывали крыши, внутрь ставили буржуйки и жили до весны.
  Мой отец вспоминал, как в 1935 году ездил их навестить: «Жили они на так называемом 6-ом участке. Это что-то вроде поселка-коммуны. Главным в поселке был комендант. Я приехал, ему сразу же доложили. Он меня принял, поговорил. Расспросил откуда, к кому? Проверил документы. Отдал распоряжение о том, чтобы для барака, где жили мои родители, забили барана, кроликов, отпустили дополнительные продукты.
  Там был такой порядок. Если к кому-то из поселенцев приезжал родственник – гулял весь барак. А гулянье это было в том, что отпускалось больше продуктов. Спиртного официально не было, но на самом деле и водка была, и самогонка.
  Барак представлял собой громадную полуземлянку, разделенную внутри деревянными перегородками на отдельные клетушки-помещения, в которых размещались отдельные семьи.
  Жили интернационалом: русские, украинцы, татары, чеченцы, другие кавказцы. Жили в основном дружно, делить было нечего. Но особо задиристы и воинственны были чеченцы. (Рассказывал мне об этом отец ещё в далекие 70-годы, когда чеченские
войны 90-тых можно было представить только в страшном сне.) Правда, русских и украинцев было намного больше и горячих кавказцев быстро приструнивали и призывали к порядку.
  Жили поселенцы в тот год, в смысле обеспечения продуктами, даже лучше, чем на воле. Отец приехал в гости после
недавнего голода 1933 года. А в поселении были хорошие урожаи. Обозы с зерном, другими сельхозпродуктами и мясом так и шли в Акмолинск.
  Скотины общественной было много: свиней, лошадей. Существовали бригады-поселки, которые занимались кролиководством, другие овцеводством, третьи коневодством, четвертые рыбоводством – осваивали казахстанские озера.
  Мастера–ремесленники сами производили весь сельский инвентарь. Из подручного материала делали удивительные вещи. Отец впервые увидел там сани, сплетенные из прибрежного тальника. В округе было множество озер, с громадными по площади зарослями тальника, который и стал подручным материалом для разнообразной утвари. А сани были легкие, стремительные, как игрушка.
  Люди-то там были собраны домовитые, умелые, рукастые.Как бы они украсили жизнь на своей земле, в родных краях… Жестокое время было, а люди оставались верными своему характеру в самых тяжёлых условиях. Надо было жить, а погибнуть было легко.»
  Отец гостевал у родителей десять дней, наедался до отвала, а потом его оттуда отправили восвояси. Больше 10 дней на дармовых харчах оставаться не разрешил комендант. Комендатуры в поселениях ликвидировали только после Великой
Отечественной войны.
  Дед Антон и бабушка Зина Корниенко после возвращения из ссылки были живы до 1958–59 годов. Пережив все тяжкие лишения и невзгоды, выпавшие на их долю, они упокоены на ольшанковском кладбище.
  Жесткие методы проведения коллективизации вызывали глухое, а то и открытое сопротивление у части крестьянства.
  Очень достоверно описан процесс коллективизации, выражены чувства и человеческие переживания донского казачества в романе М.А. Шолохова «Поднятая целина». Ничего более глубокого и правдивого в нашей литературе нет. Нечто подобное описанное в этой книге происходило и у нас. Отец мне рассказывал, что первого председателя колхоза в Ольшанке ночью подстерегли неизвестные и нанесли ему увечья. «Подсадили» – отбили почки.
  Первые годы коллективизации сопровождались снижением товарного производства зерна, резко сократилось поголовье крупного рогатого скота и других домашних животных. Крестьяне его просто порезали, чтобы не сдавать в колхозы, из-за чего, вместе с неблагоприятными погодными условиями 1932–1933 годов, на территории Украины, Поволжья, Казахстана, в том числе и в Оренбургской области, возник голод с гибелью, в целом, на всей территории Советского Союз, вероятно, нескольких миллионов человек.
  Голод 1933 года был большой трагедией для всей страны, но современные
националисты и неонацисты Украины выдумали и распространили страшный миф, о том, что Советская власть специально хотела тем самым умертвить только украинцев.   Якобы, так называемый, голодомор устроила только для них. А между тем, в то же время на территории Западной Украины, находившейся под властью Польши, тоже
был голод. Но чудовищная ложь, на которой построена вся правящая политика современной неонацистской части Украины, продолжает существовать.
  Моя мама Матрёна Кирилловна вспоминала 33-й голодный год. «Работаем с девчатами в поле и всё мечтаем: – Вот бы боженька с неба буханку хлеба сбросил». Люди ели лепёшки из лебеды, которые рассыпались во рту на зелёную пыль.
  В деревне моих родителей - Ольшанке колхоз был организован в 1929 году. Положение выправлялось постепенно. Колхозники справились с трудностями первых лет, и на протяжении долгого времени хозяйство было довольно крепким и доходным. В деревне была открыта школа-четырехлетка, клуб, в одной из из первых деревень в Переволоцком районе, в Ольшанке появился дизель–генератор для освещения электричеством не только правления колхоза и ферм, но и домов колхозников. Однако,ьтесли быть честным до конца, люди жили трудно и не богато
вплоть до начала 60-тых годов.
  А в середине 60-тых колхоз был ликвидирован вместе с селом Ольшанкой во время проведения административной реформы по укрупнению сельских поселений, когда в стране исчезли десятки тысяч «неперспективных» деревень. От Ольшанки осталась только часть деревенского полузабытого и зарастающего степной чилигой кладбища, да едва угадываемая для взгляда полевая дорога, что когда-то была деревенской улицей.
  В самом Переволоцке колхоз был организован в 1930 году и получил название «Переволоцкий». По тем временам он был очень большим по территории. В состав колхоза тогда вошли следующие поселения: сам Переволоцк, Покровка, Гребени,
Радовка, Кариновка, Савкин хутор, Филипповка.
  Первыми колхозниками стали Калашников Григорий Николаевич, Савкин Иван Сергеевич, Пинчук Григорий Иванович, Залесный Павел Игнатьевич, Бас Семен Никифорович. Первым председателем колхоза стал Проценко Василий Семенович.
  Одновременно с коллективизацией в 1929–1930  году в СССР проводилась реформа административно-территориального деления. Вместо губерний, уездов и волостей перешли на деление по областям (краям), округам, районам, поселковым и сельским советам.
  Реформа проводилась ускоренными темпами, с укрупнением территориальных единиц для более, как предполагалось, эффективного управления. Однако, как показала практика, это делалось часто без учёта естественно налаженных и проверенных временем связей между поселениями.
  Так, Переволоцк с прилегающими территориями и деревнями с 1927  года входили в состав Покровского укрупнённого района Оренбургского округа Средне-Волжского края.
  Выгоды колхозной организации сельскохозяйственного труда проявились наиболее наглядно в использовании механизации и сельхозмашин.
  Для обеспечения создающихся колхозов тракторным парком, сельхозмашинами и автотранспортом при проведении сезонных пахотных, посевных и уборочных работ в наиболее крупных поселениях создавались государственные машино-тракторные станции. Такая МТС в 1931  году была непосредственно образована и в Переволоцке. В последующие годы для работы в близлежащих колхозах стали выделяться не только трактора, но и первые комбайны «Коммунар», а затем и первые грузовые автомашины «полуторки» – ГАЗ АА – Горьковского автомобильного завода.
  Дальнейшая практика использования МТС показала естественное административно-экономическое притяжение к таким посёлкам, где они находились.
  Исходя из этого, в 1934  году из Средне-Волжского края была вновь выделена Оренбургская область. По предложениям территориальных партийных органов – районных комитетов партии, а также политических отделов МТС среди других произведённых в стране разукрупнений краёв, округов, районов и образования новых, в 1935 году станица Переволоцкая стала центром Переволоцкого района.
  Однако Переволоцкий район ещё раз становился объектом административного волюнтаризма. Первый секретарь Центрального Комитета КПСС Н.С. Хрущев в 1962 году пришел к идее разделения управленческих органов государства и коммунистической партии по производственно-отраслевому принципу — на промышленные и сельскохозяйственные.
  Осуществление этой идеи привело к увеличению численности партийно-государственного аппарата.
  Компенсировать это положение Н.С. Хрущёв решил за счёт нового укрупнения административно-территориальных единиц. По этой причине с 1962 по 1965 год Переволоцкий район входил в состав Новосергиевского района. То есть все районные органы власти были переведены в Новосергиевку, что создало огромные управленческие и социальные трудности, как для государственных и партийных структур, так и для обыкновенных граждан.
К примеру, для нашей семьи, эти трудности имели непосредственное отношение. В 1963 году нашим семейством было принято решение строить новый дом вместо старого саманного. Для строительства был выбран проект так называемого «финского» щитового дома, то есть состоящего из готовых
деревянных щитов и других деревянных конструкций, заготовок и пиломатериалов.
Так вот, районная торговая организация, продававшая его, со своими складами находилась только в районном центре Новосергиевке на такой же железнодорожной станции, что и у нас. Пришлось все конструкции дома перевозить оттуда
в Переволоцк самим. Что, конечно же, было связано с дополнительными расходами и трудностями.
  Вступив в руководство страной Н.С. Хрущёв начал последовательно совершать одну политическую ошибку за другой, восстанавливая против себя население страны.
  Безоглядно, без глубокого анализа и осмысления, к чему это может привести, в своём закрытом докладе на 20-том съезде партии в 1956 году, по существу, лично осудил деятельность И.В. Сталина.
  В 1957  году Верховный Совет СССР принял два важных
закона: «О дальнейшем совершенствовании организации  управления промышленностью и строительством» и «О внесении изменений и дополнений в текст Конституции СССР».
Принятыми документами были ликвидированы 25 союзных и союзно-республиканских министерств, которые руководили целыми промышленными и строительными отраслями.
Фактически, ради сиюминутных политических целей Хрущёв де-факто уничтожал опору, на которой стоял СССР.
  Именно эти решения, в конечном счёте, сделали конфликт
властей в Союзных Республиках и центральном аппарате
СССР неизбежным, что и вылилось в конце концов в крушение страны в 1991 году.
  Хрущёв Н.С. сократил численность Советской Армии, когда тысячи офицеров-фронтовиков были вынуждены искать себе работу. В 1955–1958 годах Хрущев инициировал первое сокращение Советских Вооруженных сил на треть, а это почти на 2 млн. 100–140 тысяч солдат и офицеров. Далее в январе 1960 года Верховный Совет СССР без обсуждения утвердил Закон «О новом значительном сокращении Вооруженных сил СССР». Из армии и флота были уволены 1 миллиона 200–300 тысяч
военнослужащих, а это почти треть от общей численности
всех военнослужащих в СССР. Многие офицеры и сверхсрочники были уволены без пенсии, кому-то оставалось дослужить лишь несколько месяцев и даже недель.
Некоторые историки обосновывают действия Хрущева тем, что главным оружием по его, хрущевскому мнению, станет теперь ядерное оружие, способное снести капиталистический мир. Тем не менее, эти совершенно непродуманные действия
оказали колоссальное влияние и на внутреннюю политику, и на настроения в советском обществе.
  Необдуманно и повсеместно Никита Сергеевич требовал
внедрения посевов кукурузы, пообещав догнать и перегнать Америку.
  Шапкозакидательски обещал построить материально-техническую базу коммунизма к 1980 году, дискредитировав саму идею коммунистического строительства. Позднее хрущёвские методы управления были названы волюнтаризмом. С точки зрения политики и идеологии – этот шаг был чистейшим проявлением ничего другого, как троцкизма.
  И в дальнейшем все его попытки реформ в развитии страны, в целом, были продолжением этой же дичайшей политики – ничем объективно не обоснованным «забеганием» вперёд, нанёсшим стране непоправимый ущерб.
  Провел налоговую реформу, лишавшую сельских жителей стимулов для развития личного и частного подсобного хозяйства.
  Разрушил кооперативные формы собственности, что привело к дефициту продовольствия и других товаров.
  Последняя крупная ошибка – перестройка партийных и государственных органов СССР 1962–1964 годов, которая оказала существенное дестабилизирующее воздействие как
на партийно-государственный аппарат, так и на население страны, чем неизбежно приблизила отставку Н.С. Хрущева в октябре 1964 года.
  Самую яркую и уничижительную оценку деятельности Хрущёва дал, как ни странно, злейший враг СССР Уинстон Черчилль – крупный мировой политик 20-того века, премьер-министр Англии в годы второй мировой и нашей Великой Отечественной войн, подчеркнувший однажды при этом: «На этом свете нет другого человека, которого я бы уважал больше, чем Иосифа Сталина».
  Во время празднования 90-летия У. Черчилля в 1964 году на предложение одного из гостей, поднять тост за Черчилля, ькак за самого ярого врага СССР, Черчилль ответил с присущим ему чисто английским юмором: «К сожалению, сейчас
имеется человек, который нанёс стране Советов вреда в 1000 раз больше, чем я! Это Никита Хрущёв, похлопаем ему! Хрущев является единственным в истории человечества политиком, который умудрился объявить войну мертвецу. Но самое забавное даже не это, а то, что Хрущев эту войну проиграл».
  Самой большой проблемой для народа, отторгнувшего Н.С. Хрущёва, были трудности с обеспечением товарами в городах и посёлках страны. А в газетах и радио, как издевательство, звучали лозунги о необходимости увеличивать посевы кукурузы.
  Несмотря на увеличение посевных площадей за счёт распашки целинных земель в 50-тые годы и получения дополнительного урожая зерновых, обеспечение населения хлебом осуществлялось из рук вон плохо.
  После смерти Сталина И.В., происходило это, практически, весь период правления Хрущёва Н.С. По стране возникали и проявлялись в той или иной форме протесты и недовольство народа.
  Печально знаменитые события в Новочеркасске 1962  года – чего только стоят! Тогда в результате спровоцированной стрельбы были погибшие среди рабочих и горожан.
  Но значительно ранее недовольство народа проявилось в Куйбышеве. После открытия в 1958 году построенной на Волге у города Куйбышева самой крупной и мощной тогда в мире гидроэлектростанции имени В.И. Ленина, Хрущёв Н.С. решил
выступить с пламенной речью на огромной центральной площади города, вмещавшей не меньше 120 тысяч человек.
  В тот день 11 августа было очень жарко, а Хрущев с делегацией к тому же опоздал на 30–40 минут. Возбуждённая, недовольная ещё и этим толпа смяла оцепление солдат и подошла к самой трибуне. Возникла давка.
  Выступить Хрущёву не дали. Главу государства и партии начали перебивать криками, свистом, просто ором, а кто-то, якобы, из толпы начал швырять в него помидорами.
  Конечно, «подарки» народного гнева Хрущева точно не достигли. Никто из официальных лиц такого не подтверждал потом, что помидоры вообще были, да и были ли, но с трибуны ему пришлось ретироваться под улюлюканье, крики и возгласы недовольной толпы.
  То, что было именно так, я убедился сам в 1972 году, когда подружился со своим однокурсником по университету Олегом Губертовым. Был он старше меня на лет шесть. Имел большую библиотеку о сталинском периоде управления страной, был поклонником Иосифа Виссарионовича, собирал всё, что касалось сталинской эпохи. На семинарах по истории КПСС непременно старался напомнить всем, что именно по изучаемому вопросу говорил или писал Сталин.
  Хрущёва же Олег презирал и считал предателем. Имел обширную магниотеку. Давал мне прослушивать магнитофонные записи первых песен Высоцкого и его знаменитого концерта в Куйбышевском Дворце спорта 1967  года, который я уже слышал ранее, а также другие записи. Среди них оказалась плёнка с записью того самого митинга 1958 года на площади им.В.В. Куйбышева. Где и как он её получил, рассказать отказался.
  Вначале отчётливо было слышно несколько фраз Хрущёва: – Дорогие товарищи!…Товарищи!…  Потом возгласы и неотчётливые крики, шум толпы, свист,
потом снова сквозь шум возгласы самого Хрущёва: – Безобразие, хулиганы, прекратить!И снова всё потонуло в криках толпы. Длилось это минут
пять-десять.
  Как рассказывали мне самарские партийные ветераны, Хрущёва и сопровождавших его руководителей партии увели в театр оперы и балета, который находился за трибуной, затем через театр вывели на соседнюю улицу и увезли.
  На другой день первый секретарь горкома партии Куйбышева Н.В. Банников был вызван «на ковёр» для отчёта о сорванном мероприятии.Кто-то ему подсказал, или сам он додумался, но как только на совещании начался разговор о сорванном митинге, Банников заверил Первого секретаря ЦК КПСС, что все так нехорошо получилось лишь потому, что жители Куйбышева страстно хотели видеть Никиту Сергеевича. Каждый стремился подойти как можно ближе. Это был эмоциональный порыв, вызванный большой любовью и уважением народа.
  Выслушав такое подобострастное объяснение, Хрущев смягчился, заулыбался, махнул рукой и закрыл эту неприятную и для него тему.
  Старожилы рассказывали, что после того, как Никита Сергеевич уехал, снабжение города продовольствием и другими товарами, в общем-то, стало ни лучше и ни хуже, чем прежде. В 1958 году, вероятно, оно и не было ещё таким плохим, как
стало в начале 60-тых.
  Я помню огромные очереди за хлебом, тянувшиеся, к примеру, в нашем Переволоцке от входа в продмаг до грейдера в четыре ряда. Нашей семье в семь человек продавалось два с половинкой кирпичика чёрного хлеба, за которым очередь нужно
было занимать чуть ли не с утра, а белого хлеба и вовсе не было.
  Одно время, правда, на «дачном» поезде «Оренбург-Куйбышев» в летнее время железнодорожники организовали подвоз по станциям для своих работников булок белого хлеба, в том числе были и круглые большие хлебы – «оренбургский
каравай».
  Потом стали подвозить дополнительно и для жителей посёлка, кому достанется. Хлеб, может около сотни-двух булок, во время остановки поезда выбрасывали из почтового вагона на растянутый брезент и продавали. Вокруг собиралась толпа, все лезли, толкались, ругались. Конечно, не всем доставалось!
  Я однажды попытался порадовать маму белым хлебом, но куда там! Спустя какое-то время эти подвозы прекратились. Со стороны это выглядело дико и стыдно, если честно!
  Но так было!
  После октябрьского Пленума ЦК КПСС 1964 года портреты трех новых руководителей страны были опубликованы в газете «Правда»: Л.И. Брежнева – Первого секретаря ЦК КПСС, Н.В. Подгорного – председателя Верховного Совета СССР и А.Н. Косыгина – председателя Совета Министров СССР.
  Буквально на следующий день в нашем стареньком магазине – продмаге, что стоял на месте нынешнего торгового центра «Магнит» появился белый хлеб, что было неслыханной на тот момент щедростью и подарком новых руководителей.
  В жизни страны начался новый этап развития.
  А с 1965 года Переволоцк вновь стал районным центром.


О ГАЗЕТЕ И МИКРОРАЙОНАХ

  Вернёмся в 30-тые.
  Для организации целенаправленной, эффективной пропаганды и агитации, воспитания переволокчан на идеях и указаниях товарища Сталина, решений и постановлений
ЦК ВКП(б) в 1937 году в Переволоцке стала издаваться районная газета «Переволоцкая правда» - орган районного комитета ВКП(б) и районного исполнительного комитета Совета народных депутатов. Под этим названием она с небольшими перерывами издавалась до 1959 года. Затем по 1962 год называлась «Светлый путь». С 1965  года до настоящего времени снова «Светлый путь».
  Вообще-то, я бы сказал спасибо тому, кто дал нашей газете такое название: «Светлый путь». Есть в нём что-то неформальное, душевное и оптимистическое.   Первым секретарём райкома партии в 1950–1959 годах был В.Ф. Дюжев, а в 1959
-1962 годах был избран И.Г. Попов. Скорее всего, именно ему и принадлежит инициатива по переименованию районной газеты.
  Действительно, название «Переволоцкая правда» звучит несколько претенциозно и как-то местечково. Думаю, именно при новом первом секретаре И.Г. Попове и произошло переименование газеты. Скажем ему спасибо!
  Со дня выпуска первого номера газеты – она становится одним из важнейших источников сведений, фактов и событий об истории Переволоцкого района, поселка, его жителей. При всей преимущественно жёсткой партийной направленности в материалах газеты наиболее объективно, точно и полно освещалась жизнь Переволоцка и всего района.
  Помню, что наша семья всегда выписывала «нашу районку»ти и прочитывала её, а уж мой отец Егор Антонович, что называется, вычитывал её «от корки до корки». Признаюсь, что тоже читал газету активно, но больше о спортивных новостях, потому что иногда они были о моих старших братьях Петре
и Викторе, а в последние три года учёбы в школе в 1969–1972 годах иногда печаталась информация и о моих спортивных успехах в боксе и настольном теннисе.
  Со времени основания редакторами газеты были: С.Н. Чеховских, И.Ф. Бронфман, М.Н. Мутовин, Д.В. Ряховских, А.И. Власкин, Я.С. Шабалкин, А.И. Лапынин, Р.Ш. Ахмаметов, Г.Н. Дозорова, Е.В. Дредитова, Е. В. Яснева, Э.Х. Бакирова.
  Долгое время с 30 января 1992 года – в очень сложное время, когда менялась идеологическая направленность газеты, существовали большие трудности с финансированием, её возглавлял в течение 15 лет Г.В. Мешков – опытный в прошлом
партийный руководитель.
  Его я помню с того времени, когда он был в должности заведующего идеологическим отделом райкома партии. Тогда в 1971–1972 гг. я являлся секретарем комитета комсомола Переволоцкой средней школы № 1 и довольно часто приходил в райком комсомола, который располагался в здании райкома партии, там же участвовал в пленумах и совещаниях райкома, когда на них рассматривались вопросы школьного комсомола. Геннадий Васильевич давал советы и наставления по проведению различных мероприятий идеологической направленности, организации наглядной агитации. Теперь в здании райкома располагается администрация
посёлка и другие учреждения.
  А в феврале 1937 года газета сообщила, что в Переволоцке
начинается электрификация жилых домов; в конторе правления колхоза «Переволоцкий» установлен радиогромкоговоритель; районный отдел связи провёл две телефонные линии: одна в райпотребсоюз, а другая – в контору правления колхоза «Переволоцкий». Знаковые события для того времени!
  Накануне войны в Переволоцке проживало, вероятно, несколько тысяч жителей. Вместо фельдшерского пункта появилась амбулатория с несколькими медицинскими
специалистами. Строились дома пристанционного посёлка. Расширялась
производственная база МТС.
  С началом коллективизации почти на всех железнодорожных станциях строились элеваторы для приема, хранения и для дальнейшей отгрузки колхозного зерна по железной дороге.
  Возведение производственных и складских корпусов Переволоцкого элеватора началось в 1929 году. В это же время мой отец, прибавив себе год, окончил курсы
каменщиков, и 15-летним пареньком принимал личное участие в ударном строительстве Каргалинского элеватора.
  Предание Переволоцку районного статуса, вовлечение людей в открывающиеся новые организации и производства, управленческие партийные и госструктуры стало притягательной силой для переселения сюда новых людей.
  К сороковому году в станице произошло своеобразное номинальное разделение на несколько, по-городскому выражаясь, микрорайонов:
– первый – «станица-село» – здесь располагалась контора
правления колхоза со своими мастерскими, зернотоком, скотофермами, птичником, помимо этого – заготконтора, мельница, семилетняя школа;
– второй – «райцентр» – здесь находился райкомы партии
и комсомола, райисполком, его отделы, Дом культуры, МТС,
нефтебаза, райпотребсоюз, больница, амбулатория, продмаг,
почта;
– третий – «станция» – здания станции со складскими сооружениями и станционным оборудованием, пристанционный
посёлок железнодорожников.
  В дальнейшем эта тенденция возникновение и поименования новых микрорайонов продолжилась:
– номинально обособился «элеватор» – элеваторные сооружения и склады, жилые дома у элеватора; позже был здесь
построен стадион;
– в конце 50–тых начале 60-тых возникла «новостройка». Началось переселение в Переволоцк из близлежащих ликвидированных «неперспективных» деревень и заселение этой части, в которой располагаются маслозавод, дорожное управление, ремонтно-тракторная станция (РТС), преобразованная в дальнейшем в районное отделение Всесоюзного объединения «Сельхозтехника», хлебозавод;
  Конечно, деление это весьма условно и существовало оно больше в разговорной речи сельчан. Мне, к примеру, мальчишкой, в 60-тые годы пришлось услышать громко переговаривавшихся женщин на углу улиц тогда 9 Января – «грейдера»(ныне Ленинская) и улицы Заводской, ведущей от КОГИЗа (книжного магазина – сейчас церковь) до переезда через
железную дорогу (теперь к поджелезнодорожному тоннелю).
  Одна спрашивала у другой, куда мол соседка идёт, а та отвечала:
«Да в райцентр, в универмаг, надо ребятишкам майки подкупить, горят, прям, на них летом».
  «Райцентр» для неё был всего лишь фигурой речи и начинался – аж, в двухстах метрах дальше. А я, возмутившись и возопив в душе до самой её глубины, почему и помню этот эпизод, считал, что мы и здесь на перекрёстке находились в «райцентре».
  Для меня мальчишки было важным сказать о себе и о друзьях: «Мы райцентровские!». Был уверен, что граница между «селом» и «райцентром» пролегает по улице Заречной.
  Эти границы были важны и престижны для пацанвы и молодежи, которые в силу бурлящих гормонов соперничества и агрессии различали «своих» и «чужих» очень четко.
  Малейший призыв типа: «наших бьют» мгновенно сзывал на «битву» несколько десятков бойцов. Поначалу чаще дрались «сельские» с «райцентровскими», либо «райцентровские» с «новостройскими». Иногда кто-либо объединялся, например «новостройские» со «станцией». Потом «село» стало застаревать, молодежи стало меньше, страсти стали затихать.
  Но до середины 60-тых годов, особенно в летнее время, массовые драки молодёжи и подростков были не редкостью. Во всяком случае, одна-две за лето случались точно.
  Доминирующей территорией по чисто количественному
показателю жителей тогда был, конечно, «центр», за ним шли: «село», затем «новостройка», а «новостройские» пацаны были самые дружные.
  К этим дракам относились полулояльно. Они воспринимались, примерно, как дореволюционные кулачные бои. «Пар» выпускали! Но возмущение драками, особенно у женщин,конечно, было резко отрицательным.
  Поскольку драчливое явление наблюдалось, вероятно, по
всей стране, летом 1966 года, учитывая, как тогда мотивировали, «многочисленные пожелания граждан и предложения общественных организаций о необходимости усиления борьбы с хулиганством», было принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по усилению борьбы с преступностью».
  Наряду с другими серьёзными мерами, постановление предусматривало повышение административной и уголовной ответственности за хулиганство, под которое, конечно, подпадали драки.
  Милиция, прокуратура и общественность под руководством райкома партии очень активно стали исполнять новое законодательство. Случались, как водится и перегибы, когда по незначительным случаям, со стороны людей, возбуждались уголовные дела и серьёзно наказывались мелкие дебоширы.
  Такие случаи вызывали в обществе недовольные пересуды,
но, вместе с тем, массовые кулачные вольности среди молодёжи всё же, как-то попритихли.
  В 60-е годы на территории Оренбургской области было разведано перспективное газоконденсатное месторождение с большими запасами газа, а в Переволоцке получила административно-производственную площадку нефтегазоразведочная экспедиция глубокого бурения.
  Для её работников и их семей на месте бывшего зернового тока колхоза им. Т.Г. Шевченко и пастбища для скота(«выгона») был выстроен ещё один микрорайон – «посёлок нефтяников». Строительство жилых домов нефтяников-буровиков и геологоразведчиков началось в 1969 году. Позже уже в 70-тые годы здесь была выстроена Переволоцкая средняя школа №2, Дом культуры «Геолог», открыты магазины;
«Южный» и «Западный» микрорайоны появились в конце 70- тых, в 80-тые и последующие годы, и являются по большей части «спальными». Но «Южный» начался с производственной базы нефтяников, располагавшейся через железную дорогу прямо напротив вокзала. Здесь же находилась вертолетная площадка для доставки бригад вахтовиков к разведочным скважинам.
  Позднее в «западном» и «южном» были возведены новые средние общеобразовательные школы, открыты магазины.


ВОЙНА

  Великая Отечественная война для жителей Переволоцка и района, как и для всего населения и всего народа Советского Союза, стала тяжелейшим испытанием. За годы войны в действующую армию с территории района было призвано 8088 переволокчан, среди них 244 женщины.
  В числе ушедших на фронт оказался и мой дядя Василий Кириллович Артюхов – старший брат моей мамы.
  Перед войной он был председателем колхоза в Ольшанке. На фронт его сразу не призвали, оказался под «бронью». После завершения уборочной и сдачи урожая
в фонд государства он, без предварительного согласования с райкомом партии, распорядился раздать колхозникам причитающийся им по трудодням заработанный хлеб – пшеницу.
  Райком партии и райотдел НКВД посчитали это самоуправством и вредительством. Хлеб нужен был фронту, стране, а он раздал пшеницу без разрешения по нормам мирного времени.
  Дядя был арестован и отдан под суд. На суде он заявил, что раздал хлеб, в первую очередь, в семьи, из которых мужчины  ушли на фронт, остались маленькие дети. Попросил не наказывать, а дать шанс искупить свою вину и направить на фронт.
  Суд посчитал это возможным, и Василий Кириллович ушёл на фронт добровольцем.
  Погиб под Сталинградом в октябре 1942  года за месяц до начала контрнаступления советских войск. Похоронен в братской могиле в станице Трехостровская, что на берегу Дона - в месте удивительно красивом и тихом, как рассказал мне внук
дяди Васи – Владимир Иванович Виткалов, побывавший там.
  До 2019 года никто из родственников не знал, где похоронен Василий Кириллович. Выяснил место его гибели именно Владимир, хранящий в память о деде его плотницкие и столярные инструменты.
  Вслед ушедших на фронт с западных областей Союза в район прибывали сотни беженцев. Их размещали в семьях местных жителей на так называемое «уплотнение». Моя мама Матрёна Кирилловна Корниенко рассказывала, что в Ольшанку тогда прибыло много эвакуированных. В доме её родителей всю войну жила женщина с детьми.
  Несмотря на все трудности, жили дружно. После войны долго переписывались, поздравляли друг друга с праздниками, а где-то в середине 60-тых годов бывшие эвакуированные однажды даже приезжали к нам в гости уже в Переволоцк.
  Помню, накупили в нашем универмаге дюжину пузырьков шампуня с хной, и всё удивлялись, почему у нас шампунь, по словам продавщицы, почти никто не покупает.
  О том, как трудились люди в военное время, могу рассказать на примере своего отца.
  В первый же день Великой Отечественной войны папаньке – так мы дети его звали, выдали «бронь», а это автоматически освобождало от мобилизации и направления на фронт. В масштабе страны бронирование позволяло обеспечить производство необходимыми трудовыми ресурсами в случае всеобщей мобилизации.
  Другими словами, самые ценные, самые умелые и опытные специалисты не призывались в действующую армию, а в тылу, своим высокопрофессиональным
и самоотверженным трудом обеспечивали фронт всем необходимым. В число таких специалистов сразу же попал отец и оставался в этом качестве до конца
войны.
  Случилось это благодаря его высоким профессиональным способностям. Большую роль сыграли его исключительные человеческие качества: добросовестность, самоотверженность и безотказность в труде, взаимопомощь и поддержание
товарищеских отношений в коллективах, где он трудился, способность терпеливо обучать и наставлять молодёжь своей профессии.
  В 1983 году в дни предноябрьских праздников в районной газете «Светлый путь» было опубликовано письмо жительницы рабочего посёлка Переволоцкий Марии Гнездиловой. Храню его с той поры и привожу полностью.

  Наш Егор Антонович
  «Я хочу рассказать о хорошем человеке, нашем наставнике
в военные годы. Встретились мы, 15-летние девчонки с Егором Антоновичем Корниенко в лихую годину 1942 года.
  Многие ушли на фронт, а нам предстояло заменить их. Проучившись четыре месяца в Покровской школе механизации, я и Паша Малышева получили права комбайнёров
и трактористов
  Весной отсеялись и поехали на ремонт. Дали нам комбайны марки «Сталинец». Подошёл к нам мужчина, поздоровался и сказал: «Зовут меня Егор Антонович. Я ваш начальник агрегата». Мы стояли перед ним, как солдаты, вытянув руки по швам. А он нам говорит: «Ремонтируем комбайны для себя, косить будем сами, поэтому и делать всё должны на совесть».
  Пришёл день выезда в поле, и снова говорит нам наш Егор Антонович: «Дорогие девчонки, сегодня мы выезжаем на уборку хлеба. Будем работать, не жалея сил, не смыкая глаз, ведь фронт ждёт от нас хлеба! Уберём вовремя до последнего
зёрнышка»
  Загудели машины, и пошло зерно. Урожай был хороший, косили мы день и ночь. Останавливались только на заправку. И снова слышим голос нашего командира: «А ну, девчата, быстро шприцуйте комбайны, натяните цепи, проверьте зерноуловитель, а ты, Яков, заливай горючее».
  Яков Щеняев – наш соломоскидальщик, ему тоже было тогда лет 15. Проживает он сейчас в Ташкенте. Отработал на кабельном заводе 25 лет, ушёл на заслуженный отдых.
  Всего-то уходило на все операции 30 минут и снова в бой за хлеб. Особенно трудно было на рассвете и восходе солнца, когда глаза хоть и смотрели, а весь организм засыпал. И тогда Егор Антонович запевал песню, подхватывали её и мы, пели под гул моторов, и сон отходил. И так изо дня в день выполняли по две, а то и по три нормы.
  Но не только словами подбадривал и воодушевлял нас Е.А. Корниенко. Как часто, засучив рукава, помогал отладить тот или иной узел комбайна. Был у нас лозунг «Всё для фронта, всё для победы!»
  Минуло с тех пор 41  год. Все мы сейчас на заслуженном отдыхе. Честно прожили жизнь. Были ударниками коммунистического труда. До сих пор помним Егора Антоновича Корниенко. Ведь он научил нас любить труд.
  Сейчас живет Е.А. Корниенко в р.п. Переволоцком, в скромном чистом домике на улице Больничной. Ранним летним утром его можно встретить с лукошком в руках. Любит он ходить в лес за грибами, и так же добротой и лаской светятся его глаза, как 41 год назад.
  3 ноября Егору Антоновичу исполняется 70 лет. И мы его воспитанники, его боевые помощники от всей души поздравляем его с семидесятилетием и наступающим праздником 66-летием Великого Октября. Желаем ему доброго здоровья и благополучия. К моим поздравлениям также присоединяются Яков Щеняев из Ташкента и Прасковья Малышева из села Покровка».

  Вот такое искреннее и тёплое письмо-поздравление получил тогда мой отец, которое даёт непосредственное представление о том, как люди трудились на селе в те годы.
  Приведу воспоминания Зои Яковлевны Корниенко – моей родственницы о том, как выживала и трудилась в Ольшанке её свекровь Марфа Леонтьевна Корниенко, о своём военном детстве: «В деревне дни заняты: женщина варит, стирает, вяжет,
шьёт, доит корову, молоко доводит до дела, прядёт шерсть, да все дела не перечислишь. Умела она и ткать на станке и многое другое. Живут бедно. Война. Надо сдать государству определённое количество масла, если есть корова. Была разнарядка на яйца, шерсть. Голода не было. В деревнях у людей, живущих в тылу, была земля (приусадебные участки), а значит и овощи, держали скот, а значит и мясо. Хлеб с маслом ели только в субботу после бани. Хлеба было не вволю, а мясо в супе было, но только зимой.
  А в городах и рабочих посёлках не было ничего. Дети и женщины, старики заменили мужчин на заводах и фабриках.
  Мама моя получала на фабрике 200 граммов хлеба и на обед похлёбку. Хлеб она несла домой, разрезала его на кусочки с ноготок и оставляла нам на троих дочек (мне Зое, Кате и Ане) на день + суп из травы. А за травой надо было ходить за пределы посёлка один раз в неделю.
  Голод начался с 1942 года и продолжался до осени 1944 года. Весь 1941 год мама меняла одежду папину и свою на продукты.  А весной 1944 года нам дали клочок земли под окном размером 1 метр на 3 метра. Сотрудники принесли проросшие картофельные очистки. Посадили, а осенью собрали «урожай». Ура! В супе появилась картофелина. Младшая моя сестрёнка родилась осенью 1941  года, а в марте 1945  года умерла. Аукнулся голод. При вскрытии обнаружили, что сердечко лежало совсем
отдельно, от недоедания – истощилось.
  Мы с Катей выжили. Каково было маме? Она шила нам платья и верх тапочек из мешковины, а подошвы тапочек были из картона. Она умела всё! У неё были золотые руки. Сколько дел за день проделывали руки моей матери из года в год – не перечислишь…»
  В годы Великой Отечественной войны в п. Переволоцкий с сентября 1941  года на базе существовавшей районной больницы был размещён эвакогоспиталь №  258
для раненых бойцов Красной Армии. Начальником госпиталя была назначена главный врач Переволоцкой районной больницы Петряева Стефания Антоновна – человек совершенно легендарный для меня в переволоцкой медицине, может быть потому, что в детстве я сам трижды попадал на лечение в нашу больницу и даже однажды лечился
лично у неё. Долгие годы она для своих пациентов и коллег была Стивантоновна – так её звали.
  Работала в больнице с самого первого дня её открытия в 1936  году после окончания Московского медицинского института и до 1969  года. В 1957  году удостоилась звания «Заслуженный врач РСФСР».
  Для эвакогоспиталя и было развёрнуто 150 коек в самой больнице (при открытии она была рассчитана на 35 коек) и 100 коек в здании сельской семилетней школы.   Все два года пока эвакогоспиталь находился в Переволоцке, он почти полностью находился на содержании и за счёт средств колхозов и организаций района.
  Комсомольцы и молодые жители района регулярно сдавали
для раненных бойцов донорскую кровь. Школьники приходили в палаты, читали раненным газеты, книги, писали письма родным раненных солдат, для них устраивались самодеятельные концерты.
  После Курской битвы, когда фронт стал уверенно отодвигаться на запад, в августе 1943 года, эвакогоспиталь передислоцировался ближе к фронту со всем личным составом.
  Напоминанием о существовавшем эвакогоспитале и о бойцах, умерших в нём от тяжёлых ран, на старом кладбище Переволоцка стоит скромный обелиск.
  На территории нашей железнодорожной станции находились захоронения солдат, умерших от ран в вагонах санитарных железнодорожных эвакогоспиталей, следовавших в ещё более глубокий тыл страны. Это кладбище существует до настоящего
времени у производственной базы нефтяников.
  В районе станции в годы войны располагался склад воинского имущества, который был ликвидирован после войны. Как мне рассказывал старший брат Виктор, даже в 50-тые годы на месте этого склада мальчишки откапывали разные предметы
и мелкие «железки», как они считали, военного назначения.
  В 1944  году на базе МТС (машино-тракторной станции) в Переволоцке было открыто первое настоящее промышленное производство. Организован и заработал Переволоцкий механический завод. Его «литейка» производила катки и другие запасные части к тракторам и сельскохозяйственным машинам, позже завод производил ремонт токарных станков, двигателей автомашин, оборудование к автомашинам технического обслуживания (так называемые кунги – будки), навесное оборудование к колёсным тракторам.
  С детства помню всеобщее уважение и почтение к участникам Великой Отечественной войны. О таком человеке, отмечая его качества, прежде всего, подчёркивали – фронтовик!
  Мальчишкой меня всегда интересовало, как пережила войну моя семья. Старший брат Петр родился в сороковом году, сестра Лида в сорок четвёртом. В своей книжечке «Отец мой и мать» я уже рассказывал, как попросил своего отца рассказать о военном времени.
  Он вспомнил злосчастную операцию аппендицита, которую сделали ему, то ли в 1942, то ли в 1943 году. Была уборочная страда, а у него начались дикие боли. Он
долго терпел, думал, пройдёт. Считал, что жаловаться на боль в животе стыдно, когда война идёт и когда, не жалея сил, надо хлеб до зёрнышка убрать. Дотерпелся до того, что сознание потерял.
  Операцию сделали неудачно, вернее её сделали на фоне начавшегося, вероятно, перитонита. Долго была высокая температура, и держалось воспаление, скорее всего он был на грани смерти. Хирург, делавший операцию, материл его, обзывал
дезертиром и спрашивал: – Что хотел от фронта откосит?
  А когда отец объяснил, почему так случилось, то хирург отрезал: – Всё равно дурак!
  Вообще же отец не любил рассказывать о военных годах. А тема фронта, фронтовиков в начале 60-тых была очень эмоционально близка всем людям.
  Нашими учителями в школе были настоящие фронтовики: Иван Васильевич Муравьёв с 5 по 7 класс преподавал русский язык и литературу; Василий Павлович Астанин – с 5 по 10 класс был классным руководителем и преподавал нам алгебру, геометрию, тригонометрию, физику, астрономию; Болотов Николай Иванович был учителем рисования, а в 7–8 классе – вел черчение; Борисов Илья Иванович – директор школы,
в 10-ом классе вел обществоведение; Панинский Дмитрий Михайлович – с 5 по 7-ой класс – вёл физкультуру, в 9–10 классе – начальную военную подготовку, Георгий Михайлович Конокотин – учитель математики, который в нашем классе, правда,
не преподавал, но был хорошо нам известен, как лучший друг Василия Павловича Астанина и как отец нашего одноклассника Лёни Конокотина.
  У друзей моих старших братьев и сестёр отцы были фронтовиками. У моего друга детства Генки Резепкина отец – Петр
Александрович и тетя Елизавета Александровна прошли всю войну.
  В «военкоматовском» переулке стоял дом дяди Лёни и тёти
Нюры Растопчиных. С их сыновьями Алексеем и Николаем дружил мой брат Виктор. Дядя Лёня был инвалидом войны. Без ноги, вернее с одной ногой на протезе трудился на механическом заводе, ездил на работу на стареньком мотоцикле «ИЖ-49», а скорость на нём переключал, приспособив для этого закреплённую особым образом и выточенную им самим обыкновенную палку.
  Все пацаны, у кого отцы были фронтовики, говорили об этом с гордостью. А мне мальчишке, по-детски, было почему-то очень обидно, что похвалиться своим папанькой, на котором была в войну непонятная мне «бронь», было нельзя.
  Эту бронь я, естественно, не мог считать причиной, чтобы не ходить на войну и не быть, как другие отцы, героем.
  Спросить прямо, почему он не был на войне, я долго не решался, но потом всё-таки спросил. Мне тут же стало очевидно, что отец был таким вопросом очень обижен, огорчён и растерян. Он явно не ожидал от меня это услышать. Даже
не знал, как объяснить мне что-то. Потом вдруг спросил: – Так ты хотел, чтоб я ушёл на войну? А вдруг бы меня убили? И не было бы ни Лиды, ни Виктора, ни Вали. И тебя бы не было! Этого ты хотел?
  Я вдруг осознал, что я обидел отца своим глупым вопросом, разбередил в нем какую-то боль, а  той картиной, которую он нарисовал, я устрашился и расплакался, обнял его и стал объяснять, что это мальчишки всё спрашивают меня, был ли ты на
войне. Папанька, приобняв меня, посоветовал: – Говори, что в войну я был на трудовом фронте и в тылу не отсиживался.
  Вспоминая уже взрослым об этом случае, и отразившуюся тогда на его лице обиду и растерянность, мне подумалось, что сам он, вероятно, ощущал, как человек совестливый и честный, неосознанную вину перед теми, кто воевал. Но объяснить сам себе бередящие его душу чувства он не мог.
  Такие неосознанные переживания очень верно, на мой взгляд, выразил великий советский и русский поэт, автор знаменитого «Василия Тёркина» Александр Трифонович Твардовский:
  «Я знаю, никакой моей вины в том,/ Что другие не пришли с войны./ В том, что они, кто старше, кто моложе/ Остались там и не о том же речь,/ Что я их мог, но не сумел сберечь./ Речь не о том, / Но всё же… всё же… всё же»…
  Стоит вспомнить, как праздновался тогда в Переволоцке да
и вообще, как празднуется День Победы в нашей стране – сначала в Советском Союзе, а теперь в Российской Федерации.
  Дата Дня Победы 9 мая была установлена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1945 года за подписью И.В.Сталина.
  Первое празднование Дня Победы завершилось грандиозным салютом в Москве. Первый парад Победы на Красной площади прошел 24 июня 1945 года, принимал его маршал Георгий Константинович Жуков, командовал войсками маршал Константин Константинович Рокоссовский. Всего в торжественном шествии приняли участие около 35 тысяч советских воинов-победителей.
  9 Мая был выходным днем в 1945–1947  годы. В декабре 1947-го Указом Президиума Верховного Совета СССР вместо Дня Победы нерабочим днем сделали первый день Нового года – 1 января.
  В период с 1948 по 1964 годы официально большими мероприятиями День Победы не отмечался. Праздничные мероприятия ограничивались в основном салютами в крупных
городах страны.
  Обычным рабочим днем был и первый юбилей Победы в 1955 году. Военный парад не проводился, но в городах проходили массовые народные гулянья и концерты. Вечером
в Москве, столицах союзных республик и в городах-героях был произведен 30-залповый салют.
  Снова нерабочим 9 Мая стало в 20-летнюю годовщину Победы при Леониде Ильиче Брежневе.
  9 Мая 1965 года состоялся второй парад Победы на Красной площади.
  В канун юбилея и в последующие годы по всей стране возводились монументы, посвящённые Победе в Великой Отечественной войне.
  В Переволоцке напротив здания райкома партии на месте
футбольного поля был разбит будущий Центральный сквер (я лично называю его парк Победы) и высажены первые деревца, в 1966 году установлен первый монумент-памятник воину-солдату. Был он стандартный, отлитый из гранитной крошки, такие устанавливались по всей стране в посёлках, подобных нашему.
  В день открытия даже зажигали символический Вечный огонь от газового баллона, установленного в тыльной части постамента. Тогда это было и так особо торжественно!
  День был яркий, солнечный, радостный. Состоялся большой митинг с возложением венков, поздравлениями участникам войны. Школьники пришли на митинг строем от школы в белых рубашечках, пионерских галстуках. Младшие держали в руках на палочках изготовленных из картона и бумаги, либо выпиленных из фанеры белых голубей – символов мира.
  В районном Доме культуры показывали документальные и художественные фильмы о войне. Война по времени была, в сущности, ещё совсем близко и вызывала у людей очень живые, искренние, душевные отклики. Люди вспоминали, переживали вновь тяжкие годы испытаний, горя, потерь и печали, но и великого героического воинского подвига и самоотверженного труда всего народа, плакали, но и радовались, конечно, Победа!
  А какие талантливые, глубокие и правдивые военные фильмы шли в 60-тые годы в нашем РДК. Навсегда в память отложились: «Судьба человека», «Два бойца», «Отец солдата», «Иваново детство», «Баллада о солдате», «Альпийская баллада», «Проверено – мин нет», «Хроника пикирующего бомбардировщика», «На войне, как на войне», «За нами Москва», «Живые и мёртвые» и многие другие. Смотрел эти фильмы
неоднократно с искренним эмоциональным и душевным чувством и осознанием того времени, как великого подвига и самоотверженности советских людей на фронте и в тылу.
  Большинство фильмов создавались бывшими фронтовиками-режиссёрами и актёрами, потому и вызывали горячий отклик у народа и считались по-настоящему верными, отражавшими тяжёлую действительность войны и необыкновенного героизма советского народа.
  В военном фильме 1966 года «Я родом из детства» впервые увидел и запомнил актёра Владимира Семёновича Высоцкого, ставшего впоследствии легендарно знаменитым, и услышал в его исполнении песни: «На братских могилах не ставят крестов» и «Звезды».
  Когда стали выходить фильмы эпопеи «Освобождение», в школе отменялись занятия, и все школьники с первого класса по десятый шли смотреть бесплатно очередной фильм.
  И это стоило смотреть! Фильмы из цикла «Освобождение» режиссёра Юрия Озерова и сценариста – великого советского писателя Юрия Бондарева были как откровение и свидетельство большой правды о войне. Именно с «Освобождения» началась своеобразная народная реабилитация памяти об Иосифе Виссарионовиче Сталине как о великом руководителе советского государства и Верховном Главнокомандующем
в годы войны.
  А сколько звучало прекрасных военных песен, старых и новых!
«Священная война», «Тёмная ночь», «В землянке» – «Бьётся в тесной печурке огонь», «Жди меня», «В лесу прифронтовом», «Случайный вальс», «На безымянной высоте» и многие другие песни, которые входили в твою память и оставались на всю жизнь. Эти песни пелись в застольях, на концертах, на певческих конкурсах, у костров, в экспедициях, на вечерах памяти, словом – народ пел эти песни для души, причем
и взрослые, и молодёжь, и дети.
  В эти же годы в стране шло строительство знаковых мемориальных сооружений, без которых сегодня немыслима наша память о войне.
  В Волгограде возведён величественный мемориал выдающегося советского скульптора Евгения Викторовича Вучетича  «Мамаев курган», который был завершен и открыт в октябре 1967 года. Грандиозная скульптура «Родина-мать зовет» поражает каждого, кто её видел. Теперь в день начала наступления советских войск под
Сталинградом, разгрома окружённых немцев и в День Победы Волгоград называется, как и в военные годы – Сталинград.
  А накануне 80-летия Победы аэропорт Волгограда переименован в Сталинград.
  В 1966  году к 25-летию разгрома фашистских войск под
Москвой началось строительство памятника – могилы Неизвестного солдата у кремлёвской стены в Александровском
саду сейчас это Пост №1, открытие состоялось 8 мая 1967 года.
  С 1965 года в СССР возникло движение «Вахта памяти» по
поиску останков пропавших без вести солдат, уходу за воинскими захоронениями и мемориалами.
  С 60-х годов своеобразные военные парады 9 Мая стали проводиться во многих городах СССР, там, где были центры военных округов либо стояли воинские гарнизоны. В этот день личный состав воинских частей и военных училищ маршем проходили по улицам городов к военным мемориалам или памятникам погибшим воинам, где проводились митинги и возложение цветов.
  Очень горжусь тем, что в День Победы в 2011 году в таком гарнизонном параде в Самаре участвовал мой сын Егор в составе парадного подразделения своей воинской части.
  Парад, в котором участвовал Егор, состоялся на той же центральной площади города, где 7 Ноября 1941 года состоялся парад наших войск в честь Великой Октябрьской социалистической революции.
  Для меня лично это было очень значимое событие. Мой
сын продолжил своеобразную семейную традицию участия в воинском параде. Дело в том, что в 1998 году руководство Главного управления МВД по Самарской области поручило мне, как начальнику отделения служебной, боевой и физической подготовки личного состава органов внутренних дел Самарской области, подготовить парадные расчёты подразделений милиции Самарского гарнизона к параду, посвященному вручению Самарской областной милиции нового Знамени.
В течение двух месяцев я руководил и командовал тренировками парадных расчётов, а в день парада возглавлял знамённую группу.
  В советское время по центральному телевидению и всесоюзному радио в одно и то же время проводилась «Минута молчания». На экранах телевизора показывалось пламя Вечного огня у могилы Неизвестного солдата, звучала траурная музыка, диктор телевидения и радио Игорь Кириллов читал стихи Роберта Рождественского: – Через века, через года – помните!/ о тех, кто уже не придёт никогда! Помните! / Заклинаю! Помните!-
  В 1975  году к тридцатилетию Победы вместо военного парада в Москве прошла торжественная манифестация молодежи, в юбилейные 1985-том и в 1990-том годах в период пресловутой перестройки парады Победы на Красной площади не проводились.
  После распада СССР военные парады 9 Мая на Красной площади тоже не проводились до 1995 года, при этом военные парады, проводившиеся в каждую годовщину Октябрьской революции 7 Ноября, были отменены.
  Однако в годы президентства В.В. Путина в честь парада
7 Ноября 1941  года, посвященного Дню Великой Октябрьской социалистической революции, эта советская традиция была возрождена в Москве в 2005 году. В годовщину парада на Красной площади проводится его реконструкция с торжественным маршем, проездом и выставкой ретро-техники.
  Так как в 1941 году 7-го Ноября военный парад проводился и в Куйбышеве, как запасной столице СССР, с 2011 года парады Памяти 7-го Ноября стали ежегодно проводиться и в Самаре.
  Как работник управления экономической безопасности нефтяной компании «Самаранефтегаз» я принимал участие в первом мемориальном параде и даже, как все участники, был награждён памятной медалью с цветами Георгиевской ленты.
  С 50-летнего Дня Победы парады в Москве стали ежегодными, в 2000-тысячных во время президентства В.В. Путина в парадах стала задействоваться военная техника, стоящая на вооружении страны, в том числе авиационная.
  Праздничные шествия 9-го Мая начали проходить во всех
городах-героях, в центрах военных округов, в ряде крупных городов России. В этот день традиционно поздравляют ветеранов, тружеников тыла, возлагают цветы к мемориалам Великой Отечественной войны, устраиваются салюты.
  В 2012 году в городе Томске по инициативе самих жителей города 9 Мая впервые прошла акция «Бессмертный полк». Во время шествия более шести тысячи томичей пронесли портреты своих родственников, погибших в Великой Отечественной войне.
  Шествие «Бессмертного полка» в Томске приобрело всенародную поддержку, его проведение распространилось на всю Россию и далеко за ее пределы в другие страны, практически везде по миру, где есть и живут наши соотечественники.
  Однако, сохранение исторической памяти о Великой Отечественной войне в постсоветской время несёт своеобразные черты, которые объясняются, конечно, классово-капиталистическим характером нашего нынешнего государства.
  Приведу выдержки из интервью советского и русского
философа, писателя и публициста, антисталиниста в юности, участника войны, резкого обличителя недостатков советского общественного строя, за что он высылался из страны и долгие годы жил за границей – Александра Александровича
Зиновьева(1922–2006гг.)
  «У нас до сих пор происходят поразительные вещи. Отмечая День Победы, даже не упоминают имени Верховного Главнокомандующего! Это всё равно, что Наполеоновские войны без Наполеона!»
  Отвечая на вопрос о том, каковы основные причины Победы Советского Союза в Великой Отечественной войне, Александр Зиновьев сказал:
  «Решающий фактор для меня очевиден. Это тот социальный строй, который установился после 1917  года. Называть его можно по-разному. Например, реальный социализм.
  Тот человеческий материал, который принимал участие в войне, был подготовлен и воспитан советской системой, обучен в советских школах и институтах. Да, среди факторов, способствовавших победе, был патриотизм. Но его значение нельзя преувеличивать. На одного Александра Матросова приходились десятки людей, стремившихся отсидеться в тылу.
  Но люди были поставлены в такие условия, что вести себя по-другому было просто нельзя. В атаку шли по команде, а не добровольно. Героизм был. Но этот героизм во многом был вынужденным. Героизм – временное явление. А долговременно работает организация, система. И в годы войны вся наша жизнь была организована так, что миллионы людей шли в армию, где героически сражались. Не будь такой системы,
не было бы и этого.
  Абсурдно также мнение, будто советские люди сражались за Родину, но не за советский социальный строй. К моменту начала войны для большинства советских людей коммунистический строй стал их образом жизни, а не политическим режимом. Отделить его от массы населения было практически невозможно. Хотели люди этого или нет, любая защита ими себя и своей страны означала защиту нового социального строя. Россия и коммунизм существовали не наряду друг с другом, а в единстве.
  Да, войну вёл и одержал победу народ. Но не просто какой-то абстрактный народ, а народ советский. Подчеркиваю: советский!.. Народ, коммунистически образованный
и воспитанный. Народ, возглавлявшийся коммунистической партией и высшим руководством во главе со Сталиным…
  Какими бы недостатками они ни обладали на самом деле и какие бы недостатки ни приписывали им антикоммунисты и антисоветчики, войну выиграли, прежде всего, советские коммунисты во главе со Сталиным. Игнорирование этого факта и искажение его означает бесстыдную идеологически-пропагандистскую ложь, средство оглупления масс российского населения в угоду тем категориям россиян, которые осуществили
антикоммунистический переворот и наживаются на нём».
  Как говорится, к этому ни прибавить, ни убавить!
  В настоящее время, с большой
любовью и уважением к памяти героев и в честь всех участников Великой Отечественной войны, ветеранов и тружеников тыла, героев-интернационалистов
и локальных войн возведён и оборудован мемориал в Центральном
сквере Переволоцка – парке Победы. Знаю, что в своё время большую роль в установлении имён всех участников войны – переволокчан сыграл Владимир Андреевич Чернов, возглавлявший долгое время военный комиссариат Переволоцкого
района.
  Посещая Переволоцк, обязательно бываю в парке Победы, отдавая дань памяти землякам – бойцам и труженикам. Мои одноклассники, собравшись в 2022 году по случаю очередного дня окончания школы посетили и Парк Победы. Кстати,
расставаясь друг с другом после окончания десятого класса, мы условливались ежегодно собираться у памятника в первую субботу июля. Но вот как-то не удаётся собраться всем.
  Жизнь развела и разбросала.


ТОПОЛЯ

  Сейчас трудно поверить, но лет восемьдесят-девяносто назад в Переволоцке, практически, не было деревьев – росли только по оврагам в окрестностях, да в долине реки Самарки, а уж фруктовые деревья и кустарники были у считанных сельчан.
   Очередная засуха, обрушившаяся на страну, её тяжелейшие последствия в послевоенные скудные 1946–47 годы, заставили руководство Советского Союза принять крупные меры по озеленению степной и лесостепной зоны, европейской части Союза, которая кормила страну хлебом. Ту самую – Великую Степь, о которой было уже сказано выше.
  В конце 40-вых и начале 50-тых годов был принята Комплексная программа научного регулирования природы в СССР, получившая в народе название Сталинский план преобразования природы.
  Центральное место в плане занимали полезащитное лесоразвитие и орошение. Для этого предусматривалось в период 1949–1965 годов создание 8-ми крупных лесных полос протяженностью 5300 км, чтобы преградить влияние среднеазиатских и казахстанских суховеев и изменить климат на площади 120 млн. га.
  В частности, по реке Уралу, к примеру, должна была
быть выращена лесозащитная полоса вдоль русла шириной несколько километров по обоим берегам. Полосу леса шириной в несколько десятков километров собирались вырастить в междуречьях Днепра и Дона, Волги и Урала. Это нечто подобное Бузулукскому бору с продолжением его на север и на юг общей протяжённостью в несколько тысяч километров.
  Остальная территория степи предполагаемо делилась лесополосами на территории по несколько десятков или сот гектаров пахотной земли.
  Такие же лесополосы для предотвращения эрозии почв предусматривалось вырастить вдоль крупных оврагов, а также вдоль железных дорог, автомобильных трасс и просёлочных дорог.
  Кроме того, намечалось строительство грандиозных мелиоративных сооружений и каналов, к примеру, соединение Каспийского и Аральского морей с возведение на канале между ними двух гидроэлектростанций.
  В стране была развёрнута агитационная и пропагандистская компания. Призывы к озеленению и выполнению сталинского плана звучали на партийных собраниях, конференциях и пленумах, по радио, печатались в газетах, плакатах, на обложках школьных тетрадей. Я, к примеру, помню такие призывы с портретом Сталина на бумажных пакетах для граммофонных пластинок.
  В фильме режиссёра Сергея Герасимова «Сельский врач» 1951  года – его иногда повторяют по телевидению в «Золотой коллекции «Мосфильма», действующие лица говорят о необходимости посадки рощи, деревьев вдоль местной речки, устройства колхозного пруда и прочих задач сталинского плана, хотя в целом фильм о проблемах сельской медицины и сельского врача.
  Великий советский композитор Дмитрий Шостакович тоже выступал активным сторонником озеленения страны, написав кантату «Песнь о лесах», за которую в 1950 году получил Сталинскую премию.
  Уверен, что идеи сбережения лесов подтолкнули крупнейшего советского писателя Леонида Леонова на создание в начале 50-тых годов грандиозного романа «Русский лес», за которого он получил Ленинскую премию.
  Для обеспечения научного обоснования сталинского плана озеленения кроме уже существовавших научно-исследовательских институтов сельского хозяйства создавались по климатическим и природным зонам специальные учреждения –
агролесоопытные станции (АГЛОСы).
  Однако, сталинский план, впрочем, как и многое другое Сталиным задуманное, не был тогда осуществлён в полном объеме, так как требовал длительного времени и многотрудных усилий.
  Пришедший в 1953 году к власти в стране и партии Никита Сергеевич Хрущёв решил поступить, как всегда он делал – проще, быстрее и без должного научного обоснования. А именно: распахать казахстанские степи, а заодно и неосвоенные земли на востоке Оренбургской области, в Челябинской, в Курганской, на юге Куйбышевской.
  Но, так как озеленение в стране началось в конце 40-вых,
а распашка степей в середине 50-тых, то в соответствии с эпическим сталинским планом, озеленение нашего родного степного посёлка было начато в 1947  году тополёвой рощей на правобережной стороне долины р. Самары и продолжалось
долгие годы – до 80-тых годов включительно.
  Почему именно тополя? Они неприхотливы и довольно быстро растут. Делалось это не только у нас. Так было и в Поволжье, к примеру, в Куйбышеве во всех районах города рассадили тополя, которые весной устраивали «пуховые метели» и частью
заменены другими деревьями только в последние тридцать-сорок лет, но в большинстве мест города они так и растут.
  Переволоцкие тополя рассадили на правобережье Самары почти от самого начала просёлочной дороги на Кичкасс, протянувшейся от старого деревянного моста через Самарку в направлении на село Радовку. Свободным оставалось только пространство перед речным бродом напротив ул. Советской.
  Однако посадки в этом месте оказались под постоянными весенними паводками. Правый берег здесь низок. Вероятно,деревца вымывались водой и, в основном, посадки погибли.
Сохранилось и выросло лишь несколько десятков тополей у подножия склона, где на его середине до вершины располагался одно время колхозный птичник, который сейчас заметен по срезу в склоне горы – площадки в несколько десятков
метров, как раз над зданием мельницы.
  В целом же, роща высаживалась у подножия заречной возвышенности – «горы» всего в несколько рядов, затем
расширяясь в районе водокачки до самого берега Самарки. А в районе «новостроичной речки «перебиралась» и на левый берег.
  Весь правый берег Самарки, выглядевший в районе «сельской», «клубной» и «школьной» речки мини-Переволоцкой Лукой (моё самоназвание по типу Самарской Луки вокруг Жигулей), до возведения плотины в районе «новостроечной»
речки и подъёма уровня воды, представлял собой довольно большой полуостров-поле с зарослями кустарниковой полыни. В одно время большая его часть распахивалась колхозом им. Шевченко, и выделялась участками жителям села под посадки картофеля.   Здесь на отложениях ила всё росло весьма буйно. А сама береговая полоса, как левого, так и правого берега в подходящих местах была занята под огородами сельчан.
  У нашей семьи на правом берегу тоже был такой огород. Сажали редиску, лук, помидоры, огурцы, морковь, фасоль. Огородик был совсем небольшой – едва сотки две, располагался как раз напротив огорода на левом берегу реки моего
одноклассника Лёни Конокотина. Огород его семьи был продолжением земельного участка у дома, стоявшего вторым по
ул. Малышева (Первомайской).
  Поливая свои огороды, мы перекликались с Лёней и иногда соревновались, кто польёт огород быстрее, при этом его мама Мария Васильевна – наша школьная медсестра, если была на огороде, лукаво нас подгоняла поощрительными возгласами.
А если честно, поливать огород было лень и от того хотелось закончить с поливом побыстрее. Леня почти бегал – благо у его огорода берег был пологий, а мне нужно было взбираться на небольшой обрывчик. Вода плескалась из ведра, ступеньки становились скользкими, падал и чаще всего проигрывал Лёне.
  Хотя огороды иногда подвергались набегам пацанвы с похищением всего созревающего и растущего. От огорода на реке мы отказались только тогда, когда напротив палисадника нашего дома по улице 9 Января была установлена колонка центрального водоснабжения из артезианской скважины. Появилась возможность полива огорода и садовых деревьев, которые мы рассадили на земельном участке у дома.
  Вниз по течению реки, за плотиной под самой горой за тополиной рощей шли посадки сосны шириной метров пятьдесят и длинной около километра- «сосенки», высаженные, кстати, в 1955 году – в год моего рождения и большинства моих одноклассников. В одном месте за сосновыми посадками гора имела крутое возвышение – небольшую «шишку». Пробив между сосен тропку-просеку, отчаянные мальчишки и ребята повзрослее устраивали в этом месте зимой катание на лыжах и санках, рискуя напороться на сосенки, стволы которых в середине шестидесятых были уже довольно внушительные по толщине.
  Долго я не решался здесь кататься на лыжах, но потом, скатившись с четверти высоты, забирался с каждой попыткой всё выше и выше, пока не поднялся почти на самую вершину.
Скорость набиралась огромная. Со свистом в ушах и с замиранием сердца пролетал по узенькой просеке между сосен, вылетал на просёлочную дорогу между посадками
сосен и тополей и вновь вкатывался в тополиную рощу, лавируя между деревьями.
После остановки ноги подрагивали от напряжения, но восторг от преодоления страха и желание покрасоваться, повыпендриваться перед сверстниками (а если ещё и девчонки были в пределах видимости!) заставляли рисковать вновь и вновь.
  После того, как кто-то всё-таки налетел на сосну и попал в больницу, желающих там кататься резко поубавилось, потом и вовсе сошло на нет.
  Тополиная роща в долине Самарки тянулась до самой Поповки.Заречная тополиная роща помнится и тем, что одним летом я пас в ней в «очередь» сборное, довольно большое, голов в 30–40 стадо своих и соседских овец. А «подпаском» у меня была моя племянница Таня Сухова – дочь моей крестной тёти Насти, одновременно моей старшей двоюродной сестры из Оренбурга.
В полдень, когда овцы укрывались от зноя в тени тополиной рощицы, мы с Таней успевали сбегать искупаться в Самарке, позагорать, поболтать и сравнить все достоинства и недостатки городской оренбургской и нашей сельской школ. Иногда
Таня устраивала целый стихотворный спектакль, изображая в лицах и читая наизусть детский фольклор – своеобразные детские юморные стишата: « Мама сплять и папа сплять, а мне гулять не велять, и вот сидю я одна у растопёртого окна. Глядю идёть соседский сын Иван. При зонте, при гороховом пальте и с соплёй на вороте.
– Не хотите ли пройтиться, там, где мельница крутиться, лепестричество сияет и хвонтанчик шпондыряет?
– Нет, ответила ему.
– Не хотите, как хотите!
Руки в брюки он вопёр и на мельницу попёр».
  Не всё, конечно, запомнилось, но это был целый спектакль! Хохотал я до коликов. Когда редко-редко встречаюсь с Таней, то непременно вспоминаем наше детское пастушество.
  Как-то в мае по завершению учебного года, кажется, после пятого класса, во главе с нашим классным руководителем Василием Павловичем Астаниным мы, захватив съестные припасы, на целый день выходили в Тополя для занятий по практической геометрии и топографии.
  Учились определять «на глаз» расстояние до предметов, находящихся вдалеке, измерять высоту деревьев, строить на земле различные геометрические фигуры. Мне эти занятия запомнились ещё и тем, что определяя «на глаз» расстояния до дерева, указанного Василием Павловичем, я определил его с точностью до метра.
  Конечно, главным в том давнем школьном практическом
занятии было совместное застолье на траве, принесёнными из дома продуктами, ребяческие игры – брали с собой мяч, да просто беготня со сверстниками.
  В День рождения пионерии – 19 Мая при ясной безветренной погоде, пионерия Переволоцкой средней школы №1 с развёрнутым Знаменем дружины имени Юрия Алексеевича Гагарина под руководством классных руководителей и пионервожатых, под барабанный бой и хриплый рык пионерского горна, колонной шествовали вечером через Антипинский мостик, либо плотину на правый берег Самарки.
  На поляне у Тополей жгли заранее заготовленный старшеклассниками под руководством Панинского Дмитрия Михайловича огромный пионерский костёр под наши песни, пляски, всеобщий ор и веселье. Как мучились и хрипли учителя, отгоняя нас от костра и умоляя не трогать головёшки и не бегать с ними с гиканьем и свистом.
  Остались в памяти туристические слёты в тех же Тополях. Команда 7 «А» во главе и под надзором нашего сурового Василь Палыча Астанина – самого азартного болельщика, бегала, ориентируясь по компасу на местности, прыгала через канавы, преодолевала препятствия с помощью каната, разжигала костер и ставила палатку, соревнуясь в умении, ловкости, выносливости и быстроте.
  Особенно запомнился борщ, который для конкурса сварили Таня Таболина и Валя Решетова. Когда я вспоминаю про этот борщ при встрече с Надей Щетининой, она непременно добавляет: – И все девчонки варили!
  Борщ был хорош, но очень уж круто заправлен перцем. Судьи только попробовали,
а нам пришлось мужественно, всем вместе с Василь Палычем съесть с полведра,
ну не обижать же девчонок, да и голодны мы были все к концу этого замечательно памятного дня.
  Однажды зимним воскресеньем мы практически той же компанией отправились на лыжную прогулку с катанием с горы. Потом в сосенках устроили обед с небольшим костерком. Грелись, поджаривали кусочки хлеба и ели с солёным салом, пили чай из термосов. Рассказывали анекдоты, вспоминали школьные будни, летний поход всем классом вместе с Василь Палычем к истоку Самарки, посиделки у костра и ночёвки в палатках.
  Веселил всех Володя Пиндык. Он в это время был проникнут отчаянной симпатией к Иринке Чернышёвой и был готов совершить любой подвиг либо «провертеть на себе дырку», чтоб обратить на себя её внимание. Не умея толком держаться на лыжах, первым лез скатиться с незнакомого склона, падал, проваливался на склоне овражка под снег с головой и блаженствовал, когда дёвчонки, жалеючи, отряхивали с него снег, нежно отирали лицо и выгребали снег из-за шиворота. Даже завидно было!
  В тех же Тополях на берегу ручейка от родника в Поповке мы отмечали всем классом «последний школьный звонок» в десятом классе.
  Это был замечательно памятный день! Отдых прошёл в веселье, дружбе и радости. Мы были ещё на пороге расставания друг с другом, а в преддверии и ожидании всей взрослой жизни были счастливы! Возвращаясь, излишне возбуждённые, не без труда
перешли Самарку за плотиной по Антипинскому мостику – по двум переброшенным
в узком месте течения речки срубленным молодым тополям с поперечными досточками.     Мостик имел имя собственное  по фамилии переволокчанина Антипина, который ежегодно после весеннего половодья восстанавливал его.
  Кто-то и не один из нас, кажется, свалились тогда с весьма неустойчивого мостика, слегка искупавшись прямо в одежде – тк счастью, мелко там было. Весёлым кагалом-табором задержались на стадионе у водокачки. Там тогда вдоль футбольного
поля были врыты скамейки, уселись на них отдыхать.
  Кто-то стал сушиться после «купания» у мостика, несколько человек, в том числе и я, пошли к берегу Самарки, искупаться. Я с берега не нырял головой вниз, а приспособился прыгать
в воду, делая для форса в воздухе акробатический кувырок через голову. Володя Чернов, посмотрев на мои прыжки, тут же научился ловко делать то же самое. Меня это не удивило, я знал, что он очень серьезно и настойчиво занимается физической подготовкой, готовясь поступать в военное училище.
  Так мы с ним с десяток минут и красовались перед нашими девчонками своими прыжками, пока я, не довернув очередной кувырок, больно хлестанулся спиной о воду.
  Кто-то из наших мальчишек принялся пинать с пацанами мяч на поле, другие начали за них громко болеть, третьи стали слушать по транзисторному приёмнику «Радионяню»- очень весёлую и популярную тогда детскую радиопередачу, которая
начала выходить на всесоюзном радио как раз в 1972 году.
  Её ведущие Николай Литвинов, Александр Лифшиц и Александр Левенбук в шутливой, нетривиальной и остроумной стихотворно-музыкальной форме помогали школьникам запоминать правила русского языка, объясняли законы математики, физики, геометрии, правила дорожного движения, правила поведения, вежливости. Даже учили мыть полы и сочинять стихи.
  Может, кто помнит песенку, которую в начале передачи пели ведущие:
«Мы рады вас приветствовать, товарищи ребята!
Конечно, если дома вы, а не ушли куда-то.
И просим вас немедленно оставить все дела:
«Радионяня» сегодня к вам пришла.
«Радионяня», «Радионяня»—есть такая передача!
«Радионяня», «Радионяня»—у неё одна задача:
Чтоб все девчонки и все мальчишки подружились с ней,
Чтоб всем ребятам,
Всем трулялятам
Было веселей!»
  Уж, припев-то, помнится, всегда, заслышав позывные передачи, непременно подхватывали и распевали все.
  В общем, мы купались в реке, играли в футбол, болели за «наших» и хохотали очень громко, не стесняясь, и не замечая окружающих. Ощущали себя ну, где-то, на седьмом небе! А бдительные окружающие были, всё видели, замечали, понимали и доложили в дирекцию школы, о чём на первой консультации перед первым экзаменом нам сурово поведал Василий Павлович, пообещав снизить нам оценки по поведению и испортить характеристики за непотребное поведение и вид в общественном месте после распития горячительного.Нам было конечно стыдно, но не страшно, потому что были уверены, что наш Василь Палыч никаких нам «гадостей» уже не сделает.
  Опекал и переживал за нас до самого выпускного вечера, после его завершения отправился вместе с нами встречать рассвет на Первую «шишку» и просидел вместе с нами на вершине у костерка почти до полного восхода солнца, когда мы все продрогшие от ночной прохлады, поспешили домой. Мальчишки, заботливо накинули на плечи одноклассниц свои пиджаки  и проводили каждую до дома. Я, помнится, сопроводил Любу Туеву. Даже попытался дружески приобнять слегка за плечи, но Люба решительно пресекла мою вполне невинную попытку.
  Через десять лет после выпуска мы вновь встретились в Тополях для дружеского застолья на траве, когда, честно признаюсь, уже с некоторым трудом мне лично узнавались некоторые одноклассницы, которых я не видел все эти годы.
  В первые минуты встречи даже не узнал представленную мне Сашей Поздняковым Наденьку Щетинину, ушедшую из школы после восьмого класса и поступившую в Оренбургское музыкальное училище. Мою тайную любовь в пятом, шестом
и седьмом классах, которой, однако, не набравшись храбрости, так и не признался в своих симпатиях.
     Кроме наших классных и школьных мероприятий в Тополях проходили, как правило, районные праздники: Дни молодёжи, юбилейные даты основания Переволоцка, праздники
«Русской Берёзки» с соревнованиями спортсменов, концертами художественной самодеятельности, чествования передовиков производства, ветеранов труда и войны.
  Кажется, тривиальные события припомнились в связи с тополиной рощей, а на самом деле в той юной и начинавшейся взрослой жизни – это были пронзительные и незабываемые эпизоды.
  А каким счастьем было в солнечный майский день на школьной перемене выбежать на крутояр «школьной» речки и замереть от простора нашей Переволоцкой Луки, любоваться на вскипающую зелень молодых заречных тополей сквозь слегка дрожащий под жарким солнцем воздух и балдеть от весны и от своей ликующей в груди юности и любви к этому прекрасному миру.
  И напротив, сентябрьским вечером, увидев тополиную рощу под лучами заходящего солнца, подкрашивающего багрянцем желтизну тополиных листьев, огромную стаю грачей, слетающихся на деревья, словно смоляные потоки, вдруг взгрустнуть от внезапной печали или тревоги, возникшей
неведомо откуда.
  Никогда и нигде я не видел более огромных и, кажется, бесконечных птичьих верениц-стай, таких же горемычных, как переволоцкие грачи, собиравшиеся улетать осенью на юг, нескончаемо долго, многодневно, печально и тоскливо каркая, кажется, горюя в непрестанном полёте из конца в конец
над родным селом.А ещё песня той поры помнится:
  Тополя, тополя,
  Мы растём и старимся.
  Но душою любя,
  Юными останемся.
  И, как в юности, вдруг
  Вы уроните пух
  На ресницы и плечи подруг.
  Тополя, тополя…
  Кроме наших классных и школьных мероприятий в Тополях проходили, как правило, районные праздники: Дни молодёжи, юбилейные даты основания Переволоцка, праздники
«Русской Берёзки» с соревнованиями спортсменов, концертами художественной самодеятельности, чествования передовиков производства, ветеранов труда и войны.
  Кажется, тривиальные события припомнились в связи с тополиной рощей, а на самом деле в той юной и начинавшейся взрослой жизни – это были пронзительные и незабываемые эпизоды.
  А каким счастьем было в солнечный майский день на школьной перемене выбежать на крутояр «школьной» речки и замереть от простора нашей Переволоцкой Луки, любоваться на вскипающую зелень молодых заречных тополей сквозь слегка дрожащий под жарким солнцем воздух и балдеть от весны и от своей ликующей в груди юности и любви к этому прекрасному миру.
  И напротив, сентябрьским вечером, увидев тополиную рощу под лучами заходящего солнца, подкрашивающего
багрянцем желтизну тополиных листьев, огромную стаю грачей, слетающихся на деревья, словно смоляные потоки, вдруг взгрустнуть от внезапной печали или тревоги, возникшей неведомо откуда.
  Никогда и нигде я не видел более огромных и, кажется, бесконечных птичьих верениц-стай, таких же горемычных, как переволоцкие грачи, собиравшиеся улетать осенью на юг, нескончаемо долго, многодневно, печально и тоскливо каркая, кажется, горюя в непристанном полёте из конца в конец над родным селом.

ПАРК У РДК

  Он казался мне лесом в начале 60-тых – парк, заложенный ещё осенью 1951 года возле районного Дома культуры (РДК).
  Сейчас это Центр детского и юношеского творчества.
  Парк-садик здесь как бы и сейчас, но значительно, почти до основания, «прореженный» выстроенными зданиями, а в западной его части и вовсе вырубленный, там, где в конце 60-тых годах окружённая густыми деревьями и акациями гремела летними вечерами танцплощадка.
  В парке у РДК первоначально были высажены более разнообразные растения: кроме тополей и клёнов, бузина красная и желтая, акации. Правда, бузина и акации – это, по существу,большие кустарники.
  Что характерно, бузину сажали квадратами, так что четыре куста, вырастая с прикорневыми отростками, образовывали в середине между собой закрытое со всех сторон пространство, которое использовалось ребятнёй для игр, чтобы спрятаться, скрытно нашкодить, притаясь покурить, либо напугать девчонку или пацана, проходивших ненароком рядом.
  Как-то нашу троицу – Генку, Вовку и Валерку, не умеющих по-настоящему курить, однако пыхающих в бузинной «чаще» утащенными у взрослых папиросами, напугал, увидев клубы дыма из куста, какой-то мужик, пообещавший забраться
в наш дымящий «табор» и надрать нам уши.
  До сей поры отчётливо помню, как мы ломанулись со страху в глубь парка, подгоняемые его показными вскриками, топотом ног, обещаниями догнать и сдать нас обязательно в милицию.
  Парк в 60-тых начале 70-тых был ещё довольно густой всего с двумя аллеями: продольной в середине и поперечной, которая начиналась напротив входа в РДК и выходила на «грейдер». Тогда же в юго-западном углу парка стояло здание районной библиотеки – позже в нем располагалась художественная школа. Сейчас на его месте «Мои документы».
  С юго-восточного угла парка стояло здание поселкового Совета народных депутатов с пушкинской мемориальной доской, а рядом появился в 1965 году Дом пионеров.
Несколько лет просуществовала поставленная в 1968 году железная коробка стрелкового тира, рядом в северо-западном углу выстроили танцевальную площадку с деревянными полами, а на них только топтаться можно было – танцевать вальс – сложно – не паркет, однако!
  А в 2000-тые появились новая районная библиотека, сбербанк и парк, по существу, исчез.
  А тогда! В 60-тые! По весне!
  Мы, заигравшись, набегавшись и изголодавшись, ели жёлтые цветки акации; а позже – ели и маленькие горошинки-плоды, когда стручки акации начинали поспевать.   Вычищенные от горошин зелёные створки стручков использовали для изготовления свистулек, вернее «хрипулек-зуделок». Звучали они разнообразно и звонко. Пацаны иногда устраивали с их помощью переклички и пересвисты. Когда попадались удачные свистульки, можно было подражать и птичьему пению. Звучало очень выразительно. Я, похвалюсь, высвистывал даже популярные мелодии, а может это мне так казалось.
  Играли в кулюкушки-прятки, а попробуй, найди пацана в парке – да в сумерках – до темна играли. Кому-нибудь надоедало играть, и он незаметно «сваливал» домой, никого не оповестив. Кроме водящего искали пропавшего уже все вместе, водящий орал, что «сдаётся» и просил «выходить», пока кто-либо не догадывался, что пропавший сбежал домой.
  Позже, в старших классах стал ходить на танцплощадку, правда, больше «постоять в сторонке», любил по осени прогуливаться по центральной аллее даже под дождём. Мечталось о будущем: выборе профессии, своего пути в жизни, думалось о своих влюблённостях в девчонок и ещё об очень многом, что волновало, заставляло обдумывать, передумывать и переживать.

РАЙОННЫЙ САД

  Событием в озеленении Переволоцка было открытие в июне 1958 года районного сада для отдыха жителей поселка на месте небольшого зеленого массива между улицами Садовой и Пролетарской. Здесь росли посаженные ранее и естественно выросшие деревья, в основном, тополя и американские клёны, а также кое-где акации.
  А солидно садом он был назван потому, что по инициативе райкома комсомола силами комсомольцев и молодёжи райцентра здесь были размечены, сооружены и обустроены спортивные площадки: две волейбольных, небольшая футбольная.
  Особую популярность приобрели площадки волейбольные. На них летними вечерами собиралось по несколько команд парней и девушек, заразительно, с азартом и удовольствием игравших в волейбол. Моя старшая сестра Лида тогда часто бегала в сад поиграть в волейбол. Играла хорошо и умело, "по-мужскому", её даже приглашали в свою команду парни. Играл и старший брат Пётр, вернувшийся после демобилизации из Армии. Вероятно, этот азарт присутствовал ещё и из-за того, что спортзалов для игры в волейбол зимой у нас в посёлке до 1969 года не было, а игра в волейбол была тогда очень популярна по всей стране.
  А самым, что стало главным для молодёжи!
  В саду была сооружена шикарная танцевальная площадка. Была она круглой, с абсолютно гладкой цементной поверхностью. Со скамейками по кругу, огороженная довольно высоким штакетником, перелезть который было невозможно.
  Запуск на танцплощадку был, конечно же, платным. Танцевали под пластинки с замечательными мелодиями и песнями конца 50-тых-начало 60-тых годов. Для меня так
и звучат и слышатся до сей поры голоса: Иосифа Кабзона – «И опять во дворе нам пластика поёт…», Ничаева – «Осенние листья шумят и шумят в саду…», Владимира Трошина – «В городском саду играет духовой оркестр…», Эдуарда Хиля – "Как провожают пароходы совсем не так, как поезда…» и много других очень мелодичных всеми любимых песен, которые постоянно передавались по проводному радио дома, голосами известных певиц: Майи Кристалинской, Людмилы Гурченко,
Клавдии Шульженко, Гелены Великановой, Ларисы Мондрус, Людмилы Зыкиной и многих других.
  А пластинку с «Чёрным котом» как «гоняли» с года 1963–64-го. Это ж было какое-то сумасшествие!
  Иногда старшая сестра Лида, брала меня ещё пяти-шести
лет с собой на танцы. Усаживала на скамейку, а сама шла танцевать с подружками.
  Сидел я тихо и скромно, болтая ногами, наблюдал, конечно же, в первую очередь за своей сестрой, опасался, как бы она не затерялась среди танцующих, а я не остался один. Это, конечно, было трудно представить, она была яркой заводилой
среди подруг. Особенно умела и любила танцевать вальс. После танца подбегала ко мне, поинтересоваться, не скучно ли мне. Какая-либо из её подруг, похвалив, какой я хорошенький! непременно интересовалась, а не женюсь ли я на ней, когда вырасту большим, вгоняя меня в смущение до слёз. Другая могла напеть под Рашида Бейбутова «На щёчке родинка, а в глазах любовь. Ах, эта родинка меня с ума свела, разбила сердце мне…»  А родинка на щеке моей действительно была. Ритуал повторялся много раз, я попривык и с серьёзным видом, подыгрывая, соглашался на предложения.
  Когда из армии демобилизовался старший брат Петр, то я, уже самостоятельно прибегавший подсмотреть танцы сквозь штакетины забора, наблюдал с гордостью, как мои брат и сестра Петр и Лида самозабвенно и красиво кружились  в вальсе вдвоём.   Мало кто умел танцевать, как они!
  Лида, возвратившись домой после таких кружений, иногда жаловалась, что за вечер почти сточила подошвы и каблуки туфель – пол танцплощадки хоть и был выровнен цементным раствором, но всё-таки оставался для обуви танцующих, почти, как наждачная бумага. Его даже иногда поливали водой, чтоб не пылил. Мама укоряла Лиду и просила «беречь обувку». А отец или Петро даже набивали ей на каблучки
железные подковки.
  Танцплощадка просуществовала, наверно, почти до середины 60-тых. Потом на её месте соорудили с южной стороны деревянную сцену с козырьком над ней, растянули в нише экран. С противоположной стороны построили кирпичную
будку, между ней и сценой вкопали два ряда деревянных скамеек, огородили высоченным в метра три деревянным забором и устроили летний «зелёный» кинотеатр РДК, который в народе прозвали просто – эстрада. И стали показывать летом кино и устраивать концерты заезжих гастролёров. Однажды здесь даже выступал Оренбургский народный хор, который я лично слушал, стоя за забором эстрады.
  Открытие парка-сада было примечательно ещё и тем, что его обустройство осуществлялось при помощи молодежи строительно-монтажного поезда, который тогда несколько лет стоял в Переволоцке на запасных путях.
  Дело в том, что в 50-тые и начало 60-тых лет шли строительно-монтажные работы по прокладке второй колеи железной дороги «Оренбург-Куйбышев». Кстати припомнить, кроме строительства самой железной дороги строительными бригадами СМП, в которых работали и сами переволокчане, в Переволоцке выстроены здания «железнодорожной» начальной школы, книжного магазина (КОГИЗа), комбината бытового обслуживания(КБО) и универмага. Полагаю, что это был весьма большой вклад в благоустройства нашего посёлка.
  Сами железнодорожные строители жили в маленьких «теплушках»-вагонах салатно-выгоревшего цвета. Голова состава начиналась где-то у станции, а хвост маячил у окончания улицы Литейной, что идёт вдоль забора механического завода с восточной стороны. Рядом с вагонами на столбах тянулись верёвки с сохнущими на них простынями и бельем.
  А почти на углу той Литейной и Садовой в домике, напоминавшем больше сарайчик, находился магазин «сэмпэ». Я хорошо и с удовольствием вспоминаю о нем. Там продавалось множество консервированных продуктов: тушёнка, рыбные
и овощные консервы, сладкие – сгущёнка, компоты, фрукты, яблоки, протёртые с сахаром, но особенно запомнились в детстве периодически покупаемые нашей семьёй огромные в полведра, то и ведра - банки повидла – сливового или айвового. Это было что-то! Это был праздник сласти! Банка открывалась, повидло намазывалось на ломоть хлеба щедрым толстейшим слоем и уплеталось с полулитровой кружкой молока с превеликим наслаждением.
  Как сласти – покупались за копейки прессованные кубики какао с сахаром и сухим молоком, которые мы просто грызли; из купленных маленьких бумажных пачек высыпались на ладошку глазированные сахарной пудрой ягоды клюквы или
кукурузные хлопья и слизывались понемножку, растягивая наслаждение, и всё равно: вот они были – и вот уж их нет!
  Такая беда!
  Кроме продуктов здесь продавалась специальная строительная одежда, обувь, инструменты, которые тоже раскупались переволокчанами. Очень ценились литые резиновые сапоги, непромокаемые по весне и осени, в отличие от кирзовых, что тогда были «популярны». Магазин ещё долго работал
уже и после уезда самого строительно-монтажного поезда, по крайней мере, мне кажется, до начала 70-тых годов.С этим магазином у меня связано одно давнишнее событие, на первый взгляд ординарное, но запомнившееся на всю
жизнь.
  Как-то летом, в первые студенческие каникулы, я пришёл в гости к сестрёнке Вале, которая со своей семьей мужем Михаилом и доченькой Анжеликой проживала тогда там же на ул. Литейной рядом с магазином в двухэтажном доме, недавно выстроенном.
  Застал её за изготовлением мантов. Тут же предложил, сбегать в «сэмпэ» и купить под манты заморского сухого алжирского вина, которое только что видел на витрине целую батарею.
  Что характерно! Тогда в 70-тых у нас тоже велась борьба с пьянством. Было такое постановление 1972  года Совета Министров СССР «О мерах по усилению борьбы против
пьянства и алкоголизма». Но борьба более умная: спиртное не запрещали и виноградники не вырубали, как при Горбачёве, а как раз расширили продажу виноградных вин и пива. Вместо водки и синюшной креплёной отравы, типа «Солнцедара» и «Осеннего сада» – яблочного вина, саркастически кем-то названного «Поминки по Мичурину», увеличили ежегодную массовую закупку за рубежом и пускали в продажу более благородные заморские вина: венгерский вермут, болгарское сухое «Варна», кипрское золотистое, типа мадеры и прочее подобное.
  Так вот, в том году массово появилось алжирское сухое. Везде стояло. Я и решил, по случаю, купить. Дешёвое, сухое и заморское – что ещё студенту надо! Выпить было за что! Удачно, на «отлично» сдал летнюю экзаменационную сессию! Заработал повышенную стипендию в целых 45 рублей – огромные деньги! Да ещё их выплатили за два летних каникулярных месяца – 90 рублей – это ж целая гора денег!
Однако, Валя остановила мой порыв и выставила бутылку именно этого вина.
  Главным яством были, конечно, манты, но алжирское было каково! Оно было терпким, с неожиданным и особенным ароматом, будто веющим далёким зноем алжирских песков! Необычайно легко пьянящее в тот и без того жаркий день, но без
излишней тяжести крепкого спиртного. Находясь в редко-благостном состоянии души, мы повспоминали с Валей все счастливые минуты детства в старом и новом доме на улице 9 Января 127, горько посетовали о безвременно, так рано ушедшей в мир иной маме, попечалились о стареющем отце, откровенно поделились своими личными
радостями, заботами и печалями. Было о чём поговорить обоим, тем более, когда слышит тебя родной, близкий и понимающий тебя человек.
  Это глубоко задушевное, откровенное и искреннее сестринско-братское общение под бокал алжирского вина осталось в памяти до сей поры. Редкие минуты жизни таковыми бывают, если честно. По большому счёту, может быть, ещё раз-два – и обчёлся!
  Эта встреча была и осталась в воспоминаниях нашим с ней - маленьким счастьем!
  И мы не раз вместе, спустя годы, при встречах вспоминали с Валей о том дне. А теперь, когда Вали не стало, буду вспоминать о нём один…
  А районный сад исчез, вырубили, коробка летнего кинотеатра развалилась. Сад пытаются снова рассадить, но пока,
как мне показалось без особого успеха. Деревья надо не только посадить, но и поддерживать уходом и поливом хотя бы в первые годы.


ЛЕСОПОЛОСА У ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

  Помимо районного сада работники железной дороги в озеленении Переволоцка, участвовали, занимаясь посадками деревьев у железной дороги, имея ,конечно, свои цели и задачи.
  Лесопосадки вдоль железной дороги играли, прежде всего,
снегозащитную роль. Сороковые-пятидесятые годы, по воспоминаниям моих родителей и шестидесятые – уже по моей собственной памяти, отличались обильными снегопадами,
метелями и буранами. Такие сугробы наметало – ой ё-ей! С улицы во двор дома можно было зайти поверх забора или калитки.
  Я нагребал во дворе снежную горку, обливал её водой и скатывался с неё либо на санках, либо на ледянках. Временами во дворе на уровне конька крыши дома наметало
такой сугроб, с которого я скатывался, воображая себя чуть ли
не горнолыжником. А входную дверь в дом заметало иногда почти полностью!
  Вот и железную дорогу нередко переметало настолько, что останавливались поезда. А пассажирские зимой почти все ходили с опозданием. До лесопосадок у железнодорожников существовала система установки в наиболее вероятных
местах снеговых перемётов деревянных щитов. А у посёлков их выставляли ещё и для того, чтобы на железную дорогу не выходил пасущийся, безнадзорный домашний скот сельчан.
  Посадка деревьев вдоль полотна упрощала эту «героическую» борьбу со скотиной, да и, вероятно, уменьшала ежегодные затраты, поскольку щиты воровали жители окрестных поселений. Они были из добротных реек.
  К примеру, мы мальчишки, тоже занимались «вредительством» и, подломав щиты, воровали доски для костра. Бывало это так. Как только «выгон-поле», на котором ныне расположен посёлок нефтяников, освобождался от снега, ребятня выгоняла на первую зелёную травку домашнюю живность: в основном овец, либо корову с телёнком. У кого таковой скотинки не было, приходили просто так, «за компанию». Ватагами целый день «работали» пастухами. Причём «райцентровские» компании занимали западную половину поля, а «сельские» – восточную и границу между собой блюли.
   Кстати напомнить, это поле частенько использовалось
санитарной авиацией для посадки «кукурузников», прилетавших из Оренбурга, чтобы забрать в больницу областного центра больного, которому требовалась срочная помощь, и тогда полсела мальчишек бежали к самолёту полюбопытствовать и посмотреть на самолёт вблизи.
  Чтобы кроме пастушества занять себя ещё чем-либо, играли
иногда во всем тогда известную лапту. Гоняли футбольный мяч, если у кого были карты – играли в «дурачка», «пьяницу», ребята повзрослее – в «очко». Так как почти у каждого пацана был при себе перочинный нож, чаще всего играли «в ножечки», которые были двух видов: – очерчивался на земле круг, он делился на сектора,
в зависимости от количества участников и по очереди противники, держа нож за острие, старались его воткнуть после
приданного вращения в территорию противника, отрезая
у него участки земли.
  Другим видом «ножичка» было обязательное втыкание ножа в землю после разворота кончика ножа со всех пальцев ладони, с запястья, локотка, плеча, гортани, подбородка,губ, кончика носа, переносицы, от каждого глаза, бровей,со лба.   Завершающим упражнением была «ширкалка» – самое трудное, ножик посылался с темечка переворотом-ширканьем кончика ножа на самой голове. Бывало, что легко пройдя все этапы, пацан «застревал» на «ширкалке» и проигрывал.
  Забирались через забор во двор райпотребсоюза и, вытащив из старых аккумуляторов, брошенных во дворе, свинцовые решётки, плавили их в консервной банке на пламени костра, который разводили как раз из досок, выломанных
из тех щитов, что стояли у железной дороги. Ну, выламывали, конечно, с опаской, потихоньку, когда никто не видел из обходчиков или путевых рабочих. Заливали расплавленный металл в заранее выкопанные формы-углубления в земле. Застывший свинец превращался в грузила для удочек, «закидушек», бредней; в биты для игры
в «чик», а некоторые ребята–повзрослее, делали свинцовые кастеты для устрашения враждебных ватаг.
  Когда ещё в лесопосадке лежал тающий снег, и из неё истекала через поле талая вода, «выливали» ею из нор сусликов. Воду для этого брали чаще всего из самого глубокого ручья, который, собираясь с полей и лесополосы за железной дорогой, вытекал из-под мостового тоннеля, через который теперь проезжают легковые автомашины.
Голыми руками, рискуя быть укушенным, на выходе из затопленной норы ловили за шею вынырнувшего из воды суслика, отчаянно сопротивлявшегося, лишали его жизни. Мне,
честно говоря, было их жаль, но тогда уничтожение сусликов подавалось в прессе и по радио, как благое дело сбережения урожая пшеницы. Затем с бедных сусликов сдирали шкурку, а тушку ребята зажаривали на костре. Пробовал и я. Жаренное на костре мясо было вкусным – питались-то суслики только зерном.
  Высушенную шкурку продавали или обменивали на свистульки, дешёвые рыболовные наборы, резиновые надувные шары, леденцы в коробках, на палочках и прочую мелочь
у старьёвщика, что регулярно проезжал по улицам посёлка на лошади, запряжённой в телегу.
  В те времена старьевщиками или тряпичниками называли скупщиков разнообразного тряпья и хлама: бутылок, бумаги, костей, лаптей, веревки, старой одежды, посуды, но и металлолома, особенно цветного. Говоря по-научному, они – старьёвщики – были одними из первичных звеньев в системе обработки вторсырья.
  Нашего переволоцкого старьёвщика звали Мукай, но это было не имя. На самом деле это было прозвище, образовавшееся от фамилии Мукаев. Кажется, он был тогда вечной фигурой на улицах Переволоцка со своей унылой лошадью, скрипучей телегой, завлекающим приглашением-вопросом: «Чего-нибудь, сдать-продать, есть-нет?» и особенным говорком с татарским акцентом.
  Легендарный для меня образ!
  Отстраняясь от чисто утилитарного значения лесопосадки у железной дороги ,можно сказать, что в какой-то период времени она заменяла для детворы сад – особенно для тех, у кого своего сада у дома не было. А его не было у основной части населения Переволоцка в те годы! Лесополоса у железной дороги начала высаживаться вскоре после войны и к концу 50-тых годов, началу 60-тых деревья были уже большие.
  Весь секрет этого «сада» заключался в разнообразии высаженных здесь кустарников и деревьев и в плодоношении многих из них. Кроме клёнов, тополей и карагача, редких берез росло много деревьев дикой ранетки. В мае цветущие ранетки своими пышными бело-розовыми купами, казались колоннами демонстрантов, вышедших на майские праздники к железной дороге приветствовать проходящие пассажирские поезда.
  Плоды ранетки отличались разными сортами, размерами, вкусом и цветом. Мы начинали их есть, когда они поспевали, но дикие – они и есть дикие: кислые, жестковатые, вяжущие на вкус, становились мягкими и вкусными, с кислинкой, только осенью с первыми заморозками.
  Очень украшал посадки серебристый лох, выделявшийся на фоне зелени других деревьев своими длинными дымчато-серебристыми остроконечно-стрельчатыми листьями.
Сурово колючее, с огромными очень острыми шипами растение, которое мы мальчишки любили за плоды, собранные в кисти, приобретавшие прозрачность и особую сладость
после первых осенних заморозков. Называли мы их «солодики». Сколько не пытался выяснить этимологию этого названия – ничего не получилось. В конце концов, сделал вывод, что название, скорее всего, произошло от сходства вкуса солодиков со вкусом сиропа солодки, который тогда непременно назначали от кашля при простудах.
  Редко, но встречались в посадке деревья черёмухи, буйно цветущие по весне и распространявшие свой насыщенный, ни с чем несравнимый аромат, далеко по окрестностям. Во всяком случае, чувствовался он за десятки метров, прежде чем
подойдешь вплотную. Его вяжущие и красящие язык и весь рот плоды тоже ели.
  В некоторых местах росли деревца-кустарники ирги. Они были довольно редки, но кто обнаруживал их, запоминал место и приходил лакомиться поспевающими ягодами.
Они созревали не одновременно, меняясь цветом от красного до почти чёрного, в течение двух недель. Найдя такой куст, можно было приходить на протяжении всех этих дней и наслаждаться нежным, сладковато-медовым, изысканным вкусом.
  Признаюсь, что через много-много лет, я, как только купил дом в деревне недалеко от Самары, в первый же год посадил на участке две веточки ирги. Теперь они уже огромные кусты. Когда ягоды начинают поспевать, встаю утром пораньше
и наслаждаюсь их вкусом. Заметил, что также тороплюсь набить ими рот: как тогда
в детстве, когда опасался, что подойдут другие пацаны и меня объедят. А теперь, если рано не встать, воробьи всё обглодают. Что характерно – выбирают они только спелые ягоды. Тоже гурманы! Может и тогда я зря грешил на пацанов, а это и тогда
объедали воробьи…
  Ещё одним плодовым растением, высаженным по кромке лесопосадки, были кусты репис-смородины. Их было очень много. Эту смородину мы не только ели там же в лесопосадке, но и собирали для варенья. Причем несколько лет подряд, пока на участке у дома не выросла черная смородина.
Но тяжела была эта доля – набрать трёхлитровый бидончик этого самого реписа. В поход за ягодой иногда отправлялся с сестрами, выходили рано поутру, брали из дома что-нибудь закусить: кусок хлеба и бутылку молока, которые казались «на
воле» особенно вкусными и желанными.
  Перед сбором ягод сначала сам наедался ею, а потом, страдая от жгучего солнца, жары, от безнадёги заполнить этот проклятый бидончик, собирал ягоду сначала в кружку – заполнишь её, а потом сразу кА-ак высыпишь в бидончик – кажется, скоро уже и конец мучениям, но они длились и длились. Отчаянно мечталось быстрее всё бросить и добрести еле живому до дома. И никакого уже варенья из этой проклятой
ягоды зимой не надо! Но приходилось терпеть – пообещал
маме набрать бидончик полным ягодой!
  Последним значительным по площади участком земли под посадками деревьев в самом посёлке стало бывшее футбольное поле перед механическим заводом и райкомом партии. Теперь это Центральный сквер – парк Победы. Его начали высаживать и подсаживать в 60-тых, к 20-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне, а также в последующие десятилетия, пока он не приобрёл свой завершённый вид уже в двухтысячных. Наш десятый класс, подсаживал последние деревья с западной стороны парка напротив здания райисполкома.
   А вокруг Переволоцка работы по высадке лесополос продолжались вдоль старой дороги («грейдера») на Оренбург, хвойные посадки выросли даже на горе, напротив Переволоцка, где в начале 60-тых после уборки урожая пшеницы либо озимой ржи я собирал оставшиеся от уборки колоски для наших гусей.
  Словом вокруг посёлка, можно считать, Сталинский план преобразования природы к 80-тым годам был выполнен полностью.
  Несколько лет назад, приехав в очередной раз на побывку в родное село, взобрался на Первую «шишку» для обзора окрестностей и был просто поражён тем, что вокруг Переволоцка сегодня почти сплошные рукотворные леса.
  А вот сам посёлок стал активно озеленяться садами у домов жителей к середине 60-тых годов одновременно с прокладкой в Переволоцке водопроводных линий.   Водопроводные колонки устанавливали друг от друга на расстоянии несколько сот
метров. К счастью нашей семьи одна из них была установлена прямо у ворот нашего дома.
  Почему это было счастьем – это надо объяснять отдельно. 

  ВОДА

  В оренбургских степях, щедрых на засушливые годы, вода была иногда таким удовольствием, что ничего более в жизни другого и не надо было.
  Брали её из рек, родников, рыли колодцы, устраивали запруды в оврагах для сбора весенних вод. Собирали в бочки дождевую воду. На малых реках и ручьях, как правило, устраивали пруды. Пруд у первой «шишки» родился из такого ручейка в Гришкином доле.
  В первую очередь, вода шла на утоление жажды и пропитание самого человека и домашней живности, а на озеленение и плодово-цветочные красОты и удовольствия у жилищ она первоначально была завидной роскошью.
  А уж если представить себе Переволоцк и его окрестности в начале 20-го века, то зелень можно было тогда увидеть только в оврагах, в долинах и устьях Самарки, Поповки, в Гришкином доле, в Грязнухе. Да у станционных построек железной дороги были посажены осокоря – деревья из семейства тополиных.
  Ещё два-три десятка лет назад у здания вокзала рос и высился, казалось незыблимо и величественно, лично для меня, легендарный старый-старый осокорь, с частью отмирающих усохших ветвей, росший, вероятно, со времени открытия железной дороги. Его я непременно приветствовал, здоровался как со старым другом, иногда даже кланялся украдкой, приезжая на родину из Куйбышева «дачным» поездом ранним
утром или прощался вечером, уезжая обратно.
  Железнодорожники с тех ещё давних времён старались всё же как-то украсить зелёной растительностью своё рабочее место. Рядом со зданием станции был небольшой зелёный скверик из акаций и кустами бузины, разбивалась небольшая
цветочная клумбочка, поскольку вода у них под рукой имелась. Именно у железнодорожной станции появилась первая в Переволоцке артезианская глубоководная скважина.
  На станции Переволоцкой долгое время оставалась
стоять квадратная в основании около трёх этажей вместе с шатровой крышей
водонапорная башня водокачки, возведённая во времена строительства железной
дороги «Самара-Оренбург». Стояла она предельно близко, буквально в метре, у первой железнодорожной колеи перрона станции. Из южной стены башни, на высоте, примерно, второго этажа, выдвигался складной рукав для заправки водой паровозов, которые до начала 60-тых годов по железной дороге ещё ходили. А внизу из стены выходила труба с краном, чтобы открыв его, можно было напиться, либо набрать
в подходящую посуду самую холодную, чистую и самую вкусную воду из артезианской скважины.
  В годы Советской власти рядом, на некотором отдалении от железнодорожной колеи была выстроена и вторая водонапорная башня – круглая. Соорудили вторую рядом потому, что
место расположения станции считалось на местности самым высоким местом в посёлке, откуда вода естественным сливом могла поступать по трубам в ниже располагавшийся посёлок.
  Обе башни развалили, сначала советскую, а потом и старую. Особенно жаль дореволюционную! Развалили башню в начале двухтысячных, а ведь была она в Переволоцке единственной исторической достопримечательностью 19-го века!
  Не подумали об этом. А подумавши, можно было бы открыть в ней небольшой музей той же железнодорожной станции Переволоцкой, но денег на ремонт достопримечательности не нашлось. А теперь вот – на нет и суда нет!
  Как мне объяснил Владимир Андреевич Чернов – глава администрации посёлка в тот период, железная дорога передавала в собственность местной власти – администрации
посёлка жилые дома, электрические линии, заодно и водонапорные башни, ставшие бесполезными. Вся переданная собственность железной дороги находилась тогда в аварийном состоянии. Денег, конечно, не было даже на ремонт жилого фонда и электрических сетей, не говоря уж о старых башнях, которые оказались и вовсе никому не нужными.
  Но вернёмся к воде для сельчан.
  Пока не была построена водопроводная система, воду
в посёлке чаще всего добывали из колодцев. Наша семья брала воду из коллективного колодца с «журавлём» на ул. Октябрьской. Вспоминается этот «журавель» ещё и тем, что пацанва на нём пыталась кататься, как на качелях. На короткий конец
его садились верхом: ведро опускалось в колодец, а короткий конец, в это время, поднимался с седоком вверх, ведро поднималось – седок опускался. Взрослые «гоняли» нас за такие качели, боясь, что либо просто свалимся и расшибёмся, либо
угодим в сам колодец. А то бывало, сам «журавль» ломался.
  Таскать воду с Октябрьской через военкоматовский проулок было далековато. Старший брат Петр служил «срочную» в Советской Армии. Основная забота о воде возлагалась на брата Виктора. Иногда ему помогала старшая сестра Лида. Иногда и меня «мобилизовывали», вручая трёхлитровый бидончик – тяжеленный с водой! Зимой возили 48-литровый бак с водой на санках.
  Я был совсем тогда маленький, а сестра Валя тоже младше Виктора. Наносить воды в дом, а зимой напоить домашнюю скотину было большой заботой: у нас была корова, растили бычка, имели до 6–8 овец, держали кобанчика, несколько десятков кур, гусей.
  А в доме вода была нужна для питья, приготовления пищи, мытья посуды, умывания, стирки, уборки. Старший брат Виктор до сей поры вспоминает, как «упахивался» с приносом воды.
  Чтобы не таскать воду издалека, некоторые сельчане рыли колодцы у себя во дворе, а также самостоятельно бурили скважины. Однажды наблюдал, как такую скважину делали наши соседи дядя Лёня и тетя Нюра Растопчины, дом которых стоял в «военкоматовском» переулке между улицами 9 Января и Октябрьской.
  Зрелище для меня подростка было занимательным и завораживающим. Торчал на месте часами. Сначала рыли квадратную яму на метра три глубиной, то есть на длину сменного колена трубы, которую наворачивали на последнее колено-трубу после того, как вытаскивали для очистки из
скважины бур-сверло. Потом опускали всю трубную плеть
в скважину и крутили бур, углубляя его на длину навинченного колена. А потом снова вытаскивали бур, очищали его. Привинчивали новое колено. И так далее пока не добирались до слоя воды. Затем на трубу навинчивался насосно-клапанный
механизм, соединенный железным штоком с рычагом наверху. Им и выкачивали воду порциями.
  Воду из колодцев и скважин качали сначала вручную, но постепенно во второй половине 60-тых годов для набора воды из личных колодцев и скважин стали применять бытовые электрические насосы.
  У кого имелись мотоциклы с люлькой, а к мотоциклу без юльки цепляли тележку – те ездили к Самарке с бочкой или баком, набрать воду для полива огорода либо садика у дома, а для приготовления пищи и пития вкусной воды набирали её из родников. А родники были в Поповке, в Гришкином доле, в Грязнухе, в районе полевой дороги на Радовку.
  Мне особо нравился родник в Грязнухе – в большом и разветвлённом овраге, расположенном как раз напротив путепровода-тоннеля под железнодорожным полотном через пшеничное поле между дорогами на поселок Алексеевка и хутор Южный. Родник этот является по существу истоком речки Малая Грязнуха, впадающей в речку Камыш-Самару.
  На месте выхода родника на поверхность стояла железная бочка-котёл диаметром около метра без дна, схожая по внешнему виду с большим ковшом из парной в бане. Стенки «ковша» были очень толстыми, миллиметров 10 – не меньше,с внушительными заклёпками по контуру скрепления. Тогда говорили, что он сделан из паровозного котла. В стенке его было вырезано круглое отверстие, из которого ещё в начале 60-тых годов буквально била струя воды.
  Как-то с друзьями добрался до родника зимой на лыжах. Почему-то представлялось, что зимой родник должен был быть заперт замерзшим льдом, но родник жил, пробиваясь через огромную глыбу-шапку льда.
  Когда студентом в 70-тых, вспомнив детство, добрался до родника прямо через пшеничное поле, вода из отверстия едва истекала. Казалось, что родник угасает…


  АХ, САМАРА-РЕЧКА!

  Самым незабываемым и ярким впечатлением в нашей степной стороне была для меня, конечно, Самарка – волшебная речка детства!
  Для меня само имя реки – САМАРА – САМАРКА вызывало и до настоящего времени оставляет всегда ощущения чего-то очень близкого и родного, светлого и счастливого. А по существу, вся жизнь связана у меня с этим словом – Самара-Самарка.
  Когда в 1968  году увидел фильм «Щит и меч» и услышал песню «С чего начинается Родина», невольно задумывался, а с чего начинается Родина для меня и решил, что именно с Самарки, Самары – моей речки. До сей поры, кажется, что так всё и остаётся…
  Правда, сейчас моя речка слилась в восприятии названия и с городом Самарой, и с Волгой, и с Самарской Лукой, и с Жигулями.
  Самара часто поминаема в моих очерках, потому имеет смысл, хотя бы коротко прояснить этимологию самого слова.
  Единого общепринятого происхождения этого названия нет.
  К примеру, в Узбекистане и Палестине расположены древнейшие города мира Самарканд и Самария, которым, вероятно, не одна тысяча лет – а корень слова у них «самар».
  В современном Ираке есть город Самарра, название которого можно перевести с арабского как: «Обрадуется тот, кто увидит».
  По свидетельству филологов, похожие на Самару слова есть в языках: чагатайском, киргизском, чувашском, иранском, венгерском, монгольском, арабском, старорусском и даже на санскрите.
  Представляете грандиозность смысловой нагрузки, которую имеет название нашей Самарки!
  В старорусском языке есть слова «самара», «самарка» – что значит длинная одежда! Совместить смысловые конструкции слов, обозначающих в одном случае реку, а в другом – одежду, если честно, трудновато.
  Секретарь арабского посольства Ахмед ибн Фадлан (921 г.) называл нашу реку «самур» – что значит бобр, выдра – возможно, его поразили в протоках Самарского урочища бобровые завалы деревьев, которые наверняка были в устье Самары при впадении в Волгу во времена его путешествия.
  По мнению большинства филологов название реки имеет тюркоязычное происхождение и может означать как «река в степи, степная река». «Ар» или «ер» означает река, а «сам» в некоторых диалектах «степь».
  Оренбургские краеведы ведут название Самары и родственной ей Сакмары от иранского либо осетинского слова «хумар» – овечья река.С учётом многих веков, когда на её берегах «царствовали» со своими стадами кочевники-скотоводы, можно с такой версией вполне согласиться.
  Есть ещё одно легендированное объяснение.
  Волга в сочинениях античных историков называлась из-за своей полноводности и величественности Ра. А РА – это одновременно древнеегипетский бог Солнца! Ну, а первый могучий приток Волги-Ра, если путешествовать с юга, а именно оттуда,
от Каспия следовали, как правило, те же арабские путешественники, была река, которая сама выглядела, как Ра – Сама Ра! Судя, по ширине современной долины Самары при впадении в тогдашнюю Волгу во время весенних паводков она была
почти такой же полноводной и могучей, как Волга. Красивая, согласитесь, легенда!
  Вот и в моем детстве с апреля по ноябрь Самарка тоже
казалась мне Ра!
  Как Солнце, она щедро дарила нам полноту детских приключений и впечатлений от жизни! Она была для пацанвы и как «молочная река с кисельными берегами», и, одновременно, как «земля обетованная»!
  Когда совершенно нечего было делать, нечем или чем-либо заняться – шёл на речку – и всё! Больше в жизни ничего и не надо было! Всегда что-то находилось или кто-то встречался!
  Правда, моя любовь к реке началась со смертельного страха! Меня чуть не утопил в любимой речке наш сосед с улицы Октябрьской – Мишка Дегтярев. Я ещё в школе не учился и не умел плавать. Пацанвы, резвящейся в воде, было много, а я, завидуя, стоял на берегу. Мишка, вероятно, решил, что меня там явно не хватает и мне туда
непременно хочется, да и вправду хотелось! Подошел ко мне сзади, поднял – он был старше на лет семь и швырнул в реку. Ударившись о воду, вынырнуть я как-то сумел, но стал натурально тонуть, глотать воду и крикнуть ничего не мог: от страха, ужаса и паники глотку парализовало. Тут кто-то закричал, что Валерка плавать не умеет!
  Мишка тут же сам прыгнул следом за мной в реку и вытащил.
  Случай приобрёл огласку. Отец ходил к Дегтярёвым разбираться, а брат Виктор очень сурово Мишку предупредил. Очень сурово! Виктору все верили безоговорочно. Он иногда непослушных побивал помаленьку, а то и как придётся, поэтому все знали, что и как скажет – так и будет! Он занимался боксом и был здоровее всех среди сверстников не только в округе, да и, наверно, тогда во всём Переволоцке.
  Я же, наученный горьким опытом, в то же лето выучился плавать сам. Заходил потихоньку в воду «по шейку» и, оттолкнувшись ото дна, по «собачьи», подгребая воду под себя, плыл к берегу, к концу лета на воде держался уверенно! Речку
переплывал туда-обратно легко.
  У Самарки летом мы встречались компаниями, чуть ли не ежедневно: общались, дружили, соревновались, спорили и соперничали, а иногда и дрались с недругами, да и с друзьями порой. А иногда и влюблялись…
  Буквально замирал от внезапно вспыхнувшего непонятного и невероятного чувства, охватывавшего вдруг от вида сбросившей платье давно известной тебе либо совсем незнакомой девчонки, пришедшей купаться, а однажды, влюблённый в девочку, даже был «готов целовать песок, по которому та ходила».
  Усевшись в упругий куст береговой полыни, я отключался от мира, читая безотрывно, взахлёб любую книгу из серии «Библиотека приключений», либо рассказы и повести Аркадия Гайдара, а стадо подопечных мне гусей, оставленных без надзора, скрывалось в неизвестном направлении.
  На заречном поле в кромешную полночь, дрожа от страха, искал не встреченную мною вовремя у брода возле моста через Самарку нашу блудливую, своенравную, безрогую корову Ночку. В безнадеге, взывая её кличку-прозвище в черноту
звёздного пространства, шарахаясь от каждого куста и вздрагивая от непонятного шороха, вдруг услышав её ответное мычание, возликовав от счастья, гнал домой, «похваливая» хворостиной и ласково обругивая дурочкой.
  С азартом, невзирая на болезненные проколы и зажимы пальцев клещами, «выдирал» из подводных береговых нор раков, иногда при этом попадались скользкие до омерзения в первые мгновения касания руки, налимы, думалось – змея! Тут же варили улов с ребятами на костре.
  Здесь же на берегу речки я с друзьями традиционно готовился ко всем устным экзаменам в восьмом и десятом классах.
  Каждый раз, приезжая в Переволоцк, обязательно бываю у реки, хотя трудно её узнать, заросшую лесом и тальником невероятно. Мне кажется, что сегодня даже невозможно найти место для купания.
  В 60-тые годы Самарка тоже казалась небольшой по сравнению с тем же Уралом, но иногда во время весенних паводков она заливала весь простор Переволоцкой Луки, а это метров около пятисот в ширину и не менее полутора километров в длину.
  Когда вода спадала, льдины и осколки льда, нагромождённые и застрявшие посреди поля, ещё нескольких дней таяли и производили на меня совершенно фантастическое впечатление о нашей Самарке, как о реке могучей, полноводной, способной нести на своих бурливых весенних водах такие огромные ледяные глыбины.
  Недалеко от подножия горы у начала тополиной рощи
Самарка во время весеннего паводка оставляла целую цепь небольших заливных озёр, укрывавшихся летом по берегам густым ивняком, а на воде кувшинками, лилиями и ряской. Озёра не пересыхали и летом. Были полны карасей и, став повзрослее, я в компании с кем либо из пацанов с улиц Октябрьской, Первомайской(ул. Малышева) Геной Резепкиным, Серёжей Буяновым, Толей Васькиным, Лёней Конокотиным, Володей Бурлаковым, Колей Гнездиловым, Серёгой Широковым брали бредень и там, где озера были помельче, устраивали заброды, либо загоняли рыбу в старые простыни, куски марли, а иногда даже в майки и шаровары. Выловленную рыбу насаживали на прутики
тальника и жарили на костре у той же реки.
  Когда рыбы попадалось много – делили между собой, иногда шли с уловом к кому нибудь из пацанов домой, и просили мам пожарить карасей на сковородке, да ещё и со сметаной, если была, конечно. Иногда делали это и сами. Необыкновенной вкусноты были карасики. Только одна, другая жареная рыба была вкуснее для меня – переволоцкие пескари.
  Иногда в этих рыбалках по случаю, снисходительно и между делом – ну, так! для указующих консультаций и приказаний с берега участвовал кто-нибудь из ребят постарше: братья Алексей и Николай Растопчины, Николай Казанурдин, Михаил Дегтярёв, Алексей и Володя Резепкины, Александр (Шурка, «Рыжий») Акашев, Толя Кремер, мой старший брат Виктор.
  Было среди этих озёр относительно мелких по размеру одно большое, метров 8 шириной и метров 50 длинной. Почти овальное озеро, глубокое с чистейшей, никогда не зацветавшей летом водой.
  Очень холодная от родников, бивших на дне, она – настоянная на камышах и опадавшей осенью в озеро тополиной листве, слегка желтоватая и пахнущая болотной
прелью, с распускавшимися на поверхности у берегов островками жёлтых кувшинок и белых лилий, производила завораживающе впечатление. В тихий солнечный день начала лета полноводная овальная склень озера казалась огромным зеркалом, забытым кем-то на опушке тополиной рощи.
  Всегдашняя родниковая стынь воды манила испить её. Частенько, в особо жаркий день, накупавшись  в Самарке, мы срывались от реки, табунками бегали на это
озеро выкупаться в его таинственных водах и нарвать для девчонок кувшинок либо  лилий, но по одному почти никогда не купались.
  Страшновато было!
  Больше от того, что озеро было очень глубокое. Холодное! Вода прогревалась на глубину не больше метра. При этом ходили слухи-страшилки, что во время купания
в озере, когда-то в прошлом, от судорог в ногах тонули люди, что в нём водится старый здоровый сом, который заплыл туда давным-давно и запросто может утащить на дно и даже заглотить десятилетнего мальчишку. При купании страхи невольно
всплывали в сознании, а холодная вода прохватывала до дрожи.
  Лично я мальчишкой много раз пытался достать дно, но никогда не удавалось. С погружением вода становилась заметно холоднее и холоднее, на уши давило, желание достать дно становилось всё меньше и меньше, а страх нарастал. Хотя воздуха на дальнейшее погружение ещё хватало, но, не достигнув дна, я вылетал наверх. Кричал мальчишкам на берегу: – Только большим пальцем ноги чуть коснулся, не разобрал,
какое дно!
  А как же!
  Форс-то надо было держать!
  Однажды летом после сильного дождя на хуторе Гребени «ушёл» местный пруд, если не ошибаюсь, на речке Казачке, которая впадает в Самарку. Примерно около суток, неторопливое повседневное течение нашей реки представляло собой вид бурного горного потока. Днём раза два-три я прибегал и приезжал на велосипеде, проверить, «как там наша Самарка». Она бушевала! Правда, из берегов не шибко вышла, но перед Переволоцком всё таки затопила низкий правый берег и часть просёлочной дороги на хутор Самарский. Дорога шла «под горой» и на протяжении метров пятисот находилась как бы в лагуне. На поле перед лагуной и в саму лагуну бурные потоки вынесли рыбу из пруда и реки.
  Как только вода стала спадать, сельские пацаны вместе со взрослыми бегали туда с мешками и собирали рыбу. Слухи потом долго ещё «бродили» среди ребятни, о том, каких «агроменных» карпов кто-то насобирал.
  Я попал туда с друзьями только на третий-четвертый день. Ну, так вот вышло! С опозданием дошли до нас слухи о рыбном изобилии. Ко времени нашего прихода воды на заливном поле уже не было, людей тоже, да и рыбы, конечно, но вот в лагуне вода ещё стояла чуть ниже колена. Муть осела, сквозь прозрачность прогретой солнцем воды изумрудная трава и полевые цветочки на дне под босыми ногами казались ярким, весёлым и пушистым ковром. Мы бродили по нему, выискивая в воде, среди бликов солнца редких рыбёшек, пытались их поймать, гонялись за ними,
но ничего не получалось.
  Надоело! Плюнули на эту «рыбалку» и принялись от переизбытка охватившего нас охотничьего азарта просто бегать по лагуне друг за другом, играли в «пятнашки»!
  Солнце, брызги, вспышки маленьких радуг!
  Пытались скользить по дну на босых ногах, бросались с разбега на этот тёплый зелёно-водный цветистый ковёр, прокатываясь, проскальзывая по нему грудью, отбрасывая назад руки, как ракеты!
   В середине 60-тых русло Самарки спрямили от начала
поворота реки к береговой круче «клубной речки» в направлении пологого схода к воде у «школьной речки». Сделано это было с благим намерением. Спасти от дальнейшего обрушения берега «клубной речки».
  К тому времени, как отвели русло, из-за ежегодного подмыва кручи во время весенних паводков были выселены жители дома, оказавшегося буквально в метре от края обрыва; исчезла пролегавшая по краю обрыва дорога, превратившись в тропинку, узкую до такой степени, что однажды, на моих глазах и других мальчишек, загоравших напротив на песчаном пляже другого берега, в тропинку не «вписался» мотоциклист и рухнул под обрыв вместе со своим «верным конём».
  Правда, свалился очень удачно. Пролетев вниз метров пять и сделав эффектное боковое сальто вместе с мотоциклом, приземлился на осыпавшуюся по склону глину и сползал по ней уже до самой воды ещё метра четыре, так и держась за руль.
  Неудачника, слегка поддатого и обалдевшего, мальчишки постарше вместе с мотоциклом толпой вытянули и вытолкнули наверх по крутой «козьей» тропинке на склоне «клубного
оврага». Удача не отвернулась от наездника, мотор мотоцикла завелся, но лихой гонщик ехать снова по краю обрыва не рискнул, вернулся в сторону клуба, чтобы проследовать в сторону «села» по Октябрьской улице.
  Ниже водокачки, примерно, напротив улицы 9 Мая одновременно с новым руслом соорудили тогда же и плотину. Самарка разлилась, затопила низинки в тополиной роще, образовав своеобразные водные каналы и озерца.
  Старое русло, в котором оставалась стоячая вода, и прорытое новое русло образовали остров в виде очертания огромной чаши с оставшимися на ней огородами и шикарным пляжем «клубной речки», на котором мы раньше любили загорать.
  В первое же лето после сооружения нового русла и плотины огороды на острове были заброшены. Он стал зарастать ивняком и превращаться в таинственное и привлекательное для пацанвы «дикое» место. Перебирались те, кому хотелось
вообразить себя новым Робинзоном на настоящем острове! Играли в «казаков-разбойников», в «войнушку», а кто-то в укромном местечке просто загорал.
   Тогда же, заговорили в народе, что в запруженную реку выпустили экзотическую, по моим тогдашним понятиям рыбу – мальков зеркального карпа.
  Сделав стратегически-логический вывод, что к осени мальки должны уже вырасти, я к концу лета размечтался поймать карпёнка, хоть одного!
  В первое, а может – второе воскресенье сентября, сорганизовавшись со своими лучшими друзьями Генкой Резепкиным и Вовкой Бурлаковым, мы накачали огромную резиновую камеру от переднего колеса комбайна СК-3 (брат Виктор подарил –
комбайнером работал). Настелили на неё досточки, и, усевшись на этот настил сразу втроем, переправились по уже холодной воде реки на остров, на целый день, захватив провизию.
  Это был один из дней «бабьего лета». Тихий, почти безветренный, с едва уловимым легким дуновением и летающими в воздухе невесомыми паутинками.
  Необыкновенно мягкая солнечная теплынь, льющаяся с безоблачного неба! Наша дружная, весёлая компания с костерком на берегу! Ловили редких рыбёшек то с берега, то, отплывая, с нашего «судёнышка» и сразу жарили их на костре.
  Да и не рыбачили-то по большому счёту! Просто блаженно и лениво бездельничали. Болтали о чём попало! Размечтались, решили, что моя камера, обтянутая брезентом станет
отличной лодкой. Можно следующим летом, захватив припасы, плыть вниз по течению Самарки. Да хоть до Новосергеевки сплавляться можно! Правда, многовато – 45 километров!
Если родители не отпустят так далеко, то хотя бы до Платовки, а уж до Мамалаевки – точно отпустят. Че там?! Двенадцать километров!
  А обратно возвращаться будем, как бурлаки. Хохотали ещё с Генкой: «На Вовку всё нагрузим – ему привычно! Из бурлаков же!». А он худенький был всегда, хоть и старше нас на год-два!
  Вот так целый день и путешествовали в мечтах. А карпа зеркального всё-таки поймали! С ладошку всего, зато настоящего! На боках, среди мелкой чешуи шли по две полосы крупных ярко блистающих жемчужных чешуек. Хвалились всем!
  Условились и в следующее воскресенье вновь отправиться в плавание, но у друзей что-то не заладилось. Пришлось самому на тележке привезти всё «снаряжение» на реку и переправляться на остров одному, а это оказалось очень трудным
и неудобным занятием, да и день был уже не так и хорош. Без друзей рыбалка не удалась…
  Самым волшебным свойством Самарки тех лет было то, что даже летом, не говоря уж о зимнем времени, мы могли из неё пить воду, совершенно не опасаясь, что можем подхватить какую-либо заразу.
  В летние месяцы целыми днями проводили время на реке. Жара, жажда, но не побежишь же до дому, чтобы только попить! За целый день и поесть забывали! Вот и пили иногда из Самарки. Пили до того времени, пока на берегу реки ближе
к хутору Самарскому не соорудили огромный откормочный комплекс крупного рогатого скота. Конечно, без очистных сооружений! Дело-то было благое – быстрее обеспечить народ мясом – как бы! Но вода в речке стала непригодной не только для питья человека, но в ней стали исчезать пескари, водившиеся, как известно, только
в чистой воде.
  Для меня это стало душевной трагедией, так как долгое время с класса второго до шестого я был фанатом рыбалки.
  Поначалу несколько раз ездил со старшим братом Петром на мотоцикле на протоки и затоны Урала. Петя был рыбак тоже начинающий, то есть – не ахти какой! Улова особого не было, и он, после двух-трех раз, к рыбалке охладел и переключился
на охоту, купив ружьё. А у меня азарт взыграл! Зимой я готовил удочки, закидушки, перематывал свои лески разной толщины, любовался разнообразными крючками, грузилами, поплавками, даже блесна здоровенная была – на сома! По нескольку раз в неделю перебирал своё богатство.
  А сколько фантазий рождали эти сокровища!… Иногда за этим занятием меня заставал сосед и одноклассник Саша Уразаев. А я погружался в мечтания о будущих выловленных рыбах, о своей собственной лодке, о сплаве на ней по реке, воображал себя моряком и капитаном морской рыбацкой шхуны…
  Рыбалить начинал с весны, сразу же после схода паводка в Самарке, пока вода была мутной. Сначала, так называемой, «сеткой». Делали её из настоящей металлической сетки с мелкой ячейкой. Вырезался квадрат, в пределах, примерно, метр на метр. Края с четырёх сторон загибались наверх сантиметров
на десять, за углы «сетки» цеплялись куски проволоки, закреплённые другими концами в виде пирамиды на вершине держака из жерди – ствола крепкой ветки ветлы, клёна, тополя.
В середину «сетки» крепился кусок хлеба и её опускали в мутную воду Самарки у берега – на сколько хватала длина держака. Через минут десять–пятнадцать «сетку» поднимали, а в ней, как правило, был десяток-другой рыбёшек величиной с ладошку каждая. Это ж сразу небольшая жарёха! А мне всегда везло! Моя сетка была легкой, удачной – досталась в наследство от брата Виктора.
  Летом рыбалил удочкой и закидушкой. Первая самостоятельная рыбалка была самая памятная. Спустился по «козьей» тропинке на склоне «клубного»
оврага к берегу речки. Удочка тогда у меня была примитивная: удилище кривое, леска толстенная, без грузила, крючок огромный. Насадил на него большой катыш из мякиша хлеба, закинул в омуток у небольшого обрывчика и стал ждать. Клевало несколько раз – выдергивал голый крючок.
  Мужик, который рядом помаленьку что-то ловил, видя мои потуги, подхихикивал и всё подначивал–советовал и нудел мне, отправиться домой, сделать другую удочку с грузилом и крючком поменьше, чтоб насаживать катыш помельче, а то,говорил, что у местной рыбы для моего катыша такого большого рта не отыщется – хоть до вечера сиди.
  Издевался над пацаном, гад! Я, считая себя, конечно, уже
опытным рыболовом (на Урал с братом ездил не раз!), разобиделся, разозлился, но молчал, упорствовал и не уходил.
 Наконец, очередной раз клюнуло, со всей страстью рванул
удилище. На берег вылетел из воды, сорвавшись с крючка, здоровенный голавль сантиметров тридцати в длину. Соперник по рыбалке, сразу онемевший, застыл, глядя на моего «монстра», а потом стал лихорадочно забрасывать свои снасти на то место, откуда я, только что, выхватил голавля.
  А я кое-как затолкал в бидончик вывёртывавшегося из рук, как поросёнок, голавля, трясущимися руками насадил на крючок новый катыш, а забросить его пришлось уже в другое место омутка. «Моё» – счастливое, занял этот завистливый гад.Но поклёвку, как отрезало, и у него и у меня. Так как мне было уже не до рыбацкого соперничества, я смотал удочку и побежал домой. Запустил голавля в бочку с водой и дня два демонстрировал, хвалился и несколько раз пересказывал, своим родным и друзьям, как я его поймал, добавляя каждый раз новые детали, пока бедный голавль не «заснул», и мама его не зажарила.
  Как-то в классе третьем, заготовив заранее осенью живых дождевых червей, сохранив их в банке с землёю и в тепле, ходил несколько раз на зимнюю рыбалку на колхозный пруд, что и сейчас существует, только «усохший», в устье Гришкина дола у Первой «шишки».
  Брал из дома тяжеленный лом, пробивал лунку. В первую рыбалку, опустив в лунку леску с летней удочки, ждал, когда поплавок нырнёт, как обычно. Потом приспособился по-другому. Когда лёд ещё не был занесён снегом, ждал поклёвку,
наблюдая за крючком с насаженным червяком через прозрачный лёд. Как только видел, что рыбка заглотила червячка, подсекал её крючком. Улов был не так уж велик: с десятка два пескарей да краснопёрок, но это было что-то! Я ощущал себя
в Переволоцке первооткрывателем подлёдной рыбалки!
  Уставший, замёрзший брёл с уловом, снастями и тяжеленным ломом домой, но на вопросы встреченных пацанов и взрослых, старался бодро, с гордостью заявить, что возвращаюсь с зимней рыбалки. Кто не верил – показывал улов!
  Народ удивлялся, я же снисходительно строил из себя опытного рыболова подлёдника!
  Летом любил ходить на рыбалку вверх по Самарке за «село» на «выселки». Вставал часа в четыре утра – сам, без будильника. Просто загадывал себе, встать в четыре утра и это непременно удавалось! Шёл в утренних сумерках по улице Шереметьева, по дороге мимо старого кладбища, если честно, – с некой опаской и тревожась, до поля, где позже в 80-тые годы для переволокчан раздавали землю под дачи.
  А тогда эту местность называли «выселки», где временно в конце 20-тых годов размещали «раскулаченных» крестьян, до того, как их отправить, как правило, в Казахстан. Ещё угадывались ямы от вырытых ими тогда землянок для жилья.
  Здесь сворачивал с просёлочной дороги и шёл к Самарке.
  Встречал восход солнца на берегу вместе с первым утренним ветерком, наплывавшим волнами с востока. Со снующими ласточками, вылетающими из норок речной кручи; с резвящимися у поверхности воды рыбёшками и необыкновенной тишиной, нарушаемой лёгким журчанием водяных струй на мелководьях перекатов. Зеркальная поверхность воды казалась плывущим небом, а я, присев на корточки у кромки берега, одинокий и восхищенный этим таким мне родным и близким огромным миром, замирал, забыв о рыбалке, а речка казалась мне живой, ласковой, что-то шепчущей мне и манящей за собой.
  Это были минуты самого сокровенного щемящего чувства, казалось, слияния и единения с Самаркой – моей рекой счастливого и необыкновенного детства.
  С такой рыбалки обычно возвращался ближе к обеду. Каждый раз, уставший и унылый от недосыпа брёл вдоль грейдера в надежде сесть на рейсовый ПАЗик, что ходил по улице Советской от брода через Самарку, а затем по грейдеру до
элеватора.
  Однажды, я решил автобуса не дожидаться – 5 копеек всё равно не было. Еле передвигая ноги, с безнадёгой, с опущенной головой брёл по жаре у самой кромки грейдера. Вдруг слышу, как из уже раскрытых дверей остановившего буквально в полуметре автобуса водитель кричит мне:
– Эй, рыбак, заходи – подвезу!
– Да у меня денег нет, – кричу в ответ.
– Да, залазь уже! Без денег довезу!
  Я поднялся по ступенькам.
– Много нарыбачил?
  Я запустил руку в бидончик и вытащил на ладони несколько краснопёрок и сигушек.
– Ну, на жарёху есть! Пригласишь на обед в счёт оплаты? – засмеялся водитель.
– Приходите! Вон наш дом за столовой.
– А-а! Так ты сын Егора Антоновича? Передавай привет, я с ним в «Сельхозтехнике» работал.
  Остановил автобус и высадил меня.
  Привет передал, отец, подумав, назвал фамилию, я как-то не запомнил её, да и не стремился. Когда ездил на автобусе, видел водителя неоднократно – чего запоминать. Думал, вечно будет ездить. А жаль! Сейчас бы с благодарностью помянул по имени.
  В лето после пятого класса или шестого ходил рыбачить на «выселки» с ночёвкой. Уговорил пойти со мной Вовку Бурлакова. Генка Резепкин вместе с братьями Алексеем и Володей был занят на покосе, заготавливал сено для коровы, родители его не отпустили.
  Ночевали в настоящей палатке, которую мне выделил старший брат Петр, костёр поддерживали почти всю ночь. Страха
большого не было! Уверенны были – ничего опасного с нами
случиться не могло. Иногда, конечно, непонятные звуки, неожиданные всплески на воде заставляли вздрагивать, но через несколько дней вновь тянуло пойти!
  Однажды в классе третьем Евдокия Андреевна дала задание составить устный рассказ о своём друге.
  Одноклассник Саша Уразаев, который жил рядом, с которым я дружил тогда, который видел и знал, чем я увлекаюсь, которому я поведал, о чем мечтаю, рассказал на следующем уроке неожиданно обо мне, как о своём лучшем друге. Подробно рассказал о моих увлечениях рыбалкой и о мечтах стать моряком, капитаном. Рассказал очень интересно, с юмором, с подробностями моего поведения, но для меня
это было так неожиданно, что показалось неловким и неуместным.
  Я-то, как раз, готовил рассказ о Генке Резепкине, как о своём лучшем друге. И как теперь быть? А если Евдокия Андреевна спросит меня: «А ты что скажешь о своём лучшем друге?», – ожидая рассказа о Саше
Я стушевался, застеснялся. Но, главным образом, ещё и из-за того, что считал тогда, да и сейчас – мечты доверяются только совсем близким людям. Рассказывать о них кому-либо другому без твоего разрешения нельзя – это так же, как чужие
письма нельзя читать. Я обиделся на своего товарища. Дружить, правда, не перестали, мы были соседями. Дырявый плетень нашего огорода «на задах» был наполовину общим с огородом семьи Уразаевых, через дырки в гости к друг другу ходили, только их дом смотрел передними окнами на улицу Октябрьскую, а наш на 9 Января.
  А Саша вскоре, не завершив учебный год, уехал с родителями в город Казалинск Казахстана, где его семья до приезда в Переволоцк и жила.
  Через года четыре, летом Саша приехал в Переволоцк на несколько дней к родственникам. Неожиданно для меня встретились на нашей речке, на пляже, у старого поворота Самарки к крутояру «клубной речки». Я там по утрам делал
зарядку, купался и загорал, а он, узнав у моих домашних, где меня найти, пришёл.   Проговорив с ним полчаса, я вдруг понял, что не испытываю к нему прежних дружеских чувств. Он стал совсем другим, да и я, вероятно, ему показался таким
же. Он спросил, кстати, о рыбалке, а я к тому времени остыл к ней.
  Я похвалился, что занимаюсь боксом, а он, хмыкнув, тут же предложил «побоксоваться понарошку». Мне показалось это неуместным сейчас, но не отказываться же – сам, можно сказать, напросился.
  Встал в боксёрскую стойку, начал перемещаться. Он не двигался, превратившись внезапно в сгусток жесткой энергии, бесстрашия и психологического превосходства. Я вдруг увидел в его внезапно сузившихся глазах желание на мои боксерские движения и перемещения для бокса «понарошку», дать показательный урок боя «по-настоящему». Он откровенно «выцеливал» меня, чтобы врезать, я это понял тогда точно. С чего это было вдруг с такой неожиданной и недоброй
страстью?
  «Побоксоваться» расхотелось, может даже я струсил и отказался. А он довольный снова ухмыльнулся ещё раз.Стал снисходительно и с усмешкой рассказывать, что вместо «бокса» регулярно участвует в коллективных потасовках и драках с пацанами-казахами – «зверями», как он выразился. А мне стало вдруг обидно и неприятно, что мои хорошие, как я считал, боксерские приемы и навыки, мой соревновательный опыт
откровенно померкли перед его опытом настоящих драк.
  Не знаю, может Саша разгадал мои чувства и эмоции, но он вдруг заторопился, пообещал, что перед уездом забежит попрощаться, однако показалось, что он этого не сделает. Так оно и случилось. И я особо никогда не жалел о том.
  К слову и попутно, о ещё одном друге детства. С ним я дружил ещё до школы, и попали мы в один класс. Это тот самый, «выдавший» учительнице мою тайну о поддельной «записке красного командира» Володя Головко, живший прямо напротив Саши Уразаева на ул. Октябрьской.
  Он чуть ли не каждый день прибегал ко мне «играться», у меня даже сохранилось совместное фото у стены того самого сарая, в котором я прятал записку красного командира…
  Круто мы смотримся. Я в рубашке, он в майке, оба в трусах, голенастые, босиком, стриженные «наголо», но у меня на голове пилотка, сложенная из газеты. Как-то пацанёнком, получив солнечный удар на эту лысую голову, всю жизнь не рискую под жарким солнцем ходить с не прикрытой головой.
  А Володя Головко во втором либо третьем классе тоже уехал с родителями, прервав учёбу в нашем классе, в город Новотроицк.
  С ним я встретился, лет восемь спустя.
   Передо мной, замороченным только что сданными экзаменами в десятом классе и озабоченным подготовкой к вступительным в университет, увлечённый вспыхнувшей любовью к девушке и вовсе не настроенный гадать, кто он такой, стоял плотненький, лыбящийся, розовощёкий паренёк-крепыш, чрезмерно радостный и всё спрашивал назойливо: «Не угадал, не угадал?»
  Наконец на моё мрачное согласие: «Ну, не угадал», – сообщил довольный: «Вовка я, Головко – помнишь?» Поздоровались.
  Когда на его вопрос, чем я занимаюсь, попытался скучно поведать, что готовлюсь к экзаменам в университет, он, перебив меня, стал хвалиться, что окончив музыкальную школу, уже два года играет на трубе в ресторанном оркестре. Прилично зарабатывает и больше не собирается нигде учиться.
  Мне стало скучно и огорчительно и может быть даже тоскливо. У меня сплошные заботы, а он как сыр в масле катается в ресторанном оркестре. Общаться, если быть честным, не хотелось.
После того, как я поинтересовался, надолго ли он приехал в Переволоцк, вероятно понял, что мне не до него и я не особо рад нашей встрече. Как-то не о чем стало говорить.
  Не условившись о встрече, мы расстались и больше никогда не виделись.


НЕ ТУДА ПОШЛИ

  Перейду к изложению о том важном периоде страны и Переволоцка, который в большей части, собственно, проходил перед моими глазами и помнится.
  Для объективности, буду основываться на решениях государства и партии, исполнение которых внесло как положительные, так и отрицательные изменения в жизнь не только Переволоцка, но, в первую очередь, всей страны.
  В конце 50-тых годов в РСФСР ( Российской Советской Федеративной Социалистической Республике) произошло уточнение порядка отнесения поселений к той либо иной административной категории.
  Согласно Постановлению Верховного Совета РСФСР от 12 сентября 1957 года «О порядке отнесения населённых пунктов к категории городов, рабочих и курортных посёлков» к посёлкам городского типа и рабочим посёлкам отнесли пункты с населением не менее 3 тысяч человек, к городам – не менее 12 тысяч.
  Население рабочего посёлка, то есть собственно рабочие, члены их семей и другие жители, не занятые в сельском хозяйстве, должны были составлять не менее 85% от общего ихт числа.
  Если до войны основное количество жителей Переволоцка работали в сельском хозяйстве, то ко времени принятия вышеназванного Постановления таковыми стали рабочие и работники Переволоцкого механического завода, маслозавода, МТС
(машино-тракторная станция), железнодорожной станции, элеватора, нефтебазы, государственных и других организаций не прямого сельскохозяйственного производства, а именно они и составили основную часть населения села.
  Решением исполнительного комитета Оренбургского областного Совета депутатов трудящихся от 11 апреля 1959 года село Переволоцкое было отнесено к категории рабочих поселков, с присвоением ему наименования — рабочий посёлок Переволоцкий.   Из этого мы можем сделать вывод – жителей в Переволоцке было не меньше 3 тысяч, но не больше 12-ти. Полагаю, тысяч пять-шесть.
  Присвоение новой категории повлекло естественное повышение бюджетного обеспечения социально-экономического и культурного развития посёлка, что должно было, конечно, повлечь и улучшение жизни переволокчан.
  Однако, не всё так однозначно. Происходили эти изменения во время правления в стране Никиты Сергеевича Хрущёва – человека, ставшего после смерти И.В. Сталина сначала Первым секретарем ЦК КПСС, затем Председателем Совета Министров СССР и получившего огромную, почти такую же, как у Сталина, неограниченную власть.
  Человека, имевшего завышенные личные амбиции и планы догнать и перегнать Америку, не взирая ни на какие препятствия объективного характера, намеревавшегося провести реформы, которые, в конечном счете, должны были привести в скором времени, как он считал, к построению в стране коммунизма.
  Новые идеи фонтанировали из него бурно и неудержимо.
  При этом руководитель он был, мягко выражаясь, не достаточно образованный, чтобы суметь представить, предвидеть все последствия своих непродуманных, не говоря уж о научном обосновании, реформ.
  Выше я писал о некоторых результатах деятельности Никиты Сергеевича. Попытаюсь показать его роль более конкретно в развале сельского хозяйства, имевшие последствия конечно и в судьбе жителей Переволоцка.
  В августе 1958 года выходит Постановление Совета Министров СССР «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих
посёлках».
  В том же 1958 году ликвидируются машино-тракторные
станции.
  В декабре 1959 года на Пленуме ЦК КПСС делается вывод о том, что «личные подсобные хозяйства постепенно утрачивают своё значение».
  Что же стало происходить на основе выше приведённых документов и выводов?
  Вводятся налоги на каждую голову скота в домашнем личном хозяйстве, на каждое посажанное фруктовое дерево в личном саду.
  Сада у дома нашей семьи не было, а домашняя скотинка конечно была.    Вспоминается, как весь молодняк, то есть телят,ягнят, домашнюю птицу старались упрятать от налоговика, который по весне обходил все дворы посёлка и всех домашних животных брал на учёт.
  Чтобы избавиться от налогов, начинается вырубка садов, у кого они были. Помимо налогов, создаются искусственные трудности с кормовой базой для домашних животных: нет выпаса, не дают возможности для заготовки сена, закупки фуража и домашний скот люди начинают забивать или сдавать на мясо.
  Ещё в начале 60-тых годов в Переволоцке в личном пользовании у жителей было столько крупного рогатого скота, что набиралось на три стада до сотни и выше голов каждое. Через десять лет стояли очереди за молоком, а масло, сметана стали дефицитом.
  То есть жители рабочих посёлков, даже небольших городов, до этого кормившие себя сами, продававшие излишки продовольствия на рынке, сдававшие часть продукции государству, в заготовительные организации, теперь вынуждены были всё это прекратить и идти покупать продовольствие в магазины.
  Начинается процесс укрупнения колхозов и вместе с ним параллельный процесс ликвидации, так называемых, «неперспективных» деревень. Я этот процесс мог наблюдать воочию на примере деревни Ольшанки – родины моих родителей, куда я в начале 60-тых годов ездил к дяде Ване – младшему брату отца, в семью с пятью моими двоюродными братьями.
  В Ольшанке колхоз был присоединен к колхозу в Адамовке.
  Начался разлад не только хозяйственной жизни, но и распад самой деревни. Люди стали разъезжаться.
  Такой процесс пошёл и в других местах. При этом, как правило, там, где колхоз ликвидировался, там прекращалось, естественно, новое строительство. Закрывались школы, библиотеки, магазины, клубы, фельдшерские пункты, в село переставали ходить автобусные маршруты. Что было делать людям?
  К примеру, семейство старшего брата моего отца дяди Семёна переехало в Переволоцк, дяди Вани – в Адамовку, старшей сестры отца тети Марики – в город Новотроицк, старшая сестра мамы тётя Катя – в Оренбург, поразъехались
и другие родственники.
  Ликвидация МТС так же имела отрицательные последствия. Покупать тракторы, автомашины, сельхозтехнику могли себе позволить только крупные колхозы. Техника требовала средств на её содержание. Мелкие колхозы стали «закапываться» в кредитах от государства.
  По итогам укрупнений колхозов и ликвидации МТС в Переволоцком районе к середине 60-тых годов из полусотни колхозов осталось шестнадцать.
  Топорная, непродуманная деятельность Хрущёва Н.С. в отношении личных подсобных хозяйств и сельского хозяйства, в целом, была настолько разрушительна, что все последующие попытки восстановить домашнее содержание скота на личном подворье не имели успеха. Люди отвыкли это делать и уже не хотели.
  Итогом стал постоянный дефицит в стране хлеба, зерновых круп, растительного масла, мяса, молока, сливочного масла и других основных продуктов питания.
  С 1963 года СССР начинает закупать продовольствие за рубежом и тратить на это золото. А ликвидация неперспективных деревень принесла ещё и демографический урон: уменьшился уровень заселённости территорий страны, из деревни уехала молодёжь.
  В это же время ещё в одной отрасли народного хозяйства Хрущёв Н.С. сыграл роковую роль.
  При Сталине в стране действовали тысячи артелей, кооперативов различной направленности, сотни тысяч кустарей-одиночек в разных сферах мелкого производства, торговой сети, общественном питании. Существовали столярные,
плотницкие артели, кожевенные цеха, пошивочные мастерские, парикмахерские, строительные бригады, производители бытовых приборов. Причем производство в указных сферах осуществлялось на довольно высоком уровне. К примеру, в 1946 году первые телевизоры в стране выпускались наряду с крупными государственными предприятиями и московской артелью «Прогресс-Радио».
  Совет Министров РСФСР 24 сентября 1960 года принимает постановление «Об упразднении промысловой кооперации», тем самым ликвидируются артели, мелкие предприятия, кооперативы, которые в сталинском СССР решали проблемы
дефицита какого-либо товара или вида деятельности на местном уровне.
  Взамен создавались комбинаты бытового обслуживания населения – КБО. Чаще всего один на весь район. В них размещались: фотоателье, парикмахерская, радио мастерская, ремонт обуви и ателье пошива. Здание КБО было в 50-тые годы выстроено и в Переволоцке.
  Но при этом произошло следующее: граждане с предпринимательской жилкой и способностями лишились возможности реализовать свои умения и навыки легально, включившись в создание подпольных цехов или работу на дому.
  В дальнейшем все эти реформы, вызвавшие дефициты всего и вся, оказали своё негативное и существенное влияние на процессы распада страны в период, так называемой, перестройки с её почти открытой антисоветской и антикоммунистической пропагандой.
  А Хрущев Н.С. за 10 лет своего волюнтаристского правления заполучил 3 Звезды Героя Социалистического Труда и одну Героя Советского Союза. Славно потрудился…
  Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин в 1966–68 годах попытался исправить хрущёвские перегибы, то есть возвратиться к уже отменённым формам работы, но коллективное руководство Политбюро ЦК КПСС остановило реформу, опасаясь вновь что-либо менять радикально.


  В ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

  Конечно, нельзя весь период хрущёвского руководства мазать только черной краской. Много положительного было сделано и происходило в области социальной политики, улучшения жизни советских людей.
  Да, в известном смысле, этого и не могло быть иначе.
  Несмотря на хрущёвские перегибы и забегания вперёд, главными целями государства и общественного строя оставались тогда, в первую очередь – деятельность на благо человека труда, развитие его положительных способностей и качеств, повышение благосостояния всего народа.
   Именно при Хрущёве началось высокими темпами жилищное строительство – знаменитые «хрущёвки». Создана, по существу, современная пенсионная система с четко установленными возрастными сроками выхода на пенсию и сроками трудовой выслуги работников. В колхозах заработная плата стала выдаваться наличными деньгами вместо трудодней, были, конечно, и другие полезные нововведения. Много внимания уделялось развитию образования, науки и культуры.
  С конца 50-х и с начала 60-х годов, примерно до середины 60-тых в нашем поселке интенсивно шла прокладка линий централизованного водоснабжения по улицам с установкой водопроводных колонок, в которые вода поступала из артезианских скважин. Вода вкусная, чистая. Мне казалось, что вкуснее воды, чем в Переволоцке, нигде нет. Может вкуснее была только вода из родника в Грязнухе.
  Вода изменила внешний облик посёлка. У домов стали расти сады, огороды. В палисадниках появились разнообразные яркие цветы, огромные кусты сирени с грузными кистями цветов по весне. В нашем саду мама с моими сестрами
Лидой и Валей специально сажали георгины и гладиолусы,астры, разноцветные ромашки-космеи, бархотки, чтобы было не только красиво, но и чтобы нам к 1 сентября идти в школу с цветами.
  Люди стали высаживать и обычные деревья и кустарники.
  К примеру, у нас рос американский клён и сирень, у соседей – тёти Оли и дяди Вани Инякиных, кроме сада из кустов вишни и яблонь на заднем дворе, перед домом росли два огромных тополя, кусты сирени, у других соседей были высажены берёзки, кусты смородины, яблони. По пути в школу у кого не знаю, в палисаднике была посажена и подрастала даже сосна.
  Поначалу воду для полива таскали из колонки вёдрами либо подключали резиновые шланги и поливали с их помощью. Самые предприимчивые односельчане, рыли к своим
участкам канавки, укладывали трубы и, «врезавшись», подключались к трубам центрального водоснабжения. Назывались такие подключения «летники», поскольку зарывали их лишь на глубину штыка лопаты и на зиму отключали.
  Подключения были часто самовольными и настолько массовыми, что летом во время полива огородов и садов воду «разбирали подчистую», в результате во многих колонках вода исчезала.
  Наше семейство, наконец, рассадило огород и собственный
сад у дома: кусты черной смородины, крыжовника, разнообразные яблони. Причем каждый член семьи посадил свою яблоню и ухаживал за ней. Когда на яблонях стали созревать плоды, пробовали их друг у друга. Самыми вкусными оказались яблоки с маминой яблони, а самые красивые – крупные ранетки с Валиной. Эта яблонька росла в палисаднике под окном её комнаты. Мама из этих ранеток закатывала компоты. А сама яблоня просуществовала и росла лет сорок, а то и больше. Цвела по весне буйно, бело-розово и пышно.
  Каждый раз, приезжая в Переволоцк, подхожу к родному дому. Постою, повспоминаю, где, что было…
  В 2023 году дому исполнилось 60 лет. Постарел, обветшал внешне, но если руки приложить, ещё простоит, столько же, сколько простоял.
Сами добротно строили, вся семья, даже я привлекался – дранку на стену набивал. А чтоб оштукатурить стены, созывали «пОмочь» – именно так и называли именем существительным. В один из выходных дней собирали соседей, родственников, кто мог прийти, "помОчь" – а здесь это глагол.
  Заранее заготовили глиняную штукатурку на соломе, и за один день женщины «обмазали» – заштукатурили все стены дома снаружи и изнутри, а мужики перекрыли крышу шифером. По завершению работы, вечером устроили общий ужин – небольшой праздник завершения трудов общих. Даже песни пели после рюмочки, другой.
  Потом сложили печь с самодельным теплообменником водяного отопления, который был сварен из труб братом Виктором. Приглашали мастера, умевшего монтировать водяное отопление – паровое – тогда говорили. А печь складывал отец Володи Бурлакова, кажется, его звали Иван Николаевич – он был замечательный печник, очень умелый и опытный. Как любил я греться на его печке после зимних игр на морозе, либо перебирать свои рыбацкие снасти на тёплой печной лежанке!
  Пятидесятые, шестидесятые, да и в последующие десятилетия были характерны заметным ростом числа строительства в Переволоцке не только частных домов, но и многих общественных, социальных объектов.
  Одним из самых главных зданий в посёлке для меня был всегда КОГИЗ– книжный магазин, построенный в 50-тые годы.
  Почему книжный магазин звался КОГИЗом? Это аббревиатура от полного названия: Книготорговое объединение государственных издательств.
  Издательства в стране назывались по содержательно-тематическому принципу выпускаемой печатной продукции. К примеру, был ДЕТГИЗ – детская литература, УЧПЕДГИЗ – учебно-педагогическая литература, «Советский писатель» – художественная литература, «Молодая гвардия» – художественная литература, журналы, плакаты для юношества.
  Для реализации своей продукции издательства объединялись и строили магазины, где продавалась их продукция. КОГИЗы строились по всей стране и продавали, практически, любую печатную продукцию, кроме газет и журналов.
  А вот сейчас, на сколько, куда-то вниз рухнуло представление людей и власти, в целом, о роли и значении книги в новые капиталистические времена. Не только в Переволоцке магазин книг исчез. В Самаре на улице Ленинградской, где на протяжении двух кварталов было три книжных магазина не осталось ни одного, исчезли книжные на площади им. Куйбышева, на проспекте Металлургов, огромный магазин «Академкнига» на проспекте Ленина. То есть книжные магазины были, в первую очередь, на всех центральных улицах города. В Переволоцке КОГИЗ был тоже на центральной улице!Во вторых издание книг датировалось государством и они стоили довольно дёшево!
  Такое отношение к книге говорило о многом!
  А для меня КОГИЗ и тогда был своеобразным храмом. Ещё до школы, пацанёнком, каждый раз, входя, я испытывал легкий трепет и благоговение, понимая, что научившись читать,я могу открыть и увидеть в книгах совершенно неизвестный мне мир, встретить ярких, удивительных людей и настоящих героев.
  Основной зал был довольно большим, гулким, с высоким-высоким потолком, ровным цементным полом, и почти всегда казался полупустым, даже тогда, когда в нём были
люди. Обычно зал заполнялся народом полностью только
в дни перед началом учебного года, когда родители закупали
для своих деток учебники, школьные письменные принадлежности и прочее.
  Наш дом располагался за магазином через улицу, только наискосок через два дома направо. Я частенько прибегал в магазин летом, там было всегда прохладно и тихо. Любовался развешанными очень яркими красочными географическими картами, репродукциями картин природы, портретами каких-то незнакомых мне бородатых мужчин, среди которых я отличал только Владимира Ильича Ленина.
  Особенно меня завораживали две картины, стоявшие на последней полке почти под потолком. Я смотрел на них, задрав голову: на одной был изображен изгиб синей речки и жёлтые осенние деревья по берегу, мне они напоминали осеннюю
тополиную рощицу за Самаркой.
  А на другой – на крутом берегу озера какая-то церквушка. Около неё едва угадывались могилки с крестами, а над ними непостижимо огромное небо с такими же могучими клубящимися облаками. Даль этого неба, его высота и бесконечность
завораживали меня. Уже дома, вечерами, засыпая, я вспоминал эти картины. Моя фантазия часто уводила меня и на берега той речки, и того озера, я там гулял и жил, собирал грибы, рыбачил, охотился, слушал голоса птиц. Спустя какое-то время картины продали, а мне было так жаль, что я лишился их, что нельзя ими вновь
полюбоваться и помечтать.
  Только в школе я узнал, что это были картины Исаака Ильича Левитана «Золотая осень» и «Над вечным покоем». До настоящего времени они для меня остаются чарующими, завораживающими и очень близкими моему душевному складу, самые неповторимые, почти родные, кажется написанные мною самим.
  Где-то в классе 4-том я самостоятельно купил в КОГИЗе
свою первую книжку. Это был сборник стихов Сергея Александровича Есенина. Почему именно Есенина? Скорее всего, под влиянием старшего брата Петра, который тогда для меня был самым большим авторитетом во всем. А из всех поэтов
он хвалил именно Есенина. Иногда Пётр даже читал его стихи вслух. Я долго, долго хранил свой сборник, кстати, перечитывал, учил отдельные стихи наизусть, а потом дал кому-то почитать – и с концами… Жаль…
  Другой была книга «Для мужчин до 16 лет» Анатолия Маркуши первого издания 1966 года. Я её сначала всю просмотрел, привлеченный таким необычным названием. Понял, что она мне подходит, что она нужна мне, тем более, что я был тогда, действительно, «мужчиной до 16 лет».
  Побежал домой – благо недалеко, выпросил у мамы денег и купил. Книга стала для меня учебником мальчишеской жизни. Я читал и восторгался её советами, они были нужными, уместными, мудрыми, доходчивыми. Кое-какие советы и наставления я применял в мальчишеских взаимоотношениях, делился приобретёнными знаниями с друзьями, что-то мастерил. В общем, книга работала. Спустя годы, я подарил её своему племяннику Саше Неясову.
  А потом мне попался пятый том собрания сочинений Льва Кассиля и, хотя у меня не было предыдущих четырёх, просмотрев и что-то успев подчитать там же в магазине, купил и его.
  Открывался том повестью «Улица младшего сына» о юном пионере герое-партизане Володе Дубинине, а потом следовали великолепные воспоминания Льва Кассиля о Владимире Маяковском.
  Рассказ о нём назывался «Маяковский сам» и был так замечателен яркими, почти зримыми характеристиками и образами героев, с которыми спорил Маяковский на поэтических диспутах, что я выучил рассказ наизусть а затем даже пытался
в лицах изобразить и Маяковского, и его оппонентов, как я их
представлял себе.
  Собирался пересказать своим друзьям. Как-то, преодолев стеснение и начав рассказывать, почти сразу запнулся от волнения, а слушатели мои – Генка с Вовкой меня обсмеяли. Я обиделся, а будучи тогда – да ещё долго и потом – стеснительным от природы, больше не рисковал рассказывать кому-либо.
  Может тогда во мне погиб великий актёр. Смеюсь!
  Преодолел стеснительность только на втором курсе университета, участвуя в смотрах художественной самодеятельности «Студенческая весна». Что я только не вытворял на этих смотрах: пел, плясал, читал стихи, на особо понравившиеся стихи сочинял и пел свои песни, сочинял и рассказывал юморески, исполнял и «Маяковский сам».
  Зрителям-студентам «Маяковский» нравился. Зал хохотал. Председатель конкурсной комиссии доктор филологических наук, профессор, литературный критик, автор более десяти книг Лев Адольфович Финк, который был столь мудр и стар, что мог помнить чуть ли ни самого Маяковского живым, слегка похвалил меня за изображение противников поэта, но разочаровал тем, что Маяковский сам у меня совершенно не вышел. Впрочем, меня критика теперь не огорчила так остро и обидно, как в детстве от друзей.
  Вспоминая сейчас, понимаю: книги, что я приобретал и читал, были, в сущности, очень советскими по духу, по тому, чему они учили, по тем ценностям, которые они формировали и воспитывали. Могу без зазрения совести повторить слова Алексея Максимовича Горького, что всем лучшим в себе, помимо моих родных и близких, я обязан именно книге, а ещё прекрасным фильмам удивительного и неповторимого советского кинематографа.
  В отличие от книг, большинство периодических изданий: газеты, журналы, фотоматериалы реализовывались тогда через киоски «Союзпечать». Такой киоск, кстати, стоял рядом с КОГИЗом. В нём я частенько покупал журнал-газету «Советский экран» и журнал «Кругозор» с гибкими пластинками в нём. Всегда с нетерпением ждал, когда выйдет и появится в киоске очередной номер этих изданий, копя копеечки для их покупки.
   В самом начале 60-тых годов в Переволоцке было построено первое большое здание общественного питания – «районная» столовая.
  Она оказалась как раз через улицу перед нашим домом. Строили здание года два и, когда за первое лето появились стены, стройка на зимнее время остановилась. Для всей местной пацанвы она стала местом игр в войнушку, кулюкушки, пятнашки. Я всегда пытался участвовать в этих играх.Но ребята постарше, как мой брат Виктор, малышню в свои игры не брали. Они-то бегали по стенам на огромной, как мне
казалось, высоте и моё сердце замирало из-за страха и опасений, как бы они оттуда не свалились…
  Во второй год строительства Виктор устроился на стройку подсобником каменщика зарабатывать для семьи деньги, ему уже было пятнадцать лет. А начал он работать ещё раньше штурвальным-помощником комбайнера у нашего же отца в колхозе имени Т.Г. Шевченко.
  Возведение предприятия общественного питания предназначалось не только, чтобы просто кормить трудовой народ, но оно было своеобразным подтверждением курса, объявленного на ХХII-ом съезде партии, курса на построение в стране материально-технической базы коммунизма и освобождения женщины от домашнего труда.
  Для этого по стране в городах возникали фабрики-кухни, где можно было купить готовый обед и не корпеть над плитой, а детей отправлять в ясли или детский садик. Как писали в газетах, в будущем их будет воспитывать само государство,
а самой женщине надо совершенствоваться и отправляться трудится наравне с мужчинами.
  Программой партии предусматривалось построить материально-техническую базу коммунизма к 1980  году, лозунг социализма «От каждого по способностям – каждому по труду!» менялся на лозунг: «От каждого по способностям – каждому по потребностям».
  При этом основной примитивной мыслью, усвоенной народом: «При коммунизме всё будет бесплатным!» Продержался лозунг «каждому по потребностям» недолго, быстро стал объектом насмешки и сарказма.
  Первый казус, случившийся с основным экономическим лозунгом и основной мыслью построения будущего, оказался связанным у нас в Переволоцке именно с построенной
столовой.
  Хлеб, продававшийся в ней к обедам, вдруг был объявлен бесплатным!!!
  Ну, и что? Ушлые наши земляки, кто понахальнее, да выпивохи стали заходить в столовую и сгребать хлеб со столов. Я со своими друзьями, однажды тоже попытались приобщиться к первому достижению строящегося коммунизма. Уборщица, приметив нас, тут же поняла наши намерения и так шуганула, что у нас пятки засверкали.
  Коммунистическое «по потребностям» кончилось очень быстро, тем более, что автодорога «Куйбышев-Оренбург» проходила прямо через село по центральной улице - грейдеру, водители и пассажиры частенько останавливались столоваться у нас и тоже принимали активное участие в бесплатном поедании переволоцкого хлеба. А в изобилии его, как известно, не было тогда.
  Великую идею и мечту опростили до примитивизма, низвели до безобразия и, по существу, дискредитировали. Сами коммунисты, собственными решениями под руководством недалёкого «генсека».
  Кроме того, именно на этом съезде партии официально в его документах во всеуслышание был осуждён культ личности Сталина, который никогда не занимался проектами, предварительно не просчитав, во что это может вылиться.
  По всей стране стали сносить его памятники. Город Сталинград, заслуживший всемирную славу в беспримерной битве в годы войны, был переименован в Волгоград.  В первых числах ноября, ночью тело Сталина вынесли из мавзолея, где оно лежало вместе с телом Ленина и захоронили у кремлёвской стены.
  А ещё в апреле 1961 года Юрия Гагарина приветствовали, стоящего на трибуне мавзолея со Сталиным.
   В Переволоцке гипсовый памятник Сталину стоял перед зданием отдела народного образования райисполкома, в метрах десяти справа от здания райкома партии, в котором сейчас располагается администрация посёлка.
  Съезд прошёл в октябре 1961 года, но памятник сносить не решались до лета следующего года. Я, услышав новость о сносе памятника, специально бегал, чтобы убедиться, что памятника нет, и посмотреть на его обломки, сваленные под кручу «школьной речки». Это было потрясение даже для меня – семилетнего пацанёнка, практически, ещё ничего не понимающего в жизни, не умевшего читать, но воспринимавшего образ Сталина, в первую очередь по отношению к нему в нашей семье, как к великому человеку, такому же, как и Ленин. Я смотрел на эти обломки, уже присыпанные глиной и мусором, и мне было как-то не по себе.
  Ещё запомнился пьяный матерящийся инвалид войны, стоявший на одной ноге с костылями у голландской круглой печки в старом саманном магазине, что был на месте нынешнего «Магнита»: «Сволочи! Я за него кровь проливал, а они его под
овраг»… Замечания ему никто не решался высказывать…
  Какой вывод можно сделать? У народа разрушался символ, вера в идею и цель, к которой ранее он стремился и боролся за её претворение в жизнь. Сознательно ли, либо от недалёкого ума, но разрушался. Начало было положено именно тогда.
  Однако во что это выльется окончательно, произойдёт
через тридцать лет в 1991 году, а пока жизнь в Переволоцке в 60-тые годы будет приобретать постепенно, несмотря ни на что, замечательно положительные черты и качества, порою нужные и практичные, а иногда радостные и счастливые для
переволокчан.
  Именно в начале 60-тых годов в Переволоцке началось активное строительство двухэтажных жилых домов. Это преподносилось тогда, как большое достижение. До этого момента в посёлке был всего лишь один двухэтажный жилой дом. Возведённый на углу улиц Садовой и Литейной ещё в 30-тые годы для работников образованной тогда машино-тракторной станции (МТС), он использовался первоначально как
общежитие.
  Самые первые два «хрущёвских» дома были построены рядом с механическим заводом по ул. Пролетарской, а квартиры в них были предоставлены, естественно бесплатно,
в основном для работников механического завода. Были эти квартиры первоначально неудобны: с общественными туалетами на улице, без центрального водоснабжения и отопления.
  Дома стали обрастать вокруг сараюшками и погребками, без которых сельскому жителю было прожить трудно. С середины 60-х годов жилищное строительство продолжает широко развиваться, посёлок интенсивно застраивается.
  В 1965–66 годах введено в эксплуатацию свыше 100 квартир, как сообщил «Светлый путь».
  По улице Пролетарской с северной стороны районного сада вырос целый ряд домов-коттеджей для семей специалистов и руководителей района, назначенных на должности
после образования вновь Переволоцкого района в 1965 году.
  Именно здесь, к примеру, стал жить Леонид Иванович Инякин – начальник управления сельского хозяйства, семья нашего одноклассника Олега Абалихина, наша учительница по экономической географии Кузьмина Валентина Фёдоровна.
  В дальнейшем и в основном, в пределах улиц Литейной, Пролетарской, Чапаева, Садовой строились дома двухэтажной и коттеджной застройки, фактически, в округе котельной № 1.
  После 22–го съезда КПСС, состоявшегося в октябре 1961  года, Н.С. Хрущёв, восхищенный радушной встречей, устроенной ему в США в сентябре 1959 года, объявил о принципе мирного сосуществования государств с различным общественным строем, то есть капиталистических и социалистических, чем настроил всех советских людей на мир и дружбу с Америкой.
  В нашей семье, где с нетерпением ждали демобилизации из Советской Армии старшего сына и брата Петра, даже предположили, что мне, как самому младшему теперь и вовсе, как вырасту, в Армии служить не придётся.
  Однако, новый внешнеполитический принцип, провозглашенный Хрущёвым, оказался очень призрачным, поскольку вскоре, всего лишь через год, разразился Карибский кризис.
  Это было чрезвычайно напряжённое политическое, дипломатическое и военное противостояние между Советским Союзом и Соединёнными Штатами, которое продолжалось наиболее остро с 14 по 28 октября 1962 года. Кризис был вызван размещением в Турции Соединёнными Штатами ракет средней дальности «Юпитер», которые могли почти беспрепятственно из-за малого подлётного времени достигнуть городов в западной части Советского Союза, включая Москву и наш родной Оренбург.
  В качестве ответной меры на эти действия Советский Союз тайно разместил кадровые военные части и подразделения с атомными баллистическими и тактическими ракетами наземного базирования на острове Куба, в непосредственной
близости от побережья США.
  Штаты тогда пригрозили бомбардировкой и захватом Кубы, устроили морскую блокаду Острова Свободы. Мир находился буквально на грани глобальной ядерной войны.
  В нашей стране проводилась в это время демонстративная передислокация войск, приведённых в боевую готовность.
  В Оренбургской области, где расположен крупнейший в стране Тоцкий военный полигон, а в восточных районах находились стратегические ракеты шахтного базирования, передислокация войск проводилась особенно интенсивно.
  Через Переволоцк и вокруг него по просёлочным дорогам
передвигались колонны военных автомашин, техники, артиллерии, танков. Эти передвижения сопровождались и обрастали различными слухами. Где-то на что-то наехали, столкнулись, переломали, перевернулись. Бывало, военные колонны
проходили прямо по центральной улице посёлка. Время было очень тревожное. Везде и всеми задавался один вопрос: «Неужели опять война?» Ведь со времени окончания Великой Отечественной прошло всего лишь 17 лет.
  Когда было заключено соглашение между Хрущёвым и Кеннеди о выводе наших ракет с Кубы, а американских из Турции, люди вздохнули с облегчением и искренне радовались. С той поры президент США Джон Кеннеди пользовался в Советском Союзе, в том числе и в нашей семье, большой симпатией. Помню даже своё личное искреннее сожаление, когда через год Кеннеди стал жертвой американской политической
мафии, расстрелявшей его в г. Далассе.
  В 1962  году на базе РДК открывается музыкальная школа.
  Поначалу в нашей семье думали отправить меня в эту школу, так как на гармошке и балалайке отлично умел играть мой папаня, на баяне играл старший брат Пётр, вот и меня решили, было, приобщить к музыке. Но, так как в этом же году я пошёл в первый класс средней школы и лично не «горел» желанием учиться ещё и музыке, решили отложить музобучение на будущий год. Но, как оказалось, на всю последующую
жизнь. Спустя четыре года я попытался научиться игре на баяне в кружке Дома пионеров. В студенческие годы, увлеченный бардовской песней, научился играть на гитаре, что называется в «три аккорда», даже написал на стихи настоящих поэтов несколько песен, одну из них исполнял на молодёжном районном конкурсе патриотической песни в Куйбышеве и стал победителем, но и гитара не стала музыкальным инструментом на всю жизнь. А жаль, конечно! По-хорошему завидую тем, кто умеет музицировать, и неважно на каком именно музыкальном инструменте.
Музыка – это откровенное и тонкое звучание самых сокровенных душевных состояний и эмоций любого человека.
  Скажи, какую музыку и песни ты любишь, и я скажу, кто ты на самом деле!
  А из нашего «А» класса, в музшколе занимались и замечательно играли на баяне Оля Шабалкина и Надя Щетинина. Боюсь ошибиться, но, кажется, посещал школу и Володя Ермош. Однако, помню выступления на отчётных концертах
в РДК только наших девчонок. Они же помогали нашему классу проводить школьные вечера отдыха по субботним вечерам, которые организовывались в школе каждую субботу старшими классами поочерёдно, начиная с восьмого.
  Со второй половины 1963  года в Переволоцке начался прием телепередач из Оренбурга. Народ, имевший финансовые возможности, стал покупать телевизоры и ставить телевизионные антенны как можно выше. В нашу семью телевизор купил брат Виктор ближе к году 70-тому. До этого у нас в семье считалось, что телевизор – это излишние затраты, без которых можно обойтись. Мне приходилось бегать то к
соседям, то к дяде Грише –Григорию Макаровичу Корниенко – двоюродному брату отца.
Слышал тогда, что в «сельской» школе установили «большой» телевизор, который приходили смотреть все, кто проживает поблизости. Хотелось и туда сходить, но так и не решился. Думал, что скажут: «Чего припёрся «райцентровский», да ещё и из другой школы? Вали отсюда». Опасался, что и отмутузить могут.
  Польский фильм «Четыре танкиста и собака», вышедший в 1966  году и вызвавший самый жгучий интерес и восторг у детворы, я смотрел в доме Леонида Ивановича Инякина – тогда начальника управления сельского хозяйства райисполкома, с сыном которого Сашей дружил и играл, когда он приходил к бабушке и дедушке Инякиным – нашим соседям.
  Самый первый телевизор в Переволоцке появился у Болотова Николая Ивановича – нашего учителя рисования и черчения – человека слывшего своеобразным изобретателем и выдумщиком, почему и антенна телевизионная у него была по форме единственной, и неповторимой среди всех других и прочих в посёлке. У всех антенны были либо «коробчатыми», либо «самолетными», а у него – форму, совмещавшую и первый и второй вариант, да ещё и с добавлением чего-то третьего.
  Жил Николай Иванович на улице Шереметьева, недалеко от пересечения с улицей Советской. Шагая на очередную рыбалку «за село» мимо его дома, всегда размышлял, глядя на его замысловатую антенну: «Как же, наверно, здорово показывает у него телевизор!»
  Самая высокая антенна телевизора была у председателя колхоза им. Т.Г. Шевченко Ивана Ивановича Харченко, жившего недалеко от нас на ул. Октябрьской. Иногда на праздники он приглашал моего отца – лучшего комбайнера колхоза разделить с ним семейное застолье и, чтоб иметь культурный повод, «поспевать», как он говорил, украинские песни. Я же увязывался идти с отцом и мамой, чтоб, конечно, посмотреть
телевизор. Показывал он у Харченко, действительно, несколько лучше из всех мною просмотренных телевизоров, вероятно, как раз из-за высоты антенны.
  С 1964  года жители нашего посёлка стали использовать для приготовления пищи, подогрева воды и других нужд в жилых квартирах и частных домах бытовой газ. В целях безопасности, на улице у стен домов оборудовались сварные железные ящики-контейнеры, в которые устанавливали газовые баллоны, от них газ подводился к внутридомовым газовым плитам и газовым водяным колонкам.
  По началу, газ в баллонах привозился из Новосергиевки, где располагался газовый участок. Активная газификация Переволоцка природным газом началась спустя почти десять лет. Свой газовый участок появился в Переволоцке только в 1973 году. А спустя год, точнее с осени 1974  года котельная №  1, обеспечивающая теплом
дома государственного фонда, стала работать на природном магистральном газе, отапливая близь располагавшиеся двухэтажные, частные дома и коттеджи.
  Процесс газификации социальных объектов и частных
домов занял в целом порядка 15-ти лет. Так, мой отец, предварительно перебрав печку в домике на улице Больничной, где проживал тогда с женой Марией Крячик, тетей Машей, как я её звал, подключился к отоплению дома магистральным газом
только в 1988 году.
  В парке-садике у РДК осенью 1965  года открывается новый, выстроенный, как раз, к ноябрьским праздникам Дом пионеров.
  С этого времени он стал для меня, буквально, вторым домом, поскольку жил я совсем рядом, а в нём открылось, кажется, неисчислимое количество различных кружков.
  За два-три последующих года я одновременно или по отдельности посещал занятия многих из них.
  В кружке игры в шахматы быстро освоил все ходы фигур и через месяц в первом турнире начинающих, на удивление себе, стал победителем, выполнил норматив четвертого разряда и заносчиво решил, что шахматы освоил почти в совершенстве.
  В кружке игры на баяне что-то начал наигрывать, но так толком и не научился, несмотря на все усилия баяниста-инструктора Сайганова Владимира. В авиамодельном – начал было что-то мастерить, но увлекся чем-то другим и бросил.
  Попытался заниматься в кружке рисования. Рисовать мне нравилось, но «труд упорный» оказался мне невыносимым, а может, и особых способностей к рисованию, наверное,не было, а вот картины художников рассматривать любил. Книги, что брал читать, в первую очередь оценивал по тому, есть ли в них иллюстрации, долго собирал вырезки из старых журналов с иллюстрациями из картин русских художников
и покупал открытки с репродукциями картин.
  Занимался в кукольном кружке. Играл волка и медведя в спектаклях для малышни из детсада и учеников начальных классов как в самом Доме пионеров, так и, однажды, даже на сцене РДК.
  Долго и увлечённо – года два, занимался в кружке киномехаников, выучился самостоятельно работать с узкоплёночным киноаппаратом, даже получил удостоверение киномеханика. Фильм по книге Бориса Полевого «Повесть о настоящем
человеке» со знаменитым тогда актером по фильму «Подвиг
разведчика» Павлом Кадочниковым в главной роли летчика Маресьева прокрутил, кажется, бессчетное количество раз. Кто-нибудь новенький придёт, попросит показать, я и заряжаю вновь.
  Через много лет усвоенные навыки не забыл. Когда работал учителем в школе, выписывал в богатейшей Куйбышевской областной фильмотеке учебные и художественные фильмы и демонстрировал своим ученикам дополнительно сверх программы.
  В Доме пионеров мы отдельно только нашим пятым «А» классом встречали Новый 1967 год. Я даже участвовал в конкурсе плясунов. Чуть ли не задыхаясь от волнения, сплясал коленца «вприсядку», «ползунок», которым меня обучил старший брат Пётр.
  Василий Павлович, возглавлявший, как классный руководитель, наше празднество, признал меня победителем, вручив гипсовую статуэтку девушки – то ли фигуристки, то ли конькобежки в белой шапочке, красном свитерке и короткой синей юбочке. Гордость аж в горле клокотала! Памятная награда лет двадцать пять хранилась
в семье. Воспоминания детства о том праздновании Нового года вспыхивают вдруг, когда у торговцев старыми вещами на «барахолке» в Самаре, где иногда бываю для интереса, вижу такую же статуэтку.
  Именно с кружка настольного тенниса в Доме пионеров началась история знаменитой в последующем Переволоцкой школы настольного тенниса Анатолия Севастьяновича Николаева. С ним мы познакомились, когда он приходил в Дом пионеров, поиграть в теннис во время своего краткосрочного отпуска из рядов Советской Армии. Но в Доме пионеров первым тренером по настольному теннису был у нас Мишин Алексей Николаевич – мастер спорта СССР и серебряный призёр чемпионата России, в прошлом
первый председатель добровольного спортивного общества «Урожай» Переволоцкого района.
  Я вместе с Геной Резепкиным, одноклассником Сашей Лукашиным и пареньком на год-два старше нас по кличке Чира – Сергеем Костенко были у него лучшими учениками. При этом я и Чира одновременно занимались в это же время в секции
бокса у Виктора Ивановича Третьякова, а потом у Владимира Васильевича Коннова.
  После восьмого класса Лукашин и Чира ушли из тенниса, а я из бокса и до окончания 10-го класса мы с Геной Резепкиным под руководством Алексея Николаевича Мишина, а потом Анатолия Севастьяновича Николаева в 1970–72 гг. стали лучшими теннисистами района, а вместе с девчонками-теннисистками – лучшей районной теннисной командой ДСО «Урожай» Оренбургской области.
  Большим праздником в 1967 году для жителей Переволоцка стало подключение домов к государственной высоковольтной линии электропередач. В этот год была создана районная электрическая сеть со своей поселковой подстанцией, обеспечивающей долгожданное высокое напряжение в электросети посёлка. На улицах посёлка стали дополнительно загораться новые уличные фонари. До этого момента большая часть улиц посёлка ночью не освещались.
  В жилых домах, общественных зданиях, в лампах уличных фонарей появился в темное время суток яркий свет, который предательски не тускнел после подключения электроприборов высокой степени нагрузки, а после полуночи свет уже
не отключался в посёлке, как это было раньше, когда освещение обеспечивали дизель-генераторы.
  Самый мощный работал на Переволоцком механическом  заводе.  Пыхтение этого дизеля слышал весь посёлок, особенно к полуночи. Когда его отключали в уже засыпающем селе, мне казалось, что затихающее пыхание мотора похоже на то,
что будто где-то невдалеке огромная зверюга тоже, как и я, укладывается, ворочаясь, спать, недовольно бурча что-то уже сквозь сон себе под нос.
  В этом же 1967 году в Переволоцке отрывается новая коммунальная баня – очень востребованное народом заведение.
  Её возвели рядом со старой, в которой было одно отделение и мылись по дням – «женским» и «мужским».
  Бань личных дворовых в посёлке было не так уж много, а душевых и ванн не было вовсе, поэтому в старую баню народу, желающего помыться, набивалось в очередях так много, что все помыться просто не успевали, а это для человека работающего, согласитесь, большое неудобство в конце рабочей недели.
  В новой же бане стало работать два отделения одновременно. А в буфете бани всегда продавалась вкуснейшая на натуральном сиропе местная газировка. После бани-то за счастье было глотнуть! Пацанва, кажется, именно для этого, а не
помыться, и ходила в баню… Я так, перед каждым посещением намечал попить газировочки и заранее подкапливал медяки.
  После постройки новой бани на площади перед ней в течение нескольких лет - до 70-того года включительно  для празднования Нового года устанавливалась районная елка. Улица Больничная тогда выглядела здесь, действительно, как площадь. Заливался небольшой каток, строилась деревянная горка. В предновогодние и последующие зимние каникулы эта площадь была главным местом, где детвора
проводила своё каникулярное и свободное время до самой весны.
  В 1967  году была заложена новая пекарня, которая к 1971  году была перестроена в новый хлебозавод. Тогдашний хлеб казался превосходнейшим и вкуснейшим. Пока нес
домой свежую буханку белого хлеба с хрустящей корочкой и духмяным мякишем, мог пол неё с удовольствием съесть за милую душу, просто всухомятку.
   В этот же 1967 год перед зданием средней школы №1 возвели большое двухэтажное здание детского сада, и одновременно началось строительство пристроя к самой школе. Как ждали его завершения, которое произошло к 1968–1969 учебному году! Уже в мае 1969 года в новом спортзале школы был проведён юношеский чемпионат области по боксу среди сельских спортсменов ДСО «Урожай», на котором я занял второе
место, заработав кроме грамоты огромный синяк под глазом.
  Это было зенитом моей карьеры в боксе!
  Незабываемым событием в юбилейный 1967 год 50-летя Великого Октября стала прокладка в посёлке тротуара по центральной улице.
  Первая очередь начиналась от КОГИЗа и заканчивалась у районной больницы, на следующий год тротуар протянулся до пересечения с улицей Тракторной. Это был ещё не асфальт в полном смысле, а карьерная либо речная галька, перемешанная с жидким гудроном, такое же покрытие было, кстати, и на «грейдере».
  Однако, можно понять чувства жителей степного посёлка с непролазной хлябью в осеннюю и весеннюю распутицу да и зимой было не лучше.
  Основной пешеходной дорогой был грейдер, по обочинам которого народ и передвигался из конца в конец посёлка. А тогда и автодорога Куйбышев-Оренбург шла прямо через посёлок по грейдеру. Иногда бывали несчастные случаи с наездами на пешеходов.
  Однажды летом, если не ошибаюсь, в 1962 году на грейдере погиб матрос-срочник, прибывший в отпуск на побывку к родителям, живших в домике у железной дороги. Возвращался домой после танцев совсем видно поздно. Неизвестный так и неустановленный, проезжавший по грейдеру автомобиль наехал на него. Женщины, выгонявшие на рассвете коров в стадо, нашли парня на обочине дороги уже мертвого.   Хоронило его всё село.
  Тяжёлую травму на грейдере получила любимая и уважаемая всеми наша учительница истории Златоустова Ольга Николаевна. В зимнее время наезд на неё совершил
какой-то безалаберный возница, управлявший лошадью, запряжённой в сани.
  После того как вдоль центральной улицы 9 Января – «грейдера» проложили тротуар, когда вдоль него установили настоящие уличные фонари, высадили тополя – у всех переволокчан явно повысилась не только уверенность в общественной безопасности, но и чувство собственного достоинства, самоуважения, даже гордость – это ж сразу стало почти как в городе! А для молодёжи, кроме того, появилась возможность продемонстрироваться и продефилировать по тротуару из конца в конец села.
  Первое время по вечерам тротуар становился местом прогулок всего молодёжного населения Переволоцка от мал-мала до верзил предпризывного в Советскую Армию возраста.
  Гуляли гурьбой, парами, кучками, одиночками, «квадратно-гнездовым» способом – впереди пара девушек за ними пара ухажёров.Тротуар, особенно весной, становился местом свиданий. Самым известным и почти святым местом считался «армянский мостик» – через овраг между улицами Пушкина и Пугачёва – место встреч и пересечения компаний. «Армянским» он стал по имени своих создателей – бригады армянских строителей.
  Когда весна кружила голову, иногда на этом же месте возникали конфликты из-за того, что кто-то не за той или не с той
идет, или «ухаживает», или «дружит» не с теми.
  В этот же год закончено строительство важного административного здания – районного исполнительного комитета Совета народных депутатов Переволоцкого района – райисполкома, в стену его справа от входа 7-го Ноября – в День Великой Октябрьской социалистической революции была замурована капсула с письмом для потомков и для вскрытия её в юбилейный 100-летний для Советской власти год.
  Поистине самым плодотворным и ярким в 60-десятых для Переволоцка и его жителей был год 1968 год.
  Это год 230-летия со дня основания посёлка. «Круглая» дата была отмечена особо широко проведением всенародного районного праздника «Русской Березки», под который была, по существу, «замаскирована» христианская Троица – религиозный праздник, носящий черты язычества – поклонения символу лета – русской берёзе, зелёными ветками и листьями которой украшали дома и храмы.
  Празднество проводилось на стадионе у водокачки. Кроме работы буфетов с продажами разных сладостей и вкусностей, проводились спортивные соревнования, игры, конкурсы, выступления участников художественной самодеятельности.
  Все участвующие и присутствующие впервые за последние несколько десятилетий наглядно убедились в том, что живут в посёлке, который был в недавнем прошлом настоящей казачьей станицей, а в окружающих селеньях: Мамалаевке, Капитоновке, Донецком ещё живут казачьи традиции.
  Были проведены конные скачки, некоторые наследники славных оренбургских казаков демонстрировали умения вольтижировать, владеть холодным оружием. На полном
скаку меж двух рядов врытых жердин срубали шашкой лозу, закреплённую на их вершинах. Кто-то из конников, помнится,  кроме лозы «смахнул» не только её, но и кончик уха своего скакуна. Но это нисколько не испортило яркого праздника. Жаль, что он не стал тогда традиционным и ежегодным именно казачьим!
  Поистине ажиотаж в 1968 году среди молодёжи и пацанвы вызвало открытие стрелкового тира в парке РДК у «грейдера». Очереди «пострелять» выстраивались в первые дни на десятки метров, возникали ссоры и даже драки из-за нахальства
и борзости некоторых пацанов и великовозрастных парней, стремившихся пролезть в тир без очереди. Как я старался в несколько последующих недель «выгадать»
копейки от сдачи выданных мне мамой денег на хлеб, скопить их и сбегать в очередной раз пострелять из «воздушки». Свинцовая пулька стоила две копейки.   Впрочем, народ довольно быстро охладел к новому развлечению. Через несколько месяцев пацаны заходили в тир чисто от скуки, либо это были приезжие из близлежащих деревень, которым это было в новинку. Со временем тир стал работать с перерывами, закрываться надолго, а потом незаметно и вовсе пропал.
  1968 год были годом строительства районного спортзала – первого в Оренбургской области сельского спортсооружения такого типа. Его строительство стало просто
насущной необходимостью. К этому времени спортивные секции борьбы, бокса в Переволоцке получили известность во всей Оренбургской области. Борцы входили
в сборные команды области и выступали на российских чемпионатах, появились ребята, которым присваивались звания кандидатов и мастеров спорта, а занятия между тем проходили в вестибюлях клуба и школ.
  К строительству спортзала, в первую очередь, причастен мой старший брат Петр Егорович, который, сменив Алексея Николаевича Мишина, был в это время председателем Добровольного спортивного общества «Урожай».
  Пётр планировал и «пробивал» проект спортзала в жизнь, «выбивал» финансирование, завозил стройматериалы и положил на его создание много душевных и физических сил. Сам работал как простой строитель, начиная от фундамента
и заканчивая монтированием водяного отопления. Зал был небольшим по нынешним меркам и специализировался на содержании спортивных секций и тренировок по борьбе, боксу и настольному теннису.
  В начале 70-тых Петр Егорович инициировал строительство ещё одного спортзала, в котором намечалось проводить соревнования по волейболу, баскетболу, ручному мячу.
Уже собирались заложить его фундамент, но из-за нехватки
финансовых средств, строительство отложили. На том месте, где он намечал его построить, уже в 2000-тысячных выстроили современный физкультурно-оздоровительный комплекс.
  После строительства спортзала Петр Егорович задумал оборудовать у водокачки полноценный стадион с футбольным полем, гаревыми беговыми дорожками, оборудованными местами для прыжков в длину и высоту, простейшими спортивными тренажёрами, трибунами для зрителей. Удалось сделать фундамент под будущее ограждение, вместо трибун соорудили скамейки, но полностью свою мечту ему реализовать не представилось возможным, в основном, из-за тех же
финансовых трудностей. Но именно здесь, тем не менее, проводились все спортивные соревнования по лёгкой атлетике, футбольные матчи, массовые
праздники.
  Однажды, по просьбе Петра Егоровича братья Жерноклеевы – его друзья, организовали мотогонки участников Оренбургского мотоклуба на прилегающей к стадиону местности и проведение на стадионе матча по мотоболу – очень популярного тогда вида спорта в Оренбурге. Это было ярчайшим событием, которое надолго запомнилось все жителям Переволоцка.
  А сколько ярких футбольных матчей было проведено на стадионе между сборными командами Переволоцка и Новосергиевки. Когда мы учились в десятом классе, в таком матче за сборную посёлка сыграли Миша Алпеев и я. Играла, в основном, вся футбольная молодёжь Переволоцка, судил матч Олег Третьяков – одноклассник из десятого «Б». Мы начисто переиграли и, буквально, разгромили новосергиевцев – 10:1. Один мяч забил Миша. А вот мой не засчитали. Так было обидно, тем более, что забил я его, прибежав к воротам противника от самых своих ворот, играл атакующего защитника.
  На следующий день нас поздравлял в классе Василий Павлович Астанин. Мы чувствовали себя триумфаторами и героями.
  Однажды зимой Петр Егорович решил устроить на стадионе каток для массового катания и очень популярной в то время игры в русский хоккей – бенди, а также установить на празднование Нового года елку для всех жителей Переволоцка. Воду качали мотопомпой прямо из проруби реки. Я, как мог, помогал ему вместе с другими ребятами, занимавшимися в спортивных секциях. По всему полю перетаскивали заледеневшие тяжеленные шланги. Лед получился, конечно, не очень ровным. Поле огромное, вода замерзала неравномерно, а машины для выравнивания льда, естественно, не было.
  Районное руководство не согласилось устраивать ёлку у водокачки. Далеко от центра посёлка и освещение устроить было сложно. Таким недостроенным стадион так и остаётся до настоящего времени. Благо! Новый вполне современный стадион построили у элеватора в 1999 году.
  В тот же 1968 год было построено двухэтажное здание Госбанка, которому приключилось стать курьёзно знаменитым. Построили его у «грейдера» почти на склоне оврага между улицами Пушкина и Пугачёва. На второй год здание слегка
«поехало» по склону и дало со стороны фасада посередине
трещину сверху донизу. С нею, буквально «мозолящую» глаза всем идущим по тротуару и едущим по «грейдеру» мимо, Госбанк простоял довольно долго. Когда «белый свет» стал, вероятно, виден без выхода из Госбанка и сотрудников выселили из здания из-за опасности обрушения, кто-то написал «наверх» жалобу.
  На Оренбургском телевидении существовала тогда сатирическая телепередача «Добро пожаловать-Ся!». Так вот, в ней и показали наш треснувший Госбанк с едкими комментариями ведущих в адрес строителей. На следующий день переволокчане бурно обсуждали темы телевизионной «славы» на всю область проблемного здания нашего Переволоцкого Госбанка. Вскоре после яркого и всенародно обсуждённого телесобытия, здание отремонтировали, стянув разошедшиеся стены железными балками и оштукатурив их. Так оно до сей поры и стоит.
  Лето 1968 года выдалось необычайно благоприятным для урожая зерновых. Жаркие дни чуть ли не регулярно, каждые недели две заканчивались обильными тёплыми грозами.
  Ещё одно редкое природное явление случилось в то лето. В июле либо в начале августа в посёлке неизвестно откуда появилось огромное количество небольших разноцветных бабочек. Они покрывали в Переволоцке зелёные травы приречных
улиц сплошным ковром. Во время прохода человека, а мы – мальчишки, специально проходили или пробегали там, где бабочек было особенно много, они взлетали маленькими клубящимися облачками разноцветных конфетти на небольшую высоту и снова опадали, усаживались на траву, подрагивая крылышками. Так продолжалось в течение, примерно, недели-полутора, а затем бабочки куда-то внезапно исчезли, как и появились.
  За десятилетие 60-тых Оренбургская область дважды с её резко континентальным климатом и территорией рискованного земледелия в 1966 и 1968 годах выдала рекордные урожаи зерновых, за что дважды награждалась орденом В.И. Ленина.
  Нашим районом было сдано, как тогда говорили – в закрома Родины, в то лето и осень 1968 года свыше 9 миллионов пудов зерна. С каждого гектара посевного поля было собрано в среднем по 19,7 центнеров. По тому времени – очень высокий результат! Могу добавить, что в 1970  году – через два года, когда я
работал штурвальным–помощником комбайнера у своего отца в колхозе им. Т.Г. Шевченко, средняя урожайность составила 13 центнеров – и это тоже считалось хорошим урожаем в тот не очень благоприятный и засушливый для хлебов год.
  Наш извечный конкурент во всем, а в первую очередь,
в социалистическом соревновании – Новосергиевский район, который был бОльшим по территории и по численности населения собрал на тридцать процентов зерна меньше, чем мы – переволокчане. Это стало особой гордостью – утёрли нос
соперникам в социалистическом соревновании!
  Для уборки богатого урожая в область приезжали со своими комбайнами комбайнеры Краснодарского края, где уборка заканчивалась раньше, чем у нас. Для перевозки зерна прибывали солдаты срочной службы целыми воинскими частями и подразделениями: автополками и автобатами.
  Как правило, все они были на новеньких грузовиках «ЗИЛ», которые тогда начали выпускаться на московском автомобильном заводе им. Лихачёва. ЛЁтали солдатики на этих «зилках» лихо и порой безрассудно. За лето случилась не одна авария
и даже были со смертельными исходами.
  Гонки на дорогах приводили к дополнительным потерям зерна. На больших скоростях зерно, не укрытое тщательно брезентом, неминуемо выметалось встречным ветром из кузовов автомашин на наших кочковатых дорогах. Обочины были буквально усыпаны пшеницей. Осенней порой в тот год перелётные птицы долго не улетали на юг, заелись и разжирели на дармовом корме.
  Райком комсомола совместно с райотделом милиции организовывал на дорогах совместные комсомольско-пионерские контрольные посты. Милиционер останавливал автомашины, перевозившие зерно, а пионеры и комсомольцы забирались на кузов
и проверяли, надёжно ли укрыто зерно. Впрочем, предупреждение водителей-лихачей соблюдать скоростной режим, следить за правильностью и надёжностью укрытия зерна брезентом – слабо помогало. Водителей только «журили», за что накажешь?
  С Переволоцкого элеватора железная дорога не успевала вывозить скапливавшееся зерно. Складских помещений для хранения зерна на самом элеваторе катастрофически не хватало. Его насыпали в «гурты» вдоль складов и помещений прямо на проездах и проходах между ними, на свободных пространствах и площадках элеватора. Не хватало даже брезента, чтобы прикрыть эти огромные кучи от начавшихся осенних дождей.
  Там, где вода попадала на зерно, оно прорастало, покрывалось плесенью и портилось. Школьников старших классов «мобилизовывали» для помощи работникам элеватора по уборке проросшего зерна, однажды и наш седьмой «А» класс попал для таких работ на элеваторе.
  На меня, выросшего в семье колхозника, где знали, каким тяжким трудом достаётся буханка хлеба на столе, проросшее зерно на элеваторе и рассыпанное на дорогах, произвели тогда горькое впечатление, несмотря на победные реляции и награды для области. Особенно огорчался отец–комбайнёр. Было жаль затраченного колхозниками труда, выброшенного понапрасну на ветер.


  СЕМИДЕСЯТЫЕ-ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

  В 1970 году страна отмечала столетний юбилей со дня рождения Владимира Ильича Ленина – великого гражданина Российского государства всех времён и самого известного русского человека на всем земном шаре. Юбилей Владимира Ильича Ленина стал поводом для развертывания в стране идеологических, организационных
и практических мероприятий буквально во всех сферах политической, экономической и общественной жизни.
  Так, к примеру, мы – школьники: комсомольцы и пионеры принимали личные комплексные планы с обязательствами об улучшении своей учебы, дисциплины, участии в общественной жизни класса и школы. О выполнении этих обязательств докладывали на, так называемых, Ленинских уроках и зачётах, на классных, школьных комсомольских собраниях и пионерских сборах, рапортовали о своих успехах старшим товарищам – коммунистам.
  В преддверии юбилея в 1969 году была учреждена специальная медаль, которая имела два наименования: «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня
рождения Владимира Ильича Ленина». Вручалась передовым рабочим, колхозникам, специалистам народного хозяйства, сотрудникам государственных учреждений и общественных организаций, а также деятелям науки и культуры.
  «За воинскую доблесть. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина». Вручалась военнослужащим Советской Армии, Военно-морского флота, войск Министерства внутренних дел СССР, войск и органов Комитета государственной безопасности при Совете Министров.
  По своему статусу медаль, внешне, приравнивалась к медалям «Золотая Звезда» Героя Советского Союза или Героя Социалистического Труда, поскольку крепилась к одежде рядом с ними, а в их отсутствии – отдельно и выше всех остальных
наград. Юбилейной медалью были награждены тогда мой отец и старший брат Петр, а также муж сестры Лиды Николай Александрович Неясов.
  В Переволоцке в апреле 1970 года был открыт бюст Владимира Ильича Ленина, у которого в дальнейшем стали проходить в Советское время все митинги и другие массовые торжественные мероприятия, посвящённые праздничным датам советской эпохи. Во времена перестройки, последующие годы и до настоящего времени идеологические и политические деятели, настроенные промонархически и буржуазно, пытаются представить Владимира Ильича разрушителем России, надеяться развеять
у народа его образ, как великого человека современности, создателя Советского Союза – сверхдержавы ХХ-того века.
  Оценивая Ленина, нужно, прежде всего, иметь ввиду, что ему удалось из осколков разваливающейся Российской Империи собрать принципиально новое государство, которое стало доминирующей силой во всём мире. Советский Союз – это
государство Ленина, которое и сегодня является той фундаментальной основой, на которой стоит и развивается современная Россия.
  Когда сегодняшние монархисты и идеологические белогвардейцы пытаются доказать, что вот, если бы Ленин не осуществил революцию, то Россия бы сейчас была ещё сильнее и краше.
  Но стоит лишь объективно взглянуть на состояние Российской империи в конце Первой мировой войны, то можно смело утверждать, что в той России, особенно в 1917–20 гг. не было другой политической силы, кроме партии большевиков-ленинцев, которая была бы способна собрать и скрепить разрозненные и сопротивляющиеся центру России окраины и пограничные земли бывшей российской империи.
  Не будь тогда Ленина и его партии на карте единой России появилось бы множество маленьких государств, которые вскоре стали бы лёгкой добычей европейских, американских и японских милитаристов.
  В условиях жесточайшей разрухи волевые и, буквально, стальные большевики под
руководством Ленина увлекли за собой народ и вдохнули жизнь в государство
российское.
  Ленин появился тогда, когда прежняя царская власть рухнула сама, по своей
воле, а власть, оказавшаяся у Временного правительства, не смогла ответить на все
требования и чаяния народа.
  Лишь после этого Ленин взял власть в свои руки и построил новое государство – государство, не виданное доселе – государство трудового народа, рабочих и крестьян.
  Приведу о Ленине слова выдающихся зарубежных учёных.
  Джон Бернал:«Ленин был величайшим среди крупнейших учёных своего времени по интеллектуальной силе своего мышления, по широте своего кругозора».
  Альберт Эйнштейн: "Я уважаю в Ленине человека, который с полным самоотвержением отдал все свои силы осуществлению социальной справедливости… Люди, подобные ему, являются хранителями и обновителями совести человечества».
  Бертран Рассел: «Ленин казался мировой буржуазии разрушителем, но не разрушение сделало его известным. Разрушить могли бы и другие, но я сомневаюсь, нашёлся ли бы, хотя еще один человек, который смог бы построить так хорошо заново. У него был стройный творческий ум. Он был философом, творцом системы в области практики… Государственные деятели масштаба Ленина появляются в мире не больше, чем раз в столетие, и вряд ли многие из нас доживут до того, чтобы видеть равного ему…»
  Всё эти слова людей не только выдающихся – лауреатов
Нобелевской премии, но и не питавших особой внутренней склонности к коммунизму. Они были людьми по-настоящему честными и порядочными, поскольку не стремились казаться выше, топчась на памяти ушедшего в мир иной великого русского человека.
  В том же 70-том году ранней весной начался капитальный ремонт районного Дома культуры – РДК. Тогда по существу, это было единственное такого типа учреждение культуры в посёлке, а молодёжи было очень много. Пространства клуба, в том виде, каким он был, не хватало. Он плохо отапливался, был тесен, помещений для кружков не хватало, наружные двери для выхода из зрительного кинозала были со щелями и мы – пацаны, иногда, сквозь них подсматривали кинофильмы, имевшие ограничения до 16 лет.
  Когда было выстроено то, старое здание, мне точно неизвестно. Могу только предположить, что в тридцатые годы. Скорее всего, после того, как Переволоцк в 1935 году стал районным центром. Известны доподлинно следующие факты, которые
свидетельствуют о том, что культурная жизнь в Переволоцке
именно после этого события начинает бурно развиваться. Уже в 1937 году в Доме культуры точно существует духовой оркестр, в 1938 году появляется стационарная киноаппаратура для демонстрации немых и звуковых кинофильмов, работают кружки художественной самодеятельности, библиотека. Об этом сообщала газета «Переволоцкая правда».
  После войны в клубе вновь организуются ежегодные районные смотры художественной самодеятельности. Обычно где-то во второй половине марта в течение недели-двух ежедневно в РДК шли концерты клубной самодеятельности колхозов, учительских и школьных коллективов, представителей учреждений и предприятий райцентра.
  Я мальчишкой в 60-тые годы каждую весну ждал эти конкурсные концерты. Причем для их посещения по-настоящему продавались билеты по цене 10–20 копеек, они раскупались, и зрительный зал клуба заполнялся переволокчанами до предела, иногда люди даже стояли в проходах у стен. Народ ходил посмотреть на «своих».
  Для меня смотры художественной самодеятельности представлялись совершенно удивительным зрелищем, когда перед тобой на сцене знакомые люди открываются с совершенно неожиданной стороны: вдруг здорово поют, лихо отплясывают или проникновенно читают стихи.
  Мой старший брат Петр в солдатской гимнастёрке, затянутый на поясе армейским ремнём, в армейских брюках-голифе, в хромовых сапогах, начищенных до блеска, замечательно читал на сцене клуба стихи. «Гармонь» – главу из поэмы Александра Твардовского «Василий Тёркин». Стихи он декламировал под мелодии баяна, на котором ему подыгрывал великолепный музыкант и баянист клуба Евгений
Куревлёв.
  С того момента прошло много-много лет, иногда я перечитываю «Гармонь», а когда-то я знал эту главу поэмы наизусть, и мне помнятся интонации голоса Петра, проникновенность и душевность сопровождавших чтение мелодий баяна.
  Евгений Федорович Куревлёв был тогда руководителем хорового коллектива РДК, который вскоре стал победителем областного конкурса, и хору было присвоено звание «народный» – высочайшая оценка в то время. Переволокчане гордились своим хором.
  В художественной самодеятельности активно участвовал
мой двоюродный брат Николай Семёнович Корниенко, отлично певший и в составе хора и солировавший на концертах.
  Запомнились спектакли народного драматического театра Кичкасского колхозного клуба, причём шли они на немецком языке и, тем не менее, зал был полон и зрители с большим интересом смотрели и слушали.
  Как-то в школьном смотре, кажется, в классе четвёртом-пятом участвовала на сцене РДК вокальная группа певцов в составе Володи Чернова, Феди Барсукова, Саши Позднякова, кажется, ещё Володи Ермоша и меня. Пели песню про геологов и строителей новых городов: «Главное, ребята, сердцем не стареть». Ужасно волновались, старались, как можно лучше, но честно, помнится, никого не впечатлили.
  Самым запоминающимся моментом смотров были итоговые концерты, когда выступали самые лучшие коллективы и солисты. Этот концерт, как правило, одно время транслировали «вживую» по местному проводному радио.
  Однажды, когда меня не пустили в клуб, концерт я слушал дома по радио, а в нём тогда участвовала учительница Капитоновской восьмилетней школы. В то время в Капитоновской школе преподавали русский язык и литературу сестра Лида,
а физкультуру – брат Пётр. Конечно, мы всей семьей дружно «болели» за капитоновских самодеятельных артистов.
  Фамилию этой учительницы я, к сожалению, забыл, но вот
исполнение ею серенады мужской партии Смита из оперы Бизе «Пертская красавица» осталось в памяти на всю жизнь: «На призыв мой тайный и страстный о, друг мой прекрасный, выйди на балкон. Как красив свод неба атласный! И звёздный
и ясный струн печален звон»…
  Хотя я тогда откровенно не любил оперную манеру пения, но голос её звучал так бархатно, высоко и восхитительно красиво, а завораживающая мелодия серенады вызывала в груди щемящее чувство восторга, что не только я, но и отец, и мама,
и сестра Валя, слушавшие это пение, были заворожены.
  А самым удивительным было то, что через минут десять-пятнадцать после исполнения, она сама вместе с Лидой, в накинутом на плечи пальто и белой шали на голове, в белом платье, в туфельках прибежала по снегу из клуба к нам домой
переодеваться. В клубе для этого не было места.
  Мы, конечно, стали её нахваливать, а она отнекивалась и говорила, что пела сегодня совсем плохо, потому что простыла. Потом переодевалась в комнате, и я слышал за дверью, как она тихонько вновь напевает своим ангельским голоском
слова той серенады.
  Было это событие давным-давно, но когда я иногда по жизни слышал эту серенаду в исполнении профессиональных оперных певцов, я каждый раз вспоминал тот концерт и певицу – учительницу деревенской Капитоновской восьмилетней школы и невольно сравнивал и, казалось, что тогда она пела несомненно искреннее и душевнее.
  Долгое время в РДК располагалась районная библиотека, пока её где-то к концу 60-тых не перенесли во вновь выстроенное сборно-щитовое здание в юго-западном углу парка-садика у того же РДК. С этой библиотекой у меня связаны две
маленькие истории, разделённые десятью годами.
  В первом классе, только что, выучившись читать по слогам, я по настоянию нашей учительницы Евдокии Андреевны Тереховой, записался в библиотеку, которая была ещё в клубе.
  Сам выбрал какую-то понравившуюся книжку с яркой обложкой, с многочисленными картинками, но библиотекарша сначала решила меня проверить и убедиться, умею ли я читать вообще.
  Я, конечно, смущаясь, робея, запинаясь, видно еле-еле что-то промямлил. Библиотекарша, посчитав, что выбранная книга ещё рановата мне для самостоятельного чтения, вручила мне тоненькую, старенькую, с полуоторванной обложкой книжечку какого-то французского автора про французских
собачек Пифа и Пафа с крупным шрифтом и яркими рисунками, типа современных книжек-комиксов. Заверила, что это книжечка мне очень понравится и, как раз, подойдёт. Попросила позаботиться о бережном к ней отношении, подклеить
обложку, разгладить листы, словом – сохранить её в целости и сохранности. Я пообещал.
  А книжечка, если сказать откровенно, была на последнем издыхании. Дали её мне на дня три. Придя домой, я сначала, как мог, подклеил обложку, полуоторванные листы. Потом быстро прочёл про все приключения Пифа и Пафа и намеревался на другой день пойти и сдать книжку досрочно.
  Но нанесло неурочного!
  Не помню, кто из друзей ко мне пришёл, а врать не буду. Что мы делали – сейчас и вовсе не могу вспомнить, но я пришёл в ужас, когда обнаружил, что библиотечная книжка выглядит без возможности различить, где Пиф, а где Паф, несмотря на надписи снизу рисунков.
  Расстроен я был так, что мама из жалости ко мне дала деньги сестре Вале, та пошла в КОГИЗ, купила, примерно, такую же книжку и отнесла в библиотеку на замену. Однако, вновь ходить в библиотеку я отказался. Было чрезвычайно стыдно
и неловко за то, что не сдержал данное слово.
  Но читать-то хотелось…
  Записался в нашу маленькую школьную библиотеку, брал книги у друзей. Когда была возможность, покупал сам, просил друзей либо Валю брать для меня книги из той же районной библиотеки. Именно так даже прочёл всю трилогию о Д,
Артаньяне: «Три мушкетёра», «Двадцать лет спустя» и «Десять
лет спустя», а каждая книга по страниц 600. Как я их одолел
в пацанском возрасте… «Героя нашего времени» Лермонтова
прочёл в школьные годы раз шесть – книжица была в моей
небольшой домашней библиотеке.
Но сам я уже никогда не ходил в районную библиотеку все годы учёбы в школе – вот ведь взъелся – то ли на самого себя, то ли на библиотекаршу! Надо же было ей вручить мне ту проклятую книжку про Пифа и Пафа!
  Второй раз в районную библиотеку я записался, когда приехал в Переволоцк в первые студенческие каникулы зимой 1973 года. Встретил на улице одноклассницу Таню Таболину, которая в годы учебы в старших классах сидела за партой сразу за моей спиной вместе с Любой Мизюгиной и частенько по учебной надобности, а то и просто так, чтоб переброситься словечком, чисто по-дружески, но чувствительно, шпыняла в мою спину костяшками пальцев для привлечения моего внимания.
  Мы разговорились. Оказалось, она поступила на обучение в какое-то оренбургское учебное заведение и попросила меня, поскольку я бездельничаю, написать ей курсовую или реферат по истории.
  Я согласился и за несколько дней прямо в читальном зале
библиотеки написал для Тани эту работу. За что она даже вручила мне шоколадку. Ей Богу, отказывался, но, в конце концов, взял – сладкоежкой был. Это мой первый и последний коммерческий заработок на своих исторических познаниях,
если не считать те 8 месяцев работы учителем истории в школе, когда я получал зарплату.
  Старый РДК запомнился и тем, что в 1967 году в нем открылась комната Боевой и Трудовой Славы Переволоцка, а участие в сборе материалов для неё принимали учителя и учашиеся нашей школы. Ольга Николаевна Златоустова наша учительница истории просила, что бы мы обратились к своим родителям с просьбой, сдавать в будущий музей какие-то памятные вещи, награды, предметы быта, книги и прочее не только раннего периода Советской власти, но и дореволюционного времени. Кто-то,
что-то приносил, конечно. У нас в семье, к сожалению, ничего
исторического не нашлось.
  Кинофильмы в старом РДК я начал смотреть в чрезвычайно раннем возрасте. Лида – старшая сестра меня водила не только на танцы, но и в кино. Первым фильмом была
«Капитанская дочка», потом фильм-опера «Пиковая дама».
  Мне было лет наверно около шести. «Капитанская дочка» шла
уже повторно, потому что Лида хотела посмотреть картину
вновь, фильм ей нравился. Он заворожил и меня, особенно после того, как Лида рассказала, что события, показанные в фильме, произошли хоть и давно, но совсем рядом с Переволоцком в селе Татищеве. Была-была такая версия! После фильма у меня столько, помню, фантазий в детской головенке навертелось…
  Это ж просто невероятно! Рядом с нашим селом, а может и в нём произошла такая захватывающая история любви, да ещё и с участием самого Пугачёва!
  А какими красивыми были актеры, игравшие главные роли: Ия Арепина стала для меня, можно сказать, моею первой любовью, Олег Стриженов, ставший на всю жизнь моим самым любимым романтическим актёром-героем, а Вячеслав Шалевич – напротив, олицетворял сумрачного злодея.
  А вот на «Пиковой даме» в фильме-опере, где также замечательно играл Германа Олег Стриженов, я заскучал и запросился домой. Совершено не воспринимал тогда, в том совсем маленьком возрасте оперное пение, несмотря на то, что фильм был очень ярким и цветным.
  Кинофильмы почти ежедневно демонстрировались в РДК. Тогда кино было особенно любимым развлечением и даже своеобразным событием самой жизни. Во время показа новых кинофильмов клуб был почти всегда заполнен зрителями.
  О хороших фильмах говорили, обсуждали, спорили. Ленинская фраза «Из всех искусств, для нас важнейшим является кино» в те годы были не пустыми словами.   Тогдашние фильмы учили нас – подростков жить, а по большому счёту, потом и дальше вели по жизни в своих лучших образах героев, их поступков и поведения.Многие киноленты так и остаются до конца и помнятся навечно. Как можно забыть все фильмы режиссёра-сказочника Александра Роу!
  Совершенно заворожил меня фильм «Дикая собака Динго» 1962 года по книге писателя Рувима Фраермана, название которой имеет продолжение – «или повесть о первой любви».
  В главной роли снялась Галина Польских, которая стала для меня на всю жизнь одной из самых любимейших актрис.
  Были ещё: «Друг мой, Колька!» и «Прощайте, голуби!», в которых впервые появился на экране знаменитый в те годы комик-артист Савелий Крамаров; «Пёс Барбос и необычайный кросс» с Трусом, Балбесом и Бывалым в исполнении Вицина,
Никулина и Моргунова; «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён» с гениальным Евгением Евстигнеевым и маленьким Витей Косых; «Пропало лето» с незабываемой Зоей Фёдоровой – это всё фильмы начала 60-тых.
  В середине 60-тых была «Республика Шкид» с юным актёром Александром Кавалеровым, который в фильме 1971 года
«Минута молчания» неподражаемо и проникновенно под гитару спел песню «Я сегодня до зари встану» или «За того парня». После его исполнения песню пела вся страна, а Лев Лещенко победил с нею на международном конкурсе песни в Сопоте и трижды спел её на «бис» на заключительном концерте - случай небывалый!.
  Во второй половине 60-тых демонстрировались все комедии Гайдая с главным героем студентом Шуриком – Александром Демьяненко и «Бриллиантовой рукой» с Юрием Никулиным, Андреем Мироновым и Анатолием Папановым.
  Какими захватывающими казались мне цветные фильмы: «Акваланги на дне» и «Пассажир с «Экватора». Это были
фильмы, юные герои которых жили у моря, участвуя в морских приключениях. При этом фильмы несли романтику моря,
восхищали морскими видами, учили примерами настоящей
дружбы и товарищества.
  В эти же годы выходили на экраны прекрасные «взрослые» фильмы «Весна на Заречной улице», «Девчата», «Председатель», «Берегись автомобиля», «Дом, в котором я живу», «Коммунист», «Живые и мёртвые», «Три тополя на Плющихе»,
«Ошибка резидента».
  А чего стоила «Вертикаль» с Владимиром Высоцким и его песнями, которые запела вся страна: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так!»…
  Это был просто каскад великолепных кинолент великого советского кинематографа.   Вспоминаю, как мама пришедшая домой после просмотра фильма «Председатель», вспоминая его, плакала и всё повторяла: « Надо ведь, как в жизни, ну, как
в жизни!»
  А какие прекрасные фильмы о любви демонстрировались тогда: «Городской романс», «Я шагаю по Москве», «Летят журавли», «Доживем до понедельника».
  Совершенно потрясённый был после фильма «Влюблённые» 1969 года. В главных ролях Родион Нахапетов и Анастасия Вертинская.
  Несколько раз смотрел и тогда в юности, и до настоящего времени смотрю этот фильм с особым чувством и ощущением света, теплоты, искренности, щемящей нежности и любви.
  В этом фильме какая-то недосягаемая и непостижимая для современного кино возвышенность чувств и отношений в сопровождении прекрасной проникновенной музыки. Фильм пронизан любовью к матери, брату, другу, возлюбленной. Гимн любви!
   В том же году увидел фильм «Неподсуден» с моим любимым Олегом Стриженовым в главной роли. Фильм оказал на меня огромное воздействие, смотрел несколько раз, а некоторые фразы из него запомнились на всю жизнь и стали жизненными ориентирами в моей личной жизни.
  То время, вообще, было временем мечтаний, романтики. Мы воспринимали мир образами, увиденными в кино, знали всю нашу историю страны не только из учебников, но и из фильмов, посвящённых многим периодам и событиям, начиная с «Ледового побоища» и, заканчивая «Освобождением».
  В советских фильмах присутствовали энтузиазм великих подвигов и строек, великая и чистая любовь, но в то же время – обыкновенные судьбы людей, живущих, кажется, рядом с тобой.  Посмотрев в середине 60-тых кинокомедию «Дайте жалобную книгу» с обаятельнейшими Олегом Борисовым и Анатолием Кузнецовым, красавицей Ларисой Голубкиной и целой ватагой комедийных актёров, я стал очень серьёзно мечтать
о профессии журналиста.
  Могу совершенно определённо сказать, что кино буквально выводило в настоящую жизнь, формировало и показывало
образы героев нашего настоящего времени, и мы им следовали вольно или невольно.
  Вместе с тем, мало мы тогда, наверно, понимали, в какую эпоху и в какое прекрасное время мы живём и среди каких кинематографических шедевров вырастали.
  Перед каждым сеансом демонстрировались киножурналы «Новости Поволжья», которые снимались Куйбышевской студией кинохроники. Довольно часто в них были сюжеты
о событиях в Оренбургской области, которые оживлённо и с удивлением воспринимались переволокчанами.
  А тогда мы ощущали себя южноуральцами. У нас даже газета областная называлась «Южный Урал», а тут нас к Поволжью относили. Так и накликали: теперь Оренбуржье относится к Приволжскому федеральному округу. А собственно, чего
удивляться? С какой столицы начиналось Оренбуржье, если вспомнить? С Самары!
  С этими киножурналами связана одна совершенно уникальная история. В середине 60-тых в Переволоцке сформировалась очень мощная борцовская школа, представители
которой входили в сборную Оренбургской области и ездили по Союзу на различные соревнования и турниры.
  Однажды такой турнир проходил в Куйбышеве. В нём участвовали и переволоцкие борцы. Одним из победителей турнира стал наш переволокчанин Юрий Борисов – сын учительницы немецкого языка Борисовой Тамары Алексеевны, которая несколько лет была и председателем исполкома поселкового Совета народных депутатов.
  Эти соревнования снимала Куйбышевская студия кинохроники и в одном из сюжетов киножурнала «Новости Поволжья» был показан победитель этих соревнований наш Юра
Борисов.
  Он, и без того считавшийся в посёлке очень известным, отлично учившимся в школе, целеустремлённым, внешне выглядевший очень привлекательным, красивым парнем, стал просто невероятно знаменитым.
  Я одно лето по утрам бегал делать зарядку на пляже у поворота Самарки к «клубной речке» и купаться в прохладной утренней воде. Закалялся и мечтал окунаться потом в речке зимой, как брат Пётр. Так вот и Юра несколько раз прибегал туда в одно и то же время со мной, делать зарядку и купаться.
  Зная, кто он, я почти с благоговением смотрел на него: стройного, мускулистого, очень взрослого, как мне казалось, очень мужественного и красивого парня. А он был, вероятно, тогда после девятого класса, на года четыре старше меня.
  Трагедия случилась, примерно, через год после того лета, а может и в то же. Как рассказывали потом, Юра направился на железнодорожную станцию встречать с «дачного» свою сестру. Так как дом Борисовых стоял недалеко от железной дороги на улице Литейной, Юра пошёл на станцию кратчайшим путём по тропинке, ведущей прямо у кромки железнодорожного полотна. Она была, в сущности, на очень опасном расстоянии от проходивших поездов. У шедшего по этой тропинке человека могла закружиться голова, либо воздушным вихревыми потоком его могло затянуть под поезд.
  Обычно, если машинист поезда, следующего из Оренбурга, видел идущего по тропинке человека, то ещё издалека давал предупредительный гудок. Идущий, как правило, оглядывался и либо останавливался, что было чаще всего, отступая на шаг
в сторону от проходящего поезда, пропуская идущий состав, либо оглянувшись, продолжал идти, но смещался в противоположную от железнодорожной колеи сторону. Взрослые так всегда и делали. А вот молодые ребята да пацаны частенько
форсили, испытывали себя на смелость, шли, не оглядываясь и не сворачивая. Каюсь, сам иногда грешил этим!
  В одном месте на небольшом мостике, над тоннелем для пропуска весенних вод из лесопосадки, тропинка резко сужалась. Идти по ней во время движения поезда – значит наверняка подвергнуться смертельной опасности. Малейшее отклонение и тебя мог зацепить либо тепловоз, либо вагон. Машинист поезда, как обычно, заметив идущего парня, заранее начал давать гудки, предупреждая об опасности, но тот, не останавливаясь и не оглядываясь, продолжал идти.
  Уже поняв, что тепловоз догонит парня как раз на том мостике, машинист включил экстренное торможение, но было поздно. Тепловоз задел Юру, отшвырнув с полотна дороги.
  Пока его, потерявшего сознание, донесли до вокзала, вызвали скорую, пока та приехала, он скончался.
  Это было жуткое потрясение для всех, кто его знал, и страшной трагедией для родных, особенно конечно, для Тамары Алексеевны.
  После похорон тот киножурнал с сюжетом о Юрии Борисове несколько раз снова демонстрировался в клубе. Тамару Алексеевну специально предупреждали о показе, и она приходила посмотреть на своего Юру – живого и счастливого.
  А в том 70-том году за один весенне-летне-осенний период здание клуба расширили как в длину, так и в ширину, примерно, на треть. Увеличился зрительный зал, полы настелили с постепенным возвышением от первого ряда к последнему, установили
новые мягкие более удобные кресла, кино стало широкоформатным, то есть демонстрационный экран стал прямоугольным во всю площадь рампы сцены, а не квадратным, как было раньше. Появился довольно большой танцевальный зал, комнаты для занятий самодеятельным творчеством. Были закуплены новые инструменты для вокально-инструментального ансамбля (ВИА) «Молодые голоса», который в летние месяцы играл на танцплощадке у РДК. Ансамблем стал руководить Алексей Хвостов, прибывший в Переволоцк после окончания Оренбургского кульпросветучилища, он ещё
мальчишкой выступал в конкурсах самодеятельности вместе со своим старшим братом, замечательно пел и играл на баяне.
  Для нас с Геннадием Резепкиным в новом РДК было главным то, что за два года учёбы в девятом, десятом классе мы успевали просматривать почти все самые лучшие новые фильмы.
  Правда, чтобы не ошибиться в выборе, я предварительно закупал в киоске «Союзпечать» журнал «Советский экран», в котором публиковались анонсы и фото из новых фильмов,снимаемых на киностудиях страны. Просматривали и выбирали, на какой из новых фильмов, сходить.
  К примеру, когда фото и описание съемок фильмов «Белое солнце пустыни» и «Джентельмены удачи» увидели сначала в журнале, сразу поняли, что посмотреть их надо обязательно!
  Билеты с Геннадием Резепкиным мы брали всегда на одни и те же места: 7 ряд 12 и 13 место. Иногда случалось так, что если мы были нужны кому-либо, а они знали, что мы в кино, легко находили нас на этих самых местах во время киносеанса – двух завзятых киношников и неразлучных друзей.
   В 1971 году в стране произошло очень большое политическое событие. С 30 марта по 9 апреля в Москве состоялся 24-й съезд КПСС.
   С высоты прожитых лет и полученных знаний могу сказать, что это был последний съезд, на котором партия отчитывалась перед народом и страной о больших успехах, достигнутых на пути строительства коммунизма.
  К этому времени у народа было чёткое понимание, что коммунизм к «хрущёвскому» 1980 году не будет построен, поэтому было необходимо оценить и представить новые теоретические обоснования и выводы об уровне развития общества и экономики, а также обозначить дальнейшие планы развития страны.
  Именно на этом съезде было констатировано, что «в процессе социалистического строительства сложилась новая историческая общность людей – советский народ».
  Несмотря на сарказм и ехидство, которое расточали по
отношению к этому определению в период перестройки и после развала страны антисоветские деятели и агитаторы, советский народ был и есть, а его дух и вера ещё остаются и продолжают крепить и поддерживать Россию в деятельном состоянии, как государство, способное противостоять в войне на Украине с глобальным Западом.
  В отчётном докладе ЦК КПСС, с которым тогда ещё энергично, эмоционально и ярко выступил Генеральный секретарь ЦК Л.И. Брежнев, было подчёркнуты достижения, которыми можно было гордиться.
   К примеру, за 8 пятилетку с 1966–1970 гг. совокупный общественный продукт увеличился на 42%, то есть по 8,4 % в год, промышленное производство на 50% – по 10% в год.
  Такие темпы в современной капиталистической России могут только сниться. Вступило в строй около 1900 крупных промышленных предприятий.
Ещё один поразительный факт! За один 1970 год промышленной продукции в стране было выпущено примерно в 2 раза! больше, чем за все довоенные пятилетки (1929—40 гг.), вместе взятые.
  Среднегодовой объём продукции сельского хозяйства вырос на 21%. В 1970 году получено свыше 186 млн.т. зерна – это был самый высокий сбор за всю историю страны. Построено 11 млн. 350 тыс. квартир. Это означало, что в стране как
бы заново возведено более 50 крупных городов с миллионным населением каждый. По существу страна находилась в зените своего развития и могущества. Советский Союз стал к тому времени одной из двух сверхдержав. Объём валового продукта достиг, что-то, около 15% от всего мирового.
  Однако через пять лет на следующем съезде партии Леонид Ильич Брежнев предстал перед страной, с трудом говорившим и передвигавшимся, падким на награды человеком.
  Он стал маршалом, несколько раз Героем Советского Союза и Труда, лауреатом Ленинской премии, но с каждым годом терял свой авторитет и доверие народа.
  Вместе с дряхлеющим Генеральным секретарём, потерявшим энергию своего ума, здоровья, переставшим осмысливать и остро реагировать на возникающие проблемы, аккумулировать и рождать новые идеи для дальнейшего развития страны, стала дряхлеть и сама страна. Было обидно и горько наблюдать за человеком, которого ещё недавно уважали, любили и надеялись на него, как на руководителя страны.
  Но вместе с тем, спустя десятилетия стало понятным, что именно брежневский период развития Союза считается самым стабильным и благополучным временем в развитии советской державы.
  Да, во власти Брежнев из-за своего нездоровья явно пересидел, но что ни говори – Генеральным секретарём партии он стал по праву. В молодости был очень ярким, энергичным и неординарным человеком, явно выделялся на фоне других партийных руководителей той поры. Ему и ума, и мудрости, и организационных способностей хватало настолько, что его приметил ещё Сталин, именно при нём Брежнев стал кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.
  Но в памяти большинства людей Брежнев запомнился таким, каким был в последние
годы жизни, когда из-за своей любви к наградам, предстаёт человеком мелко тщеславным и недалёким. Искренне жаль, что время настолько не пощадило его здоровья, что отняло у него критическое мышление прежде всего по отношению
к самому себе.
  Позже стало известно, что во многом причины его раннего нездоровья скрыты
в военном времени. Только с морским десантом он сорок раз высаживался на Малую землю, несколько раз был контужен. Однажды, корабль наскочил на мину, Брежнева оглушённого выбросило за борт, матросы выловили его из воды без сознания. Он участвовал в рукопашных боях, как указано в одном из наградных листов, насмерть забил фашиста его же каской, сорванной с головы, а говорил с дефектом речи из-за тяжёлого ранения осколком снаряда в челюсть.
  Во время войны, когда награды не выдавались за должности, он награждён орденами: Красной Звезды, Отечественной войны 1-й степени, Богдана Хмельницкого 2-й степени, двумя орденами Красного Знамени, медалями: «За оборону Одессы»,
«За оборону Кавказа», «За освобождение Варшавы», «За боевые заслуги».
  24 июня 1945 года начальник политуправления 4-го Украинского фронта генерал-майор Л.И. Брежнев вместе с командующим фронтом генералом-армии А.И. Ерёменко возглавляли сводный полк своего фронта на Параде Победы на Красной площади.
   Не менее значительное политическое событие, правда, только лично для меня случилось вскоре после того съезда партии. Меня избрали секретарём комитета комсомола школы. До этого я был один год членом комитета и заместителем
секретаря и вот возглавил. Своим заместителем предложил избрать Геннадия Резепкина. Вот с ним мы целый год заправляли и направляли школьный комсомол. Без всякой иронии скажу, что это было и почётно, и очень ответственно.
  У нас в классе секретарём бюро и комсоргом была Тоня Максютова – отличница, окончившая школу с золотой медалью.
  В состав комитет входили все секретари классных комсомольских организаций.
  От руководства школы работу комитета курировал и направлял заместитель директора школы по воспитательной работе, учитель физики Вуколов Дмитрий Михайлович. Он иногда сдерживал наши завиральные идеи и предложения,когда мы с Геннадием  уж очень хотели отличиться. Он правил мои выступления на комсомольских собраниях и торжественных мероприятиях. Дмитрий Михайлович советовал всегда хорошо продумывать и готовиться к проведению и организации всех комсомольских дел и мероприятий. Однако самонадеянность нас подводила.
  Особенно меня. Осенью 1971  года делегацию школьного комсомола Переволоцкого района вывезли в Оренбург на областной слёт, посвящённый выполнению комсомольских
дел и задач, как тогда говорили, в «рамках и планах» только недавно прошедшего съезда партии.
  Мне бы тщательно подготовиться, посоветоваться с Дмитрием Михайловичем, а я понадеялся на свою общую эрудицию. И надо же было такому случиться, что меня первым вызвали на сцену для отчёта.
  Услышав свою фамилию, я просто «выпал из гнезда», а слёт проходил в здании Оренбургского драматического театра. Всё так торжественно, ярко, гулко, шумно и задорно! А я на этом фоне что-то мямлил, мямлил, пока меня чуть ли не освистали и отправили на место. Стыдобище! Переживал свой позор какое-то время, но потом пришёл к выводу, что это не самый тяжкий повод для уныния!
  Школьная первичная комсомольская организация была в районе самой крупной по численности. Мы должны были быть во всех начинаниях впереди. Общешкольные собрания организации проводили раз в три месяца. Чтобы всех комсомольцев школы разместить на собрании, приходилось снимать кинозал РДК.
  При численности первичной организации в несколько сот комсомольцев и наличии, так называемых, цеховых, то есть классных комсомольских организаций, полагалось по Уставу ВЛКСМ вводить должность освобождённого секретаря комитета, то есть он должен был быть штатным комсомольским работником и получать заработную плату. Но численность организации в каникулярный летний период года снижалась из-за выпуска десятых и части восьмых классов сразу на человек 120. Правда, потом в течение полугода численность восстанавливалась после приема в комсомол семиклассников и восьмиклассников, однако райком комсомола всё не решался вводить штатную должность секретаря.
  Виктор Иванович Третьяков – тогда первый секретарь райкома комсомола, поинтересовавшийся как-то, куда я буду поступать после окончания школы, пообещал: «Если не сдашь вступительные экзамены в университет – не дергайся особо
и не думай оставаться в городе! Возвращайся домой, мы введём освобождённую должность секретаря комитета комсомола школы. До призыва в армию спокойно поработаешь год. Наберёшься побольше опыта работы с людьми, организационного опыта! На будущее очень пригодится, поверь мне!»
  Я, конечно, поверил. Первый секретарь и мой тренер по
боксу сказал – знать так тому и быть! К сожалению, потом эта моя уверенность сыграла со мной злую шутку.
  В 1971  году по осени в районе окончания ул. Советской вместо старого моста берега Самарки соединил новый мост. От него повели новую насыпную песчано-глинистую дорогу прямо на Кичкасс, без проезда через Радовку и Адамовку.
Дорогу провели первоначально с галично-гудронным покрытием, а потом и асфальтовым.
  Новый мост стал «солидным», бетонным.
Старый деревянный мост по основному дорожному покрытию уже неоднократно перекрывался новыми досками. Когда по нему переправлялись нагружённые автомашины, мост скрипел и прогибался, дрожал и слегка раскачивался. Словом стал опасен для проезда.
  Для меня это стало наглядным и понятным ещё весной 1964 года, когда мой отец в колхозе им. Т.Г. Щевченко получил для работы новый самоходный комбайн. Назывался он для меня совершенно таинственно, и слегка даже фантастично – «эскатри». На самом деле, оказалось, что это всего лишь аббревиатура – СК (самоходный комбайн
и номер модели – 3).
  В сопровождении инструктора по вождению отец перегонял комбайн с железнодорожной станции к мастерским колхоза. Ехал очень медленно. Я, испытывая гордость за него, в сопровождении верных друзей сопровождал перегон чуть
ли ни от самой железнодорожной станции.Мастерские находились на противоположном берегу реки и, чтобы добраться до них, надо было обязательно проехать по старому деревянному мосту через Самарку, которая в это время разлилась в паводке, переезжать её через брод было невозможно.
Деревянный мост, казавшийся мне красивым, очень величественным и надёжным, оказался, конечно, не рассчитанным для такой техники как комбайн. Огромный и тяжелый сам по себе, он имел впереди хедер – устройство для кошения либо подбора хлебов. Он шире комбайна и едва вмещался между перилами моста. Оставались
до них просто считанные сантиметры. Комбайн нужно было вести просто филигранно.
Увидев, с каким напряжение отец вел комбайн до моста, инструктор взялся сам управлять переездом по мосту. Отец же оставался на мостике рядом с ним. Но даже инструктор несколько раз скрёб хедером по перилам, хотя комбайн просто еле полз. Старый мост поскрипывал и прогибался под тяжестью комбайна настолько, что, казалось, вот-вот обрушится. Я шёл с друзьями-пацанами следом и откровенно трусил и переживал за отца. Буквально выдохнул с облегчением и радостью, когда комбайн оказался на другом берегу.
  Впечатления от того страха были настолько сильными, что однажды, много позже, когда я уже был взрослым, даже приснилось, как отец вновь сам переезжает через этот старый, скрипучий, готовый обрушиться мост, и тот страх за отца, который я
испытал, вдруг проявился и заставил даже проснуться.
  В том же 1971 году в октябре состоялся первый Всесоюзный слёт студентов в Кремлёвском Дворце съездов, если мне не изменяет память, он же был и последним.
Я, понимая, что меньше, чем через год, могу стать студентом, очень заинтересовано смотрел этот слёт по телевизору. Участвовали в нём, конечно лучшие студенты: Ленинские стипендиаты, отличники учебы, активисты-общественники, ударники студенческих строительных отрядов, победители научных конкурсов.
  Участники слёта с колоссальным энтузиазмом встречали и с интересом слушали речь Л.И. Брежнева. Чувствовалось даже по телевизору, что он сам был ошеломлён и заряжен восторженной встречей, выступал энергично и с особым настроем – верно, свою комсомольскую молодость вспомнил.
  А когда объявил о повышении стипендий и о гарантии государства выплачивать их всем студентам, успешно сдающих экзамены на «хорошо» и «отлично», участники слета
устроили громовые овации, кричали «ура» и скандировали «Слава КПСС!».
  В вузах стипендия с 1972 года составила 40 рублей, повышенная 45 рублей, Ленинская - 100 рублей. В некоторых вузах, студенты которых приобретали инженерные специальности, а после окончания учёбы шли работать на предприятия военно-промышленного комплекса, получали доплату в размере ещё 15 рублей.
К примеру, такую стипендию получал Олег Третьяков, учившийся в школе в параллельном «Б» классе и поступивший после школы в Куйбышевский авиационный институт.
  С учётом того, что средняя зарплата по стране составляла 90–110 рублей, особо не роскошествуя, студент мог с трудом, но прожить на одну стипендию. Похвалюсь! Я за время учёбы получал три года обычную стипендию и два года повышенную. Правда, помимо этого, мне огромную помощь оказывала старшая сестра Лида, семья которой жила в селе Богдановка Нефтегорского района в километрах 60-ти от Куйбышева. Николай Александрович Неясов – муж Лиды работал здесь главным агрономом колхоза. Конечно, помогал и отец.
  Другие яркие события, оставившие заметный след и преобразившие облик Переволоцка, происходили уже после окончания мною школы и моего расставания с родным посёлком.
  Поступив в 1972  году в Куйбышевский государственный университет, в первый год учёбы, испытывая жесточайшую ностальгию и депрессию из-за ранней смерти мамы, случившейся во время сдачи мною вступительных экзаменов, а так-же по причине влюблённости в одну юную особу, выгадывал каждую, малейшую возможность приехать в Переволоцк.
  Потом стал ездить реже, появились другие интересы, занятия и заботы, сами поездки стали короче, приезжал уже даже не каждый год. Но всегда, появляясь на родине, отмечал для себя все яркие, положительные изменения, искренне радовался за земляков.
  Большим событием, в первую очередь для педагогов и учащихся «сельской» восьмилетней школы, стало открытие в Переволоцке в 1974 году средней общеобразовательной школы №2. Она сразу же «разгрузила» классы средней школы №1,
где к тому времени, вероятно, было уже под тысячу учащихся.
  Построили новую школу в «посёлке нефтяников» и, во многом, на средства нефтяников, и обучаться в ней стали, в первую очередь, дети нефтяников, а также все учащиеся бывшей «сельской» школы.
  Директором в новую школу был назначен Алексей Николаевич Глазев – директор «сельской» школы, который курировал и «подгонял» строительство новой, был заинтересован в её возведении и «болел», чтобы учебный процесс шёл
для ребят в современных красивых классах, оборудованных и обеспеченных новыми учебными пособиями.
  О новой школе мне с большим удовольствием и радостью
рассказывала тогда Раиса Яковлевна Корниенко – жена Петра Егоровича. Она стала работать в школе учителем биологии и много сделала для преображения пришкольной территории.
  До настоящего времени здание школы, выстроенное на возвышении, с необычно огромной пришкольной территорией в почти два гектара и проведённой недавно реконструкцией, очень «смотрится».
  С середины 70-тых началось благоустройство центральных – «главных» улиц Переволоцка. На западной окраине посёлка появился небольшой асфальтовый заводик.
С 1976  года на главные проезжие улицы посёлка стал укладываться настоящий асфальт, а второстепенные улицы стали более-менее регулярно грейдироваться.
  Когда в 1980 году после демобилизации из Армии я приехал на родину, то обнаружил, что прямо перед бывшим домом нашей семьи вырос комплекс ресторан-столовой под претенциозным названием «Исток». На западе посёлка за «новостройкой» выстраивается целый новый микрорайон – Западный. В новую квартиру в этом новом «посёлке» въехала семья
моего двоюродного брата Николая Семёновича Корниенко с женой Ольгой и двумя сыновьями.
  К этому году численность населения Переволоцка составляла уже свыше 8 тысяч человек.
  Незаметно для меня в эти же годы с 1977 по 1982 годы началось и закончилось строительство новой автодороги федерального значения «Оренбург-Куйбышев». Довольно большой участок её от газового завода, по существу, по всей территории Переволоцкого района до границы Новосергиевского района строило, оборудовало и вело Переволоцкое ДРСУ.
  Почему для меня строительство дороги прошло незаметно? Даже когда она была построена, я ещё лет десять продолжал ездить в Переволоцк только на поезде.
А раньше в школьные и студенческие годы много раз ездил в Куйбышев и обратно в Переволоцк на «Жигулях». Семейство Николая Александровича Неясова и моей старшей сестры Лиды приобрело «Жигули»-«копейку» в первый же год, как их стали выпускать на автозаводе в Тольятти. С Неясовыми я и ездил.
  Тогда дорога шла строго через все населённые пункты и города – бывших крепостей Самарской линии и почтовые станции бывшей «столбовой дороги» – Петербургского тракта. Надо сказать, что в некоторых местах состояние «тракта» советских времён мало, мягко говоря, различалось с тем, что в своё время видел и описывал Александр Сергеевич Пушкин во второй четверти 19-го века. Помните: «Теперь у нас дороги плохи»… и так далее, и так далее....
  Единственным участком той старой дороги, где ехать было
приятно и с удовольствием, был проезд непосредственно через Бузулукский бор, как зимой, так и летом. Сейчас эта дорога закрыта. А тогда «набитый» колёсами автомашин песчаник дороги в иных местах создавал полные ощущения езды по асфальту.
  Мимо проплывали огромные до небес сосны, в окна машины врывались застоялые смоляно-хвойные и настоянные на солнце запахи прогретого хвойного опада и песка.
Останавливались в полузаброшенных хуторах-деревеньках у «журавлей» колодцев с покосившимися замшелыми срубами и чистейшей, холодной водой. Однажды, в зимней
поездке едва не заплутались в снегопаде, свернув на, казалось бы, более расчищенную дорогу, а заехали в дикую, пугающую глухомань.
  Теперь трасса ведет нас мимо всех населённых пунктов.
  Только на границе Оренбургской и Самарской областей дорога проходит через деревню Таволжанку, но и она уже на самарской стороне.
  С 1985–86 гг. для переволокчан за восточными границами посёлка, за кладбищем на месте, так называемых «выселок», стали раздавать земельные участки под дачи. Это стало тогда модным отражением начавшейся перестройки, то есть получения земельного участка в собственность и новой возможности вырастить собственный фруктовый сад либо рассадить огород.
  Взяли тогда для себя участки земли семьи моих братьев Петра и Виктора. Валя с Михаилом тоже огородили себе землю. Михаил даже выстроил двухэтажный, необычно выглядевший «шалашиком» дом.
  И поначалу, помнится, многие переволокчане начали с энтузиазмом огораживать свои участки, строить дачные домики, рассаживать и ухаживать за фруктовыми деревьями, ягодниками.
  Однако, через несколько лет дачи стали для людей обузой. Хотя невдалеке протекали воды Самарки, построить, наладить и организовать централизованное водоснабжения дачного массива не удалось, требовалась и охрана участков.
  Зимой участки заносило высокими снегами, полчища зайцев забредали в сады и стачивали кору фруктовых деревьев.
  В начавшиеся годы рыночной экономики большинство дачников и вовсе опустили руки. Постепенно дачный массив большей частью превратился в дикое заросшее пространство одичалых фруктовых и дикорастущих деревьев, плодово-ягодных кустарников.
  Помнится, что ещё с середины семидесятых годов среди переволокчан появился слух, что задумано строительство и началось проектирование огромного медицинского комплекса районной больницы и поликлиники. Пётр Егорович тогда ещё работал начальником коммунального отдела райисполкома и был в курсе всех трудностей
начала строительства, когда даже не разрешалось по нормам функционирования существовавших тогда коммунальных систем строить четырёхэтажное здание в таком посёлке, как наш Переволоцк. Только настойчивость, находчивость, а иногда, как мне кажется, почти изворотливость тогдашнего руководства как района, так и здравоохранения позволили всё же в 1983 году сначала открыть новое четырёхэтажное здание больницы, а позднее в 1986 году и новую трехэтажную поликлинику.
  В больнице после окончания Оренбургского медицинского института работает моя племянница Елена Петровна Малышева – врач физиотерапевтического отделения. Помимо своей основной профессии, она ещё изумительный цветовод. Когда мне доводится побывать на её усадьбе летом, я не устаю восхищаться разнообразием цветов и красок, неповторимостью дизайна её цветочного сада.
   Автомобильное сообщение жителей Переволоцка с южными посёлками района издавна осуществлялось через железнодорожный переезд, оборудованный шлагбаумом с ручным
подъёмником. Этот переезд располагался напротив КОГИЗа по улице Заводской, а рядом был ещё проезд через тоннель под железной дорогой.
  С постройкой второй железнодорожной колеи в 50-тые и начале 60-тых, увеличением интенсивности движения железнодорожных составов перед железнодорожным переездом стали выстраиваться длинные очереди автотранспорта, хвост которых иногда оканчивался у самого «грейдера» – ул. 9 Января (Ленинской). Тоннель под второй колеёй железной дороги оказался заниженным и зауженным, так что грузовые
автомашины, и до этого с трудом помещавшиеся в тоннеле, теперь и вовсе потеряли возможность проезда.
  Ещё один нерегулируемый железнодорожный переезд имелся за западной околицей посёлка. Однако, этот переезд перекрыли после столкновения железнодорожного состава то ли с трактором, то ли с тракторной телегой.
  В 1991  году с возведения именно верхнего путепровода через железную дорогу, как раз на месте того нерегулируемого
переезда, началось строительство северо-западной объездной дороги «Переволоцк-Кичкасс», которая должна была обеспечить новый свободный заезд в Переволоцк с трассы «Оренбург-Самара» и также перенаправить транспортный поток, следующий на север района, в объезд Переволоцка. Дорогу достраивали ещё в течение трёх лет и закончили в 1994 году.
  А мне тот западный нерегулируемый переезд через железную дорогу, за которой до строительства автотрассы была обыкновенная нераспаханная оренбургская ковыльная степь, помнится по весне поездками на велосипедах «за колокольчиками».
  На самом деле, эти «колокольчики» называются прострел раскрытый или «сон-трава». Из-за редкости этого  растения Антонина Васильевна – наша учительница по биологии предупреждала, чтобы мы не рвали эти цветы, занесённые даже в Красную книгу. К тому же они были очень прихотливы и быстро увядали, однако привезти и подарить кому-либо из девчонок букетик «колокольчиков» с янтарным солнышком в соцветии синих липестков – считалось шикарным жестом. Поэтому мальчишки упорно ездили за этими цветами.


  ДА, РАЗВЕ СЕРДЦЕ ПОЗАБУДЕТ…

  В 1953 году в Переволоцке было открыто новое только что выстроенное здание средней общеобразовательной школы, получившей в последующем порядковый номер первый.
  На момент строительства, оно было третьим существовавшим тогда 2-х этажным зданием в посёлке. После открытия средней школы в ней продолжали обучаться не только ученики собственно райцентра, но стали поступать на обучение школьники из близлежащих поселков и деревень района.
   Вскоре возникла необходимость открытия при школе интерната, в котором иногородние учащиеся могли бы проживать в течение учебной недели под присмотром воспитателей и дежурных учителей.
  В марте 1955 года на средства самообложения, за счёт сбора частных средств от родителей при школе был открыт интернат, здание которого находилось на пришкольном участке в северо-западной его части. Интернат в нём просуществовал
до середины 60-х годов. Затем в нем стали проводится уроки труда.
  В 50-тых же годах у перекрёстка нынешних улиц Ленинской и С.А. Есенина было построено здание начальной школы, получившей в народе название «железнодорожная», так как её возводила бригада строительно-монтажного поезда, стоявшего тогда в Переволоцке.
  С её постройкой в Переволоцке появились три отдельных здания общеобразовательных школ по реформе советской  школы 1930  года: начальная – 1–4 классы; неполная средняя – «сельская» – как её называли переволокчане – 5–7 классы и средняя 8–10 классы.
  До 1956 года обучение во всей системе образование было платным – скорее всего это являлось неким дисциплинирующим фактором, символическим по размеру, но платным.
  В 1958 году был введён 11-й класс обучения, просуществовавший до 1962 года. В 1967 году неполная средняя школа была увеличена на год, то есть она стала с 5-го по 8 – ой классы, полная средняя теперь стала с 9-го по 10-й классы.
   Период 50–60-тых годов характеризовался почти непрерывными нововведениями и реформами в систему народного образования. За эти годы в стране в 12 раз возросло количество финансовых средств, вложенных в эту сферу.
  Приведу только один личный пример.
  Мне пришлось поработать в школе недолго, но что я отметил для себя тогда в 1977–78 учебном году: все школьные  пособия, карты, наглядный материал, школьные приборы по физике, химии, другим предметам, узкоплёночный киноаппарат были выпущены и получены школой в конце 50-тых, до середины 60-тых годов.
  Совершенно справедливы и верны слова, высказанные кем- то после полёта в космос Юрия Алексеевича Гагарина, что в космическом соревновании США и Советского Союза
победила не только советская наука и промышленность, но, в первую очередь, советская школа с её замечательными высокопрофессиональными учителями.
  Годы нашей учёбы были характерны высоким статусом профессии педагога-учителя. Это статус подтверждался довольно высоким для сельской местности уровнем заработной платы, который обеспечивал вовлечённость в школьную педагогику значительного числа учителей-мужчин. А это очень важный фактор воспитания и обучения учащихся – мальчишек особенно!
  Численность учащихся Переволоцкой средней школы как в 50-тые, так и в 60-тые непрерывно возрастала.
  В 1970 году к нашим двум девятым классам «А» и «Б» – каждый численностью не менее 25 учащихся, оставшихся после восьмого класса, из учащихся соседних сел Капитоновки и Мамалаевки и других были сформированы ещё два девятых класса «В» и «Г». В тот год многие наши одноклассники, окончившие неполную среднюю школу на тройки или на грани двойки, ушли работать на мехзавод или поступать в профессионально-технические училища. В каждом из четырех, вновь образованных девятых классов, было свыше тридцати ребят.
  Обучение даже в две смены при таком количестве учащихся стало возможным только потому, что в 1967–68 годах была возведена двухэтажная пристройка к старому зданию школы, что позволило почти вдвое увеличить количество классных комнат, со спортивным залом, имевшим впервые в Переволоцке почти полноразмерные волейбольную и баскетбольную площадки.
   Но вернёмся к началу шестидесятых. Для меня и моих сверстников поистине исторический момент наступил в 1962 году, когда пошли в школу МЫ.
  Лично я пришёл в первый класс абсолютным неучем, если сравнить с моими одноклассниками, некоторые из которых ходили в детский садик и уже имели некие начальные представления об алфавите и о счёте.
  А когда я сравниваю себя тогдашнего со своими внуками Петром и Павлом, которые, поступив в первый класс, уже умели и читать, и писать, и считать, и что-то говорить по-английски, то могу сравнить себя тогдашнего только с Маугли.
   Первый день запомнился ярким и солнечным. Будущих первоклашек, стоявших толпой вместе с родителями на солнцепёке, пофамильно вызывали наши с Геной Резепкиным
первые учительницы Терехова Евдокия Андреевна и Чернова Прасковья Андреевна. Я попал в первый класс «А» к Евдокии Андреевне, а Гена в первый класс «Б» к Прасковье Андреевне.
  Оба класса выстраивались в шеренгу уже в тени школьного здания как раз напротив входа.
  Первый год мы проучились в самом здании школы. Учащихся было уже тогда с переизбытком. Занятия начинались в восемь утра, вторая смена с 2-х часов дня, после её окончания начинались занятия в вечерней школе.
  В первом классе особенно я был жутко стеснительным. Долго от этой напасти избавлялся. Когда Евдокия Андреевна задавала мне вопрос по теме урока, я краснел, в глазах начинало щипать, они слезились и, казалось, что я вот-вот заплачу.
  Евдокия Андреевна даже спросила у мамы на первом родительском собрании, а не бьют ли меня дома за учёбу?
   Второй раз учительница обратила на меня своё пристальное внимание, когда я с осени, ходивший в школу в кирзовых сапожках, продолжал в них ходить и во время наступивших морозов и выпавшего снега. Она подумала, что у меня нет валенок,
а зная, что наша семья многодетная, предложила родителям купить мне валенки на средства школы.
  Да! Тогда была такая форма помощи семьям, испытывавшим материальные трудности. За счёт государства покупалась обувь, пальто, головной убор, школьный костюм, то есть, то, что было необходимо…
  Мне же, на самом деле, очень нравилось ходить в сапожках!
  Я отказывался надевать валенки, а чтобы не мёрзли ноги, кроме нескольких хлопчатобумажных носков и портянок, надевал ещё и шерстяные носки.
  Во-первых, в сапогах я подражал старшему брату Петру, который после демобилизации из Армии некоторое время ходил в форме и в хромовых сапогах, начищенных до блеска, я каждый день надраивал и свои. Мне это казалось шиком!
  Во-вторых, на сапожках было так лихо кататься на заледенелых тропинках и дороге по пути из школы, чего никому так ловко не удавалось, кто был в валенках. Это ж надо было понять!
  Но пришлось отказаться от своего увлечения стилем «военной выправки» под напором родителей, вконец смущенных предложением Евдокии Андреевны об оказании материальной помощи нашей семье. Мы себя бедными не считали!
  Через несколько месяцев учёбы, прямо во время урока Евдокию Андреевну через приоткрытую дверь вызвали в коридор. Она вернулась, буквально, через минуту и стала называть фамилии: «Чернов, Поздняков, Конокотин, Шабалкина, Ольферт, Власова. Выйдите из класса!» Ребята ушли и некоторые из них вернулись в класс ещё до окончания урока.
  На перемене мы узнали, что их сфотографировали и через какое-то время фотографии наших одноклассников появились на Доске Почёта школы. На втором этаже висела на стене.
  Доска была красивой и яркой с неотъемлемым и выразительным тогда лозунгом-призывом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ниже лозунга располагались фотографии лучших учеников из всех классов школы в обрамлении стилизованных веточек лавра. По бокам фотогалереи на нарисованных кумачовых вымпелах начертаны слова, впечатавшиеся в память на всю жизнь.
  Слева – Карла Маркса: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по
ее каменистым тропам».
  Справа – Михаила Васильевича Ломоносова: «В русском языке – великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского! Сверх того, богатство в изображении и краткость греческого и латинского
языков». Владимира Владимировича Маяковского: «Да будь я негром
преклонных годов и то, без унынья и лени я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин».
  Директором школы тогда был «русист» Иван Васильевич Муравьёв. Именно по этой причине, я думаю, Доска Почёта и была с ярко выраженной любовью к русскому языку.
  Почему так подробно пишу о Доске Почета?
  Признаюсь!
  Позавидовал я своим одноклассникам! Если хотите, заело меня! А почему моей фотографии тут нет? А я? Хуже? Обиделся, недооценила меня Евдокия Андреевна! На этом «заводе» дал себе слова учиться так, чтобы и мою фотку вывесили на
такой красивой Доске Почёта! Честолюбив, однако, и тщеславен был я!
  Но вот до самого десятого класса так и не случилось, так и не удосужился! Всё по причине, конечно, лености – не дотянул до почёта! Однако, до выпуска сверял свои оценки с ребятами, попавшими тогда в лучшие. В сущности, для меня лично
неплохо вышло и без Доски Почёта…
   Когда мы перешли во второй класс, в том здании школы, которому было всего десять лет, учиться с зашкаливающей численностью учеников стало невозможно. Видно при недавнем строительстве кто-то плоховато рассчитал будущую рождаемостью в Переволоцке, да и рассчитывал ли? Слава Богу, что такую построили после недавней войны!
  Младшие классы пришлось распределить по другим помещениям.
   Наш 2-й «А» первоначально разместили для учёбы в здание бывшего районного военного комиссариата, который перевели в Новосергеевку с момента ликвидации районного центра в Переволоцке с 1962 по 1964 годы.
  Поскольку я жил рядом с военкоматом через проулок и дом дяди Вани и тёти Оли Инякиных, то на переменах успевал сбегать домой и даже чего-нибудь перехватить вкусненького, правда, до того случая, пока не опоздал на следующий урок.
  Получил от Евдокии Андреевны строгий выговор и предупреждение, чтобы этого больше не повторялось, не только в смысле опозданий, но и побегов домой.   Подкрепила свои запреты тем, что я поступаю не по-товарищески, поскольку
другие ребята не могут себе позволить такой роскоши и вольности. Паренёк я был, надо признаться, дисциплинированный, поэтому ослушаться после замечания, не смел.
  Проучились мы в военкомате не больше месяца с небольшим, а потом нас перевели в здание «железнодорожной» начальной школы на углу улиц Есенина и 9-го Января – теперь Ленинской. Там мы проучились три учебных года.
  Глядя, как мои внуки делают письменные уроки, всегда вспоминаю Евдокию Андреевну! С каким упорством и настойчивостью она учила нас правильно сидеть за партой с прямой спиной, держать голову на расстоянии не меньше тридцати
сантиметров до страницы тетради при письме или учебника при чтении, правильно держать в пальцах ручку для письма – перьевую заметьте, да ещё во время письма правильно делать нажимы пера!
  Ходила по классу и неутомимо, то одного, то другого поправляла и требовала, требовала, требовала!
  А уроки чистописания! Сколько мук пришлось пережить! Не знаю, кто как, но я запомнил многие её наставления на всю жизнь.
   А её требования выполнять письменные домашние задания прежде на черновике у меня стали настолько привычными, что письма родным, друзьям и близким я писал всю жизнь сначала вчерне, а потом переписывал. На службе, где у меня на любой должности было всегда много «бумажной» работы в виде заметок, аналитических записок, рапортов, выступлений, проектов различных документов – черновик был обязательным правилом. Причём иногда переписывать приходилось одно и то же по несколько раз, дабы глупость и неряшливость твоих мыслей не переносились и не оставались на бумаге для тех, кто её читает.
  Так же настойчиво она учила нас аккуратности в одежде, чистоте обуви, соблюдении правил уважительного отношения к друг другу, мальчиков к девочкам, правилам поведения за столом, уважения к старшим. А от снятия головного убора при заходе в любое представительное учреждение и жилое помещение я отвык только тогда, когда поступив на службу в МВД, постоянно стал носить военную форму, при соблюдении правил ношения которой, снятие головного убора требуется только в особых случаях.
  Запомнился её совет о чистоте в комнате или в квартире: «Если хотите, чтобы было чисто – вымойте полы! Если даже будет непорядок на столе, на диване, кровати, но если полы помыты и чисты, то никто не скажет, что вы неряха!» На этот
совет она обращала особое внимание девчонок.
  Мне, как ученику застенчивому и робкому в начальной школе, нравилось её жесткое требования по пресечению любых насмешек, дразнилок, издевательств над теми ребятами, кто, отвечая, невольно оговаривался, путался в словах, названиях, либо имел шероховатости в произношении букв и слов.
  Но не могу, ни припомнить случая, когда Валя Решетова, вдохновенно, выразительно и громко рассказывала басню Ивана Андреевича Крылова «Ворона и Лисица». Почти в конце басни, во фразе «От радости в зобу дыханье спёрло», волнуясь, перепутала одну букву в слове, а в классе случился неконтролируемый взрыв небывалого хохота. Даже сама Евдокия Андреевна улыбнулась, но, тут же, пресекла наше безудержное хохотанье. Успокоила растерявшуюся и ничего не понимающую, пунцовую от смущения Валю, предложила ей закончить чтение басни до конца, потом похвалила и поставила пятёрку.
  Довольно часто Евдокия Андреевна предлагала нам писать маленькие сочинения либо изложения по прочитанному тексту. Темы были самые разнообразные: «Кем ты хочешь стать», «Как ты провёл каникулы», «Расскажи о прочитанной книге». Мне нравилось писать эти сочинения. Иногда Евдокия Андреевна читала какой-то небольшой текст и предлагала разбить его на смысловые кусочки, потом озаглавить их, обосновав свой вариант названия. Это было очень увлекательно тогда и очень полезно, как осознавалось, конечно, позже. Мы учились мыслить!
  Наглядным результатом такой методики обучения стал Асхат Курамшин, который в одном из своих сочинении неожиданно написал о своей мечте стать писателем.
Асхат с нами недоучился до выпускного, кем он стал и был, я не знаю, но эту его мечту я припомнил, когда узнал, что писателем стал его старший брат, размещавший свои сочинения под псевдонимом Саша Щедрый в интернете на литературном портале «Проза.ру», где есть, признаюсь теперь, и моя литературная страничка.
   Начальная школа – это, конечно, октябрятская звёздочка!
Принимали нас в октябрята в первом классе перед ноябрьскими праздниками особо торжественно на сцене РДК. А потом мы участвовали в соревнованиях октябрятских звеньев. Главным показателем была, конечно, успеваемость, но и выявление одноклассницами-санитарками грязных рук, чрезмерная длина ногтей на пальцах с забившейся под них грязью, могли полностью обрушить все положительные показатели.   Вожатые-пионеры из старших классов водили нас на экскурсии, в кино, организовывали сбор макулатуры.
   В третьем классе в день рождения Владимира Ильича Ленина нас приняли в пионеры. Вожатые из старших классов либо иногда мы сами проводили пионерские сборы с обсуждением успеваемости, с рассказами о пионерах-героях, помнятся общешкольные пионерские костры, соревнования по пионерболу, сборы металлолома, после которых, нередко, являлся кто-то из взрослых, ругался и копался в куче металлолома, разыскивая нужную железяку, утащенную нами от его двора.
   Вспоминается трепетное отношение к пионерскому галстуку, обязательно гладил его перед тем, как идти в школу. Однажды первого сентября даже не пошёл в школу на торжественную линейку из-за того, что старый галстук куда-то запропастился, а новый не успел купить. Идти в школу без пионерского галстука было для меня принципиально и категорически невозможным!
  С огромной, искренней и нежной благодарностью в сердце вспоминаю Евдокию Андреевну Терехову – хрупкую, худенькую женщину, свою первую учительницу. Неутомимую труженицу не только в профессиональном смысле, но и в буквальном – ежедневно носившую тяжеленную сумку со всеми нашими тетрадями для проверки сначала домой, а на следующий день – обратно в школу. Жила она на улице Садовой у пересечения с улицей Чапаева – далековато от «железнодорожной» школы. Иногда
вызывался помогать нести её сумку, как это делали, впрочем, и многие другие ребята из класса, особо часто помощь оказывали Саша Поздняков и Таня Таболина, которые жили недалеко от Евдокии Андреевны.
  Из 32 одноклассников, сфотографированных в 1966 году с Евдокией Андреевной после окончания четвёртого класса, в 1972 году на фото выпускного 10 «А», на котором она тоже есть, осталось только 20. Назову всех, простите, если перепутаю у кого-то имена…
  Верхний ряд слева направо: Люба Тупаева, Толя Васькин, Наташа Попова – первая, Федя Барсуков, Валя Величко, Миша Алпеев, Надя Волкова, Олег Абалихин.
  Ниже: Петя Задерей, Катя Русинова, Валера Корниенко, Таня Таболина, Володя Ермош, Валя Зайцева, Саша Пышкин, Оля Шабалкина, Серёжа Пинчук.
  Сидят: Оля Иванова – она стоит, не хватило скамьи, Асхат Курамшин, Лида Власова, Володя Чернов, Евдокия Андреевна, Саша Поздняков, Люба Мизюгина, Саша Лукашин, Таня Ольферт.
  Первый ряд: Лёня Конокотин, Валя Решетова, Ира Чернышова, Володя
Бурлаков, Люба Туева, Наташа Попова – вторая, Валя Самойлова.
  Когда смотрю на это фото, всегда недоумеваю: почему я единственный не снял свой чёрный пиджак, когда все мальчишки в белых рубашечках, а девчонки в белых фартучках. Правда, ещё Лёня Конокотин не снял курточку, но она у него светлая, а я смотрюсь, как насупившийся грачёнок, попавший не в ту стаю.
  О начальной школе осталось в памяти воспоминание о случае, вероятно, очень повлиявшем на одного из наших одноклассников.
  Не секрет, что у редкого учителя, тем более начальных классов нет в классе любимчиков – ребят, которым она может простить мелкие погрешности в учёбе и поведении. Полагаю, что к четвертому классу я всё-таки попал у Евдокии Андреевны в такие «любимчики».
  Как-то Евдокия Андреевна на уроке «по чтению» «подняла» нескольких учеников рассказать заданное стихотворение.
  Спросила в числе прочих и Сашу Лукашина. Учился он «средне». Мог отвечать отлично, а мог и просто провалить заданный урок, либо ответить ни шатко ни валко, либо и вовсе не выучить.
  В этот раз Саша прочитал стихотворение просто отлично.
  Очень выразительно, без малейшей запинки, даже с каким-то вдохновением. Я ожидал, что Евдокия Андреевна поставит ему «пять», но она поставила «четыре». Я посмотрел в этот момент на Сашу и увидел, что у него от огорчения и внутреннего протеста даже румянец проступил на смуглом лице. Вероятно, он очень старался и был уверен, что получит «пять».
  Затем Евдокия Андреевна вызвала меня. Я учил и знал стих, но рассказал его торопливо, «без выражения», запнувшись, раза два. Ожидал и уверен был, что получу не выше «четвёрки», может даже и «тройку», но Евдокия Андреевна неожиданно поставила мне «пять».
  Это было в тот момент явно несправедливо по отношению к Саше. Мне стало чрезвычайно неловко и стыдно перед ним.
   Мы были с ним в хороших дружеских отношениях, в футбол вместе играли. А тут Евдокия Андреевна невольно противопоставила нас друг другу и наверняка вызвала у Саши неприязненное ко мне отношение, а у меня чувство вины перед ним.
   Оно преследовало меня довольно долго, но я никак не ожидал, что этот случай запомнился и остался ни на один год остро болезненным и для Саши.
   Явно не без способностей, учился он неровно и, чем старше становился, тем учился всё «неровнее». Вместе с тем, был отличным спортсменом: футбол, легкая атлетика, настольный теннис – во всех этих видах спорта он был очень заметным со
своей отличной реакцией и природной ловкостью, выносливостью и силой. Часто становился победителем на школьных,районных соревнованиях по лёгкой атлетике. Но при всём своём внешне честолюбивом характере во всех этих видах у него, почему-то, не было стремления совершенствоваться дальше.
  По характеру резковатый, физически крепкий и сильный, легко заводился на противостояние. Ребята-одногодки, да и постарше, побаивались с ним конфликтовать.
   К восьмому классу был кандидатом на отсеивание из средней школы и поступление либо в ПТУ, либо просто учеником слесаря, токаря, литейщика на наш мехзавод. Так оно и случилось, окончив восемь классов, он ушёл работать на мехзавод.
  На первом курсе университета я вырвался на ноябрьские праздники в Переволоцк. С Сашей Поздняковым, Толей Пермяковым, Толей Васькиным и с кем-то ещё стояли глубоким вечером на углу улиц Садовой и Литейной, разговаривали. Увидели, как от улицы Пролетарской к нам приближается какой-то парень. Ещё издалека, с явным вызовом и угрожающе развязано стал вопрошать: – Чё собрались? Чё вам тут
надо, а?
  Как только парень подошёл ближе, узнали в нём Сашу Лукашина. Был он, слегка нетрезв. Да, пожалуй, и не слегка! Узнав всех нас, поздоровался и смягчил свой агрессивный тон.
  А потом вдруг обратился ко мне с кривой усмешкой: – Слышал в университет поступил? Вот так всегда: кому-то всё, а кому-то… - грубо и матерно закончил он.
  А мне вдруг стало чрезвычайно обидно! Я что? Поступил за взятки или по блату?
  – Саш, ты на что намекаешь? Почему и с чего, ты думаешь, что мне это легко и просто далось! Ты же не знаешь, как я готовился, как я живу и вообще…
  Вот тут он и припомнил мне ту пятёрку!
  – А помнишь, как в четвертом классе Евдокия Андреевна поставила за стихотворение мне «четыре», а ты рассказал его после меня намного хуже, но тебе она поставила «пять». Помнишь?
  Я, слегка шокированный его памятью об этом неприятном для него случае, ответил:    – Представь себе – помню, но чем я-то виноват? Мне что? Надо было отказаться и попросить поставить «три»? Это было её личное решение, я её что? Просил?
  – Вот, вот! Личное! Ты любимчик, а я получился – побоку. Ладно, не впервой!
  Потом отвёл меня в сторону и предложил идти с ним «на хату в компанию, поразвлечься».
  Я отказался, и он что-то буркнув про чистоплюйство и детский сад, побрёл по улице Садовой восвояси.
  С того вечера я его больше никогда во всей своей жизни не видел. Никогда!    Приезжая в Переволоцк интересовался его судьбой. Каждый раз узнавал не очень приятные о нём новости, пока он не ушёл из жизни явно раньше времени.
  Когда он сломался – никто не ответит, но вот эта «чётвёрка» в четвертом классе осталась занозой в его душе, явно повлиявшей на формирование его характера, а может, и на его судьбу. Конечно, эта заноза была не одна. Конечно! Просто о других вряд ли кто вспомнит или знает и уже никогда не узнает…
   В пятом классе на первом уроке я сел за парту с Фаридом Аблязовым – пришедшим в наш класс «второгодником» – пацаном, который пользовался славой хулигана и задиры, но я знал, что это не так, потому что прошедшим летом мы были вместе в одном отряде пионерского лагеря у села Рыбкино и очень сдружились. Будучи старше, он взял меня под своё покровительство.
   Василий Павлович Астанин, ставший нашим классным руководителем, утвердил меня в этом соседстве, чтобы я «подтягивал» Фарида по учёбе. В пятом классе, действительно, я очень серьёзно и старательно занимался с ним. Вместе мы
делали домашние задания, я приходил к нему домой на улице Садовой. Меня всегда очень дружелюбно встречала его мама, кормившая нас вкуснейшими обедами, я даже, раза два оставался ночевать у Фарида. Так мы с ним и просидели за партой до конца учёбы в школе. Правда, иногда нас разлучали на короткое время.
  Василий Павлович Астанин пользовался репутацией очень строгого и принципиального учителя, одновременно самого опытного и авторитетного. О нём я уже имел некоторые представления. Он до восьмого класса учил моего старшего бра- та Виктора, который отзывался о нём очень нелестно, и долго помнил обиды за жёсткие и порой грубые оценки, данные Василием Павловичем его знаниям и ему самому.
  Признаюсь, я заранее опасался, смогу ли успешно у него учиться.
  А ещё я знал Василия Павловича по тембру его голоса. Одно время он вёл по местному проводному радио новостные информационные программы, поскольку обладал красивым выразительным баритоном, а читая особо торжественный текст, его голос походил порой на тембр голоса знаменитейшего диктора всесоюзного радио Юрия Левитана.
  Встретил он меня при знакомстве с классом очень сурово и недоверчиво.
Прочитав в классном журнале мою фамилию, и бросив на меня, вставшего из-за парты, свой строго оценивающий взгляд поверх очков, вечно висящих на кончике носа, явно
с предвзятым подтекстом спросил:
  – Витька – брат, что ль твой?
  – Да,- отвечаю.
  – Сколько троек за четвёртый класс?
  – Ни одной! У меня и четвёрок-то только две!
  – О, как! Ну-ну, посмотрим, посмотрим, что дальше будет!
  Как учитель математики он был, конечно, самым лучшим и авторитетным не только в нашей школе, но и в районе, а может и в области. Являлся учителем–методистом и преподавал на курсах повышения квалификации учителей математики. Проработал в школе без малого 40 лет, награждён орденом «Трудового Красного Знамени». Носил звания «Отличник народного просвещения» и Почётного гражданина Переволоцкого района. Неоднократно ему предлагали директорские посты, но он от них отказывался.
  В нашем классе преподавал алгебру, геометрию, тригонометрию, физику, астрономию. Через месяц обучения в пятом классе предложил наиболее способным ученикам, как он  считал, заниматься у него в математическом кружке, где
преподавал знания об алгоритмах и математическом языке вычислительных машин, которые тогда начинали внедряться.
  По-современному оценивая, вероятно, он тогда начинал преподавать нам информатику. Мы даже выписывали в складчину специальный математический журнал для школьников «Квант».
  Сразу отказываться от предложения Василия Павловича я не рискнул, но, записавшись в кружок, быстро остыл к освоению повышенных и особо премудрых математических знаний, решив, что точные науки – это не моя стезя. Усиленно
заниматься по этим предметам на уроках я не переставал, но уже тогда знал, что в инженеры и на какие-либо другие специальности, связанные с точными науками, обучаться после школы не пойду и отказался тратить силы на то, что мне
в будущем не пригодиться. Правда, иметь по алгебре пятёрку, конечно, хотелось, я старался, но в аттестате после десятого класса у меня оказалась, всё та же четверка.
   Суров был Василий Павлович временами, очень суров.
   Иногда входил в класс, вероятно, после неудачного урока в предыдущем и, не глянув на нас, вскочивших в приветствии, отзывался лишь взмахом руки – «садитесь».
  Молча, открывал классный журнал и начинал бродить взглядом по списку. Класс замирал и старался казаться как можно тише и ниже, вжимаясь в парты. Пока решалась участь жертвы, тишина стояла в классе гробовая.
  Наконец, он поднимал глаза. Глядя поверх очков, как всегда висящих на кончике носа, молча, указательным пальцем «тыкал» в выбранного на экзекуцию кандидата, и тот брёл к доске, как на заклание. Мало, кому удавалось в такие дни получить хотя
бы тройку.
  Однажды, объяснив новый способ решения задач, дал задание обязательно выучить дома наизусть правило их решения, предупредил, что будет спрашивать.На следующий день устроил «показательное занятие».
  В начале урока, молча, написал на доске условия задачи, а потом одного за другим стал вызывать к доске «хорошистов и «отличников». Как только очередной вызванный начинал решать задачу и у него не получалось, Василию Павловичу
становилось ясно, что тот пытается решить её старым способом. За следом спрашивал наизусть новое правило, а тот и его не знает.
   После четырёх-пяти выставленных двоек, которые он произносил каждый раз вслух с незабываемо издевательским и зловещим проговариванием каждой буквы, растягивая их, как резину: – Ды-ы-ва-а-а!
  Наконец, дошла очередь и до меня!
  Я тоже не знал новое правило, но что-то запомнил накануне, когда Василий Павлович показывал на доске решение задачи новым способом.
  Мне повезло. Василий Павлович вместо того, чтобы наблюдать, как я решаю, и сразу «срезать», как предыдущих одноклассников, оборотился к классу и стал всех стыдить и морально «убивать» за невыученный урок. К моему счастью, длилось
это столько времени, за сколько я успел решить задачу, но стоял, ни жив, ни мёртв, переживая – правильно ли решил?
  Василий Павлович, наконец, оставив «полуубитый» класс переживать своё ничтожество и разгильдяйство, оборотившись ко мне и мною написанному, посмотрев сразу на ответ задачи, хмыкнул удивлённо:
– Правильно!
  Потом посмотрел сам ход решения, со скепсисом в голосе спросил: – А правило-то, правило? Знаешь?
  – Нет, – честно и с безнадёгой признался я.
  – Молодец, что не соврал, САМ сознался – подчеркнул он!
  – Ладно, поставлю четвёрку. Задачу правильно решил.
  -Правда, исхитрился – старым способом.
  Василий Павлович не церемонился порой. Будучи человеком импульсивным, оценочным «кнутом» пользовался часто. Однако, вся его строгость была, как мне казалось, больше педагогически наигранной, но, конечно, жесткой с избытком. А с точки зрения педагогической практики, вообще, того времени он являлся педагогом-воспитателем линии чисто мужского типа: жёсткой, требовательной, бескомпромиссной, основанной на его личном высоком профессиональном уровне учителя-математика и личном авторитете мужчины-фронтовика.
  Он любил пошутить, «подначить» кого-нибудь на откровенность, сам оглушительно и «вкусно» смеялся над своими шутками, просто хохотал иногда, широко и откровенно открывая рот. Интересовался, чем мы «дышим», кто с кем дружит. При этом, опершись ногами в нижнюю перекладину учительского стола, любил покачиваться на стуле, рискуя завалиться вместе с ним на спину, что свидетельствовало о крайней степени заинтересованности в глубине, искренности, честности и откровения в ответе испытуемого.
  Уроки астрономии чаще всего и оборачивались такими собеседованиями «по душам». Мальчишек заставлял выучить и знать все созвездья на небесном своде, мотивируя нас тем, что это самое необходимое и эффективное средство для ухаживания за девчонками…
  Уже в 5-том классе получил своё персональное прозвище, данное ему Фаридом. Учительница географии Кравцова Надежда Алексеевна рассказала как-то на уроке о португальском мореплавателе и путешественнике Васко да Гаме, разведавшем и открывшем морской путь в Индию вокруг Африки.
  На первом после географии уроке алгебры, когда в класс вошёл Василий Павлович, Фарид вдруг с безнадегой в голосе и чуть слышно произнёс, вздохнув:
  – Ну, вот и наш Васко да Гам прибыл, щас нас будет открывать.
  Я чуть ли не «зареготал» в голос, к счастью, поперхнувшись смехом.
  С этого случая и повелось сначала между нами – Васко да Гам, да Васко да Гам. Потом услышали другие одноклассники и подхватили, сократив прозвище! Так до окончания десятого класса и звался между нами Василий Павлович – Дагам.
  В десятом классе, по весне, после уроков иду вместе с Василием Павловичем домой, спрашивает:
  – Валерк, (именно так меня всегда и называл) куда думаешь поступать, на кого учиться вздумал?
  – В Куйбышевский университет, хочу журналистом стать.
  – Так, быстро опиши вот этот столб, – указал на электрический столб мимо которого мы проходили. Я от неожиданности запнулся, начал подыскивать слова и направления мысли,
а Василий Павлович уже заявляет:
  – Ну, вот и всё! Не годишься ты в журналисты. Надо быстрее шевелить мозгами, быть находчивым, остроумным, мгновенно выпутываться из ситуаций!
  Я начал было оправдываться, что не настолько же надо быть быстрым и остроумным в описании столба, требуется всё-таки время и подумать как-то.
  – Да, ладно не расстраивайся, – засмеялся он, – пошутил я! Но учти, журналист – профессия особая! Разговорить человека на откровенность о себе самом – надо уметь.
  С моим журналистским будущим он, в основном, нагадал точно. Профессионально работать журналистом, по-настоящему, я так и не стал.
  Был заядлым рыболовом. Однажды иду на речку по ул. Первомайской – теперь Малышева ранним сентябрьским воскресным утром. Василий Павлович, подъехал заранее к дому своего друга, тоже учителя математики Георгия Михайловича Конокотина – оба уже облачёны в рыбацкие «доспехи» и мотоциклы загружены снастями. Стоят, долго
обсуждают, кто, что взял и не забыли ли чего. Голоса звучат звонко в утреннем воздухе. Нарочито шумно прощаются с провожающей их Марией Васильевной – женой Георгия Михайловича, обещают ей вернуться с небывалым уловом, та уже отмахивается от них: – Да езжайте уже, надоели со своими прощаниями и сборами!
  Заводят трескучие, старенькие, пыхтящие сизым дымом мотоциклы. Георгий Михайлович – на послевоенном ИЖ-49, а Василий Павлович на ИЖе – чуть поновее, наконец, стартуют.
  После таких поездок, не раз бывало, в понедельник являлся в класс, кряхтя и жалуясь на поясницу, застуженную на рыбалке.
  Обладая великолепной математической памятью, помнил по именам всех своих учеников. Как-то, приехав в Переволоцк, я вместе с братом Виктором, служившим начальником пожарной службы района, шли на кладбище, чтобы навестить могилы
родителей. Путь наш проходил мимо дома Василия Павловича. Ещё издалека увидели, что он сидит на скамеечке у калитки, на солнышке греется, а был он уже давным-давно на пенсии.
  Мы, не успев подойти вплотную
и поздороваться с ним, услышали ещё на подходе:
  – Никак Валерка со старшим братом идёт! Здорово, мужики!
  А пожимая руку Виктору, заметил, вспомнив, вероятно, свои взаимоотношения с ним по школе:
  – Обижаешься, наверно, на меня, а, Виктор?
   Владимир Андреевич Чернов рассказывал, как будучи главой администрации Переволоцка, пришёл навестить Василия Павловича, узнать, не нуждается ли в чём наш старый учитель?
   Застал его за перекопкой огорода, когда ему было уже далеко за 80 лет. Владимиру, удивившемуся такому тяжёлому, не по летам занятию, Василий Павлович ответил: – Пока живешь, руки-ноги есть – надо трудиться, а то закостенеешь и раньше времени свалишься.
  Иногда вспоминал войну, на которой он был связистом. Запомнился рассказ о немцах, сошедших с ума после налёта наших «катюш» и бегущим без оружия к нашим окопам сдаваться.
   В музее «1418 дней» Вооруженных Сил в Москве на информационном стенде-экране участников Великой Отечественной войны набрал данные Василия Павловича. Появилась его фотография – молодого, красивого парня с датами рождения и смерти
02.03.1923–22.06.2018. Призывался в Армию из Переволоцка – тогда Чкаловской области, скорее всего, сразу после окончания школы. Как одного из окончивших школу-«десятилетку», его определили в подразделение войск связи, где требуются хорошие знания физики и математики.
  В воинских званиях вырос за время войны от рядового до старшего лейтенанта. Это, как минимум, по должности – командир взвода либо зам. командира роты, а то и командир. Воевал в 70-той отдельной роте связи 307 стрелковой Новозыбковской, Краснознамённой, орденов Суворова и Кутузова дивизии. Служить и воевать в отдельной роте связи дивизии с такими воинскими регалиями – только одно это, само по себе, говорит о высочайшем уровне военного профессионализма и мастерства Василия Павловича, как воина-связиста и командира! А 307–я дивизия участвовала в обороне и контрнаступлении под Москвой, в Курской битве, в освобождении
Белоруссии, Польши, взятии Кёнигсберга в составе 13-той Армии Центрального и Брянского фронтов!
  Прожил долгую жизнь – 95 лет! Ушёл из неё в очередной памятный день нападения на СССР фашистской Германии – что-то в этом есть символическое для участника и ветерана Великой Отечественной!
 и Кто бы, что не говорил и не вспоминал о нём, лично для меня Василий Павлович Астанин олицетворяет образ почти легендарный – настоящего мужчины, неординарного человека, неповторимого учителя, талантливого педагога.
  Каждый раз, приезжая в Переволоцк, бываю на могиле Василия Павловича. Он похоронен рядом со своей женой Антониной Васильевной, преподававшей в нашем классе биологию под фамилией Рощупкина. Она была замечательным, знающим педагогом-учителем, очень спокойной и милой женщиной, но если бы мы не знали, что она жена Василия Павловича, то такой выдержанной дисциплины в классе не было бы точно.
  Среди других учителей-мужчин мне очень импонировал Иван Яковлевич Ольферт.
  Была в нём своеобразная, необычная среди всех других учителей и даже учительниц изысканность внешнего облика и поведения.
  Евдокия Андреевна на одном из последних уроков в четвёртом классе, рассказывая о наших будущих учителях, отметила Ивана Яковлевича особо, заверив, что нам очень повёзёт, если он будет преподавать в нашем классе. По её отзыву, он был одним из самых знающих и культурных! Именно культурных – подчернула она, учителей школы.   Иван Яковлевич имел два высших образования, а в то время он был ещё и завучем по учебной части.
  По сравнению с Василием Павловичем, бывавшим иногда не очень аккуратным в одежде, Иван Яковлевич выглядел всегда, «как денди лондонский одет».
  Модно смотревшийся в твидовом пиджаке, ежедневно в свежей рубашке с ярким
галстуком, с безупречными стрелками на брюках, в тщательно начищенной обуви, с прямой спиной, высоко держащий голову со слегка вздёрнутым подбородком, он производил лично на меня впечатление человека, которым можно было не только восхищаться, но и которому нужно было подражать.
  Кроме того над ним витал некий романтический ореол мужчины, олицетворявший образ верности и поклонения одной женщине.
  Дело в том, что, как рассказывала школьная легенда, обучаясь в десятом классе, он влюбился в свою учительницу истории Ольгу Николаевну Златоустову. Несмотря ни на какие препятствия, оставался верен этой любви, а после окончания школы добился внимания своей возлюбленной и, наконец, женился на ней.
   Удивительным для нас подростков было ещё и то, что
и Ольга Николаевна, и Иван Яковлевич преподавали в нашем классе. Это придавало и лично им, и к их урокам особый эмоциональный настрой и отношение. В нашем
классе училась и их дочь – Таня Ольферт, которая после школы, окончила педагогический институт и много лет преподавала в нашей же школе.
  Поначалу, я уроки немецкого языка усваивал довольно легкомысленно, зазубривая немецкие слова на слух во время урока. Но как-то однажды дома не прочитал по-немецки заданный текст, а на уроке в школе воспроизводил его вслух через пень-колоду.
  Учить повторно домашнее задание мне пришлось после окончания всех уроков. Тогда это было обычной практикой – оставить после уроков.
  В наш класс таких нерадивых, как я, набилось пол класса из всех других, где в тот день Иван Яковлевич давал урок немецкого. Минут тридцать кто-то зубрил, кто-то просто болтался  по классу, кто-то в окно смотрел, пока в класс не вошёл сам
Иван Яковлевич.
  Спросив, готовы ли мы отвечать урок, услышав нестройный хоровой ответ, Иван Яковлевич прочёл целую лекцию о добросовестной учёбе, о выработке привычки к занятиям, о воспитании волевых качеств для овладения новыми знаниями, которые определят и нашу будущую профессию, и нашу собственную судьбу. Говорил он очень убедительно, довольно долго, ярко, приводил примеры из жизни известных людей
и кого-то из успешных выпускников нашей школы.
  Увидев, что Иван Яковлевич собирается уходить, кто-то спросил, когда же мы
будем отвечать выученные уроки, на что Иван Яковлевич, снисходительно улыбнувшись, спросил:
  – А вы всё выучили?
  Кто подготовился, дружно выдохнули: – Да!
  - Ну и хорошо! Молодцы! Верю! Думаете, что это мне нужны ваши выученные уроки? Это они вам нужны! Всё, можете быть свободными! До свидания!- и вышел из класса.
  Мы, кто в недоумении, а кто до крайности довольный, что отвечать не придётся, бросились по домам.
  С того случая, учить немецкий язык я не забывал и по-немецкому у меня почти всегда была пятёрка.
   Помню 27 марта 1968 года. Для проведения урока немецкого мы перешли, почему-то, в специализированный кабинет для уроков физики. До начала урока было известно, что учебный самолёт, на котором летел Юрий Гагарин пропал с локаторов слежения. Все поняли, что он погиб.
  Сейчас, мне кажется, даже трудно представить, кем был тогда для всего советского народа Юрий Алексеевич Гагарин, и как его любили в нашей стране. Его, без преувеличения, боготворили! Трагическая новость повергла всех в уныние. Как моя мама горько плакала и называла его сыночком…
  Но вот в класс вошёл Иван Яковлевич и начал урок с того, что стал взволновано убеждать нас, что возможно Гагарин жив, что надо надеяться, что так бывает. В его словах было столько надежды, столько личного эмоционального отношения к Юрию Алексеевичу, столько любви. Это было так неожиданно, душевно обнаженно, беззащитно, чего я от него  никак не ожидал, обычно строгого и закрытого на эмоции.
  А уже на следующем уроке меня вызвали из класса, как члена Совета дружины, стоять в траурном карауле в фойе школы у Знамени нашей пионеркой организации, которая носила имя Юрий Алексеевича Гагарина. Траурный караул из членов
Совета дружины и других пионерских активистов, сменяя друг друга, стоял у Знамени до конца занятий, а потом ещё несколько дней траура.
  В десятом классе Иван Яковлевич поразил меня своим неожиданным отношением лично ко мне. В период весенних каникул сборная команда Переволоцкого района по настольному теннису стала победителем областных соревнований ДСО «Урожай», а я занял первое место в личном первенстве. В газете «Светлый путь» опубликовали об успехе нашей команды довольно большую заметку, сообщалось и о моей победе.
  Вскоре, на уроке немецкого языка после моего ответа по теме урока Иван Яковлевич буквально захвалил меня, что я и учусь хорошо, и в общественной жизни школы активен, и в спорте у меня успехи, и вообще, являюсь учеником для подражания другим.
  Я стоял, не зная, куда деваться от смущения и удовольствия. Было, конечно, с одной стороны приятно, но с другой, сказано уж слишком «в лоб» и с переизбытком, а самое неожиданное!- услышать это от самого Ивана Яковлевича – учителя на похвалу довольно скупого.
  То, что Иван Яковлевич был учителем действительно выдающимся, я понял и убедился окончательно во время поступления, а потом и обучения в университете.
  Вступительный экзамен по немецкому языку у меня принимали две преподавательницы университета, одна из которых, как я узнал позже, только что приехала из Германской Демократической Республики, где два года находилась на стажировке.
  После того, как я со словарём, легко перевёл незнакомый
немецкий текст из художественной книги, правильно ответил на вопросы по грамматике немецкого языка, по-немецки рассказал о Михаиле Александровиче Шолохове, как о своём любимом писателе, та самая преподавательница, приехавшая из ГДР, спросила: – А вы, в какой спецшколе учились? – Да,нет, – отвечаю, – учился в обычной сельской школе в Оренбургской области. – Кто же ваш учитель был? У вас дикция и интонации как у диктора берлинского телевидения. Очень уж редкий ваш сельский учитель!
  Историки-студенты университета учили немецкий язык два года. Мой преподаватель немецкого языка, защитивший кандидатскую диссертацию по фонетике (звуковому строю
и звучанию немецкого языка), уже через несколько месяцев учёбы выставил меня на университетский конкурс по чтениюна иностранном языке, в котором я оказался  победителем.
  Уговаривал меня прямо после сдачи на «отлично» итогового экзамена: «Корниенко – ты, по большому счёту, конечно, бездельник! Мог бы учиться по иностранному просто блестяще! Но всё же, советую, бросай свою историю и поступай ко мне на факультет романо-германской филологии. Сделаю из тебя высококлассного профессионального переводчика. Дополнительно, попутно и легко освоишь ещё и английский
с французским».
  Не согласился. Два года проучившись, бросить, снова поступить и ещё пять лет учиться – это для меня было бы слишком тщеславной и материально непозволительно затратной роскошью. Однако, предложение, конечно, посчитал для себя не только большой честью, но прежде всего, как результат школьного обучения у замечательного учителя, великолепного профессионала и человека Ивана Яковлевича Ольферта.
   Русскому языку в пятом классе нас продолжил обучать Иван Васильевич Муравьёв.
  С началом именно этого 1966–67 учебного года он стал только учителем, перестав быть директором школы. Много тогда шептались, по какой причине это произошло. Мне же кажется, что это случилось из-за его принципиального, честолюбивого, неуступчивого характера.
  Почему так подумал? Например, поясняя и иллюстрируя материал о правильной расстановке ударений в словах, он – невольно, может быть, даже для себя самого – заострял наше внимание на том, что заспорил с каким-то непосредственным
начальником на тему, как правильно ставить ударение в словах: звонИт или звОнит, понЯл или пОнял. Подчеркнул, что с начальником во взглядах категорически не сошёлся.
  В другой раз, он поделился с классом тем, что ходил к начальству (к какому не сказал) доказывать, что вывешенный в Переволоцке на видном месте огромный плакат со словами Владимира Ильича Ленина «Учиться, учиться и ещё раз – учиться», не только искажает, но и противоречит смыслу и логике того, о чём Ленин говорил на самом деле.
  А Владимир Ильич на III-ем Съезде комсомола призывал комсомольцев «Учиться, учиться и учиться!»
  Кому-то казалось – это мелочь, а для него – в первую очередь – нетерпимым искажением русского языка и смысла русского слова.
  Методы его учительства были, в сущности, продолжением методики Евдокии Андреевны, но с чисто мужской подачей!
  Все домашние задания по русскому языку, все записи, сделанные в тетради во время урока, им неутомимо проверялись ежедневно и непременно выставлялись за них оценки. Слова с ошибками мы переписывали правильно по несколько раз. Полученные за письменные задания двойки обязательно проставлял ещё и в наши дневники. Уроки русского, по-моему, были четыре или пять раз в неделю, так что у некоторых получалась целая серия двоек.
  У нас складывалось чёткое понимание, что схалтурить либо отлынивать у Ивана Васильевича вообще невозможно. Задания по русскому должны были выполняться
в ежедневном режиме, иначе двойка влетала в дневник легко и непринуждённо.
  На уроке, посвященном правильной пунктуации, рассказал притчу о государе-императоре, написавшем на приговоре преступника фразу: «Казнить нельзя помиловать» без запятой, решавшей вопрос о жизни и смерти человека в буквальном смысле. Этот пример врезался в память на всю жизнь.
  Позже этот же пример увидел в детском мультфильме о нерадивом ученике. А спустя годы, на этом же примере я учил своих весьма великовозрастных подчинённых, недостаточно грамотных в пунктуации при написании проектов документов.
   В пятом классе стали появляться у нас шариковые ручки. Кстати, первый ею в классе стал писать Саша Поздняков. Иван Васильевич отговаривал нас от использования шариковых ручек, предрекая искажения и изменения до неузнаваемости наших почерков. Вся каллиграфия, действительно, пошла насмарку.
  Мне до сей поры помнится и видится его правая ладонь, прострелянная на фронте, со скрюченными пальцами – безымянным и мизинцем. А большим, указательным и средним пальцами он держал мел и чисто, четко, аккуратно, каллиграфически безупречно и красиво, выводил на доске каждую буковку слов и строки предложений.
  Как я запаниковал, когда в 7-ом классе в начале мая написал на двойку контрольный «роновский» (районного отдела народного образования) диктант. А нас Иван Васильевич предупредил «с накатом», что какую оценку получите по диктанту – такую и за год выставит. Даже тему помню: «Празднование 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции».
  У меня намечалась поездка на Черное море в пионерлагерь «Орлёнок». Подумал, что всё! Фига тебе, Валерка, а не Чёрное море! Двойку, конечно, не поставит, но трояк легко влепит!
  Недели две на каждом уроке вызывался отвечать по русскому, пока Иван Васильевич уж начал от меня отмахиваться, отбиваться и заверять:- Да, выставлю тебе! Да, точно четвёрку! Да-да! Итоговую!
  Он тоже, как и Василий Павлович, бывал очень крут и бесцеремонен в моральных оценках нерадивых и ошибающихся тучеников.
  Однажды здорово обидел Фарида Аблязова. За невыученный материал, вдруг предрек ему, чуть ли ни криминальное будущее. Фарид едва сдержался, чтобы не нагрубить в ответ.
  Через лет десять на встрече выпускников, вспоминая свою обиду, Фарид упрекнул Ивана Васильевича в его неверном и жестоком предсказании. А он, между тем, сегодня благополучный советский человек. Окончил техникум, имеет хорошую профессию, семью.
  На что Иван Васильевич, улыбаясь, пояснил, что сделал это специально, чтобы пробудит его честолюбие, волю и стремление для хорошей учёбы и поведения. Рад, что не ошибся!
  После седьмого класса он перестал у нас преподавать, после него были ещё две учительницы, но именно его я всегда считал тем человеком, кто научил меня относиться к русскому языку уважительно и почти благоговейно, грамотно говорить
и писать по-русски.
  Иван Васильевич был удостоен звания «Заслуженный учитель школы РСФСР».
  Вспомню ещё об одном учителе русского языка и литературы.
  Лилия Ивановна Глазева преподавала нам в девятом и десятом классе. Она же преподавала и была классным руководителем в «Б» классе, где учился Геннадий Резепкин. Он очень искренне, тепло и всегда хорошо о ней отзывался.
  К старшим классам, мне самонадеянно казалось, что я хорошо знаю все правила русского языка и отлично знаком со всей школьной программой по русской литературе, поскольку всё уже давно прочёл и прочёл много сверх того. Но, в действительности оказалось, что это не так.
  За десятый класс я так и не сумел убедительно доказать и себе самому, и Лилии Ивановне, что я и русский язык, и русскую литературу знаю на пять. В аттестат я получил по обоим предметам четвёрки. За все пробные сочинения я получал
«пятёрки», писал их на, так называемые, «свободные» темы.
  А последнее моё предэкзаменационное сочинения Лилия Ивановна зачитала в классе, как пример для подражания, однако на экзамене я получил всё те же четыре балла.
Лилия Ивановна запомнилась необычайно мягким, доверительным стилем и тоном ведения уроков. Кроме тем чисто школьной программы, она много и интересно рассказывала о современных литературных течениях, о литературных журналах, издававшихся в стране, рекомендовала чтение новых вышедших книг. Именно по её рекомендациям я в студенческие годы выгадывал от студенческих стипендий денежки
и выписывал для себя журнал «Новый мир», «Литературную газету», читал журналы «Роман-газету» и «Юность», которые выписывала сестра Лида.
  От Лилии Ивановны я впервые услышал о современных писателях-«деревенщиках»: Василии Белове, Викторе Астафьеве, Валентине Распутине, Василии Шукшине, которых
я начал читать именно тогда и полюбил. Она знакомила нас даже с некоторыми вопросами литературных дискуссий, что шли в писательской среде.
   Больше других предметов в школе любил историю.
   Научившись читать, все учебники истории, доставшиеся от сестры Вали с пятого по восьмой класс, прочёл заранее ещё в младших классах. В четвертом классе учебник «Рассказы по истории СССР» прочёл за недели две-три, а потом зачитывался уже историческими художественными книгами. Буквально без отрыва прочёл и перечитывал неоднократно исторические рассказы о петровском времени и о Петре 1 в книге Сергея Алексеева «Небывалое бывает». Несколько раз прочёл захватывающий
роман Алексея Константиновича Толстого «Князь Серебряный» об опричнине во времена царствования Ивана Грозного. Был восхищен и потрясён героизмом и беспримерным
подвигом русских солдат и матросов, читая книгу Александра Степанова «Порт-Артур», искренне негодовал, рассказывая друзьям, как героический Порт-Артур сдал японцам сволочь и предатель – царский генерал Стессель.
  С пятого класса историю у нас преподавала Ольга Николаевна Златоустова, которая носила высокое звание «Заслуженный учитель школы РСФСР». Она относилась к тем редчайшим учителям-педагогам, кто обладал магической способностью, кажется, ничего не делая, пользоваться в любом классе почти идеальной дисциплиной. Она никогда не повышала голоса, не читала нотаций. Её преподавание истории было
тем учебным предметом, который считался почти у всех её
учеников, если не любимым, то, безусловно, необходимым, который нужно учить обязательно. Ольга Николаевна и среди коллег-педагогов пользовалась непререкаемым уважением и авторитетом.
  На сколько, я помню, она, являясь коммунистом, избиралась в состав членов районного комитета партии, была пропагандистом кружка партийно-политической учёбы
учителей, а так же была учителем – методистом по истории.
  Много энергии и сил она вложила в создание сначала комнаты Боевой и Трудовой Славы Переволоцка, а потом и музея Переволоцкого района.
  История – это тот единственный школьный экзамен, сдачу которого я помнил долгие годы не только по тем вопросам, что были в билете, но и по тому необычайному эмоциональному ощущению уверенности, легкости и почти удовольствия, с которыми я
отвечал по ним.
  Именно по предложению Ольги Николаевны мне на выпускном вечере вручили не только аттестат о среднем образовании, но и выдали, для меня совершенно неожиданно, персональную грамоту за успешную учёбу и глубокие исторические знания.
  В те годы грамота выпускнику по какому-либо учебному предмету была, как серебряная медаль, дававшая при поступлении в ВУЗ на профильную специальность, некие преимущества в конкурсе, в случае получения одинаковых оценок несколькими
абитуриентами.
  Мне, собиравшемуся поступать на филологическое отделение университета, имея цель, стать журналистом, Ольга Николаевна этой грамотой по истории указала более верный и лёгкий путь – поступление на историческое отделение. А журналистом можно стать, решил я, и с историческим образованием.
  Правда, по-настоящему, если быть честным, профессиональная моя мечта в жизни не осуществилась. Отчасти из-за неуверенности в своих способностях к журналистскому труду, не хватило настойчивости, терпения и волевых усилий во время учёбы в университете и одновременного вечернего обучения в школе молодых журналистов куйбышевской областной комсомольской газеты «Волжский комсомолец», хотя несколько моих публикаций в газете были напечатаны уже в студенческие годы.
  В годы службы в милиции работал несколько лет в составе и два года возглавлял пресс-службу Главного управления внутренних дел Самарской области, вступил в Союз журналистов России. Но главным профессиональным делом жизни журналистская работа так и не стала.
  Николай Иванович Болотов – умением уверенно держать своих учеников в рабочем состоянии и напряжении не владел. Он преподавал у нас черчение. Как учитель-предметник, он был знающим и высокопрофессиональным. Если ученик допускал в чертеже халтуру, Николай Иванович понимал это в первое же мгновенье, как только чертёж видел. Всегда пытался научить чертить правильно каждого ученика индивидуально, даже садился с таким рядом за парту, но при этом в классе царило почти непринуждённое и шумное безделье.
   Сколько он ни призывал класс работать дисциплинированно и продуктивно, у него это мало получалось.Временами он свирепел и, пытаясь установить дисциплину,
врезал по учительскому столу широченной линейкой, предназначенной для черчения на школьной доске. Это был отрезвляющий и пугающий грохот! Сразу становилось понятно! Николай Иванович дошёл до белого каления! Дальше должна быть тишина!
  На минут пять-десять она, действительно, устанавливалась. Николай Иванович, удовлетворённый покорностью класса, начинал заниматься чертежом одного из учеников, а остальные продолжали сначала осторожно, а потом всё расторможеней и смелее заниматься своими делами. Все же знали! Николай Иванович – добрый, любимый нами, мировецкий учитель и всёпрощающий человек!
  Нам с Фаридом всегда было жаль Николая Ивановича, когда он, негодуя, пытался успокаивать нас – разгулявшихся не в меру. Поддерживая его, мы даже покрикивали на некоторых особо «потерявших берега» одноклассников.
  А мне лично он нравился ещё до того, как стал учителем в нашем классе. Не могу объяснить, почему именно…
  Может, из-за своеобразного человеческого обаяния, которым он обладал, а может, из-за телевизионной антенны на его доме, на которую я, каждый раз, заглядывался, следуя мимо его дома на рыбалку, либо из-за рассказов о нём старших – брата Виктора и сестры Вали, которые его хвалили, то ли из-за его внешнего фактурного образа, а может и за всё вместе.
   После работы из школы он ходил мимо нашего дома, часто по пути заглядывая просмотреть поступившие в КОГИЗ новые книги, а я иногда заходил в магазин вместе с ним и наблюдал, как он, знакомясь, подчитывает их, шевеля губами.
  Походка у него была своеобразной. Опустив голову с буйной седой шевелюрой, держа заложенными за спину руками портфель, он, мне казалось, думал всегда о каких-то очень значительных проблемах и делах, рисуя, вероятно, в своём
воображении планы и проекты, иногда что-то шептал чуть слышно.
  Симпатия моя была столь велика, что в классе шестом, возвращаясь из школы и подражая Николаю Ивановичу, стал имитировать его походку. Шагал, наклонившись вперёд и держа как он, двумя руками за спиной портфель, бьющий меня по
бёдрам. Так продолжалось несколько дней, пока мои опыты не «присёк» невольно Дмитрий Михайлович Вуколов – завуч по воспитательной работе нашей школы и учитель физики, шедший следом за мной со своим маленьким сыном. Я услышал, как он, вполголоса наставляет его: «Видишь, как некрасиво этот мальчик сутулится, никогда так не ходи. Горб на спине может вырасти».
  Это был удар по моим благим представлениям! Увидел себя со стороны и понял, что естественно для Николая Ивановича, для меня – как корове седло!
   Любил я и уроки географии, которые отвечали моим увлечениям. Одно время у нас дома на стене висела огромная физическая карта СССР. Я просил кого-нибудь из братьев либо сестёр, даже родителей назвать мне какой-либо город, реку,
горный массив, залив, а потом искал это название по карте.
  Когда приходили друзья, мы иногда устраивали путешествия по карте, либо соревнование – кто быстрее найдёт загаданное географическое название.
   Когда видел в КОГИЗе глобус, мечтал его непременно когда-нибудь купить. А как зайдёшь в КОГИЗ, то слева от входа
стоял огромный прилавок-стол, с разложенными на нём красочными физическими, историческими, административными картами СССР и мира. Я, приходя в магазин, обязательно минут десять путешествовал по одной из них, пока на меня
ни обращала внимание продавщица и ни начинала спрашивать, чего я там торчу.
  С самого детства старался не пропустить ни одной радиопередачи «Клуба знаменитых капитанов». На радио существовала ещё одна очень увлекательная передача о животных различных географических широт мира «Комитет охраны авторских прав природы», которая больше помнится по выкрику птицы-секретаря:- «КОАПП, КОАПП», – аббревиатуры названия этой радиопередачи. По телевизору ежемесячно
транслировался «Клуб кинопутешественников» с короткометражными фильмами о странах, континентах, морях и океанах, о путешествиях и путешественниках. Его я старался тоже регулярно смотреть.
  До восьмого класса уроки географии у нас вела Кравцова Надежда Алексеевна. Небольшого роста, очень энергичная и решительная женщина, ходившая всегда по классу с указкой. Временами создавалось впечатление, что она может
кого-нибудь ею шарахнуть. Не церемонилась с нарушителями дисциплины, умела остроумно осадить как хулиганистого, так пытающегося оправдаться нелепыми причинами за невыученный урок ученика.
  Очень сожалел, что после, кажется, шестого класса, не согласился отправиться в период летних каникул в туристический круиз на теплоходе по Волге, в организации
которого приняла участие Надежда Алексеевна и сама сопровождала моих одноклассников в этом путешествии.
  В старших классах экономическую географию СССР преподавала Кузьмина Валентина
Федоровна. Очень строгая и принципиальная в оценке наших знаний,  уверенная в необходимости их приобретения. Она неоднократно подчёркивала, требовала усвоить и запомнить взаимозависимость, необходимость развития и укрепления всесторонних связей различных экономических районов и территорий нашей огромной страны.
  Вспоминал эти уроки Валентины Фёдоровны, когда во времена перестройки всем союзным республикам СССР вдруг захотелось самостоятельности и независимости от центра, всем вдруг почудилось, что они кого-то кормят, а вот их  никто…
  Всякий раз, слыша подобные споры, хотелось напомнить этим спорщикам об элементарно неусвоенных либо невыученных ими школьных уроках экономической географии СССР, о сложности и многосторонности тесных взаимосвязей территорий Союза и пагубности их разрыва.
  Насколько я помню, через несколько лет после того, как мы
школу окончили, Валентина Федоровна была назначена завучем школы и работала в этой должности долгие годы.
  В пятом классе всего около месяца вела у нас уроки по химии Екатерина Емельяновна Шабалкина – мама нашей одноклассницы Оли Шабалкиной. Не могу себе объяснить, но почему-то она запомнилась всего лишь теми несколькими уроками, которые успела у нас провести. За один из них я должен был получить двойку. На вопрос, каким образом можно получить из воды кислород, я предложил нагреть её до
кипения. Екатерина Емельяновна как-то очень мягко, почти по-матерински, меня пожурила и двойку не стала выставлять.
  Может и зря! Получи я двойку, может, учил бы химию более старательно до дня окончания школы. А так! Это выпускной экзамен по химии – единственный, я сдавал, используя шпаргалку, но больше четвёрки так и не вытянул, но и ей был, честно говоря, рад.
  Уроки по физкультуре вел в пятом-шестом-седьмом классе Дмитрий Михайлович Панинский. Поначалу он был только учителем физкультуры.
  Была в нём некая неторопливость и основательность человека, делающего своё дело, независимо от того, слушают ли его внимательно, либо делают один вид. От его уроков физкультуры остались у меня ощущения отдыха, игры и развлечения.     Отчего и было у него весьма характерное прозвище, отвечающее его стилю ведения уроков. Какое – не скажу!
  В 1967 году во всех школах Советского Союза был введен новый обязательный предмет – начальная военная подготовка (НВП). В нашей школе, по началу, уроки по НВП приходили проводить офицеры из военкомата. Это продолжалось, если я не ошибаюсь, не меньше года.
  Потом совершенно неожиданно мы вдруг увидели в военной форме Дмитрия Михайловича – он оказался капитаном запаса. Вход в кабинет НВП в старом здании школы, помниться, был в тамбуре лестничной клетки на второй этаж. Стены
кабинета НВП были увешаны многочисленными плакатами по строевой и огневой подготовке, действиям военных и населения в случае нанесения противником ядерного удара, химической атаки, бактериологического заражения местности. На этих же уроках НВП Мария Васильевна Конокотина показывала приемы оказания первой медпомощи при ранениях и переломах.
  Дмитрий Михайлович знакомил нас с уставными порядками в Армии. Мы учились обращаться с автоматом Калашникова, изучали устройство противогаза, а весной 1972 был организован выезд на Тоцкий полигон пострелять из автомата, ездили даже на место взрыва там атомной бомбы в 1954 году.
  С восьмого по десятый класс физкультуру преподавал Михаил Иванович Третьяков, окончивший к тому времени педагогический институт. Хорошо зная, что я занимался боксом, постоянно играю в настольный теннис, он привлёк меня ещё и к лёгкой атлетике, заманив в секцию. Весной 70-того года он включил меня в сборную школы для участия в районных соревнования по кроссу вместе с одноклассником Геннадием Соловьёвым, который появился в нашем классе, оставленный на второй год, кажется в шестом, либо в седьмом, но, на то время, он был лучшим бегуном школы.
  Совершенно неожиданно для себя я занял на соревнованиях второе место вслед за Геннадием, отстав от него всего на две секунды, чем вызвал у него удивление и заслужил снисходительное похлопывание по плечу. С этой поры меня стали
привлекать для участия в соревнованиях не только по легкоатлетическому бегу на короткие и средние дистанции, но и по прыжкам в длину, в высоту, даже по метанию копья.
  В девятом–десятом классе мальчишки нашего класса сорганизовались в волейбольную команду и были лучшие не только в школе, но и в районе. В волейбол отлично играли Миша Алпеев, Володя Ермош, Толя Васькин, Володя Надёжкин, Володя Чернов, Олег Абалихин, Володя Рябов. Волейбольная команда школы проводила товарищеские игры с волейболистами мехзавода и, помнится, особо не уступала им.
  Благодаря игре в школьной волейбольной команде, я, поступив в университет, записался в волейбольную секцию и два года играл за волейбольную сборную университета на студенческих первенствах Куйбышевской области.
  Ещё об одной учительнице хотелось бы вспомнить особо.
  О Тамаре Ивановне Поздняковой. Она была учителем математики – строгой, требовательной и уважаемой учениками. По отзывам сестрёнки Вали, она напоминала чем-то по характеру и стилю ведения уроков Василия Павловича Астанина. Саша Поздняков рассказывал, что один из её учеников Хлебников, окончивший МФТИ им. Баумана, работал в окружении С.П. Королёва.
  Я же вспоминаю о ней, как о маме одноклассника Саши Позднякова, который вместе с Володей Черновым были для меня с первого класса ориентирами в учёбе, дисциплине, в проявлении каких-то особых черт характера и поступках.
  А сдружился я с Сашей Поздняковым, особенно, к концу
учёбы в школе и в первый университетский год. Во время его
службы в Армии мы переписывались. 
  В последующие годы, когда я приезжал в Переволоцк, из всех одноклассников я поддерживал связь, практически, только с Сашей и с его женой Любой. Других одноклассников видел на редких моих февральских встречах в родной школе, встрече в Тополях и, если кого-либо из одноклассников видел случайно на улице.
  А с Тамарой Ивановной я и общался как раз во время встреч с Сашей. Она всегда восхищала меня своим внутренне присущим ей оптимизмом, всегдашней готовностью к преодолению каких-то невзгод и трудностей жизни, прямотой в высказываниях, неординарными оценками событий и поступков знакомых и незнакомых мне людей. Она мне казалась очень сильным и морально закалённым человеком. Я однажды рассказал, по случаю, о сделанной мне во время летних каникул после шестого класса операции аппендицита, которую тогда делали под местным наркозом всем. Я лично чувствовал страшную боль, собрав всё своё мужество и волю, сцепив накрепко зубы, не стонал, а ходить самостоятельно начал только через день-два после операции. Подумал, что
Тамара Ивановна посочувствует и одобрит моё мужественное поведение. Но она отозвалась скептически:
  – Тоже мне, мужик!
  Оказалось, что Тамаре Ивановне делали такую же операцию и точно также, без наркоза, а она сама встала с операционного стола и сама пошла в палату. Я,
конечно, был восхищён и одновременно обескуражен. Каждый раз, посещая переволоцкое кладбище, подхожу и к её могиле, поклониться и вспомнить о встречах с этой замечательной и яркой женщиной-педагогом – мамой моего школьного друга.
  В 1969  году мне посчастливилось съездить по путёвке, выданной райкомом комсомола, в пионерский лагерь «Орлёнок», расположенный на берегу Чёрного моря у города Туапсе.
  Почему именно на меня пал тогда выбор? Я не был отличником или каким-то особо выдающимся пионером. Да к тому же к этому времени я был уже комсомольцем.   Полагаю, что это случилось потому, что я тогда довольно успешно занимался боксом в секции у Виктора Ивановича Третьякова, а он был первым
секретарём райкома комсомола, который и распределял путёвки. К тому же он был дружен с Петром – моим старшим братом. Так что, получается, наверно, по протекции я туда попал.
  Перед поездкой проверяли меня по здоровью, как космонавта. Пётр возил меня даже в Оренбург. Во время возвращения произошла очень запомнившаяся встреча. Наш мотоцикл сломался, Пётр начал его чинить. И тут возле нас «скорбных»
останавливается «Волга». Через открытую форточку передней двери мужчина спрашивает: – Петр Егорович, а ты чего здесь?
  – Да, вот, Герман Яковлевич, брата возил в санэпидстанцию Оренбурга, сдавать анализы. В «Орлёнок» едет.
  – А у тебя ремонт надолго?
  – С полчаса, а то и час провожусь.
  – Может, мы пацана, заберём, чего ему-то на жаре печься?
  – Да, конечно, забирайте. Меня усадили в «Волгу» ГАЗ-21 на роскошное заднее сиденье, в котором я утонул – оно было мягким и широким, как диван. Дорога была хоть и не ахти какая, но ехать в такой машине было чрезвычайно приятно и комфортно. Посидеть в такой «Волге» мне уже приходилось, когда к нашим
соседям – дяде Ване и тёте Оле Инякиным приезжал в гости на такой же машине их сын Леонид Иванович Инякин. В начале 60-тых он работал председателем колхоза в каком-то соседнем районе области, теперь же у нас в Переволоцке стал в 1965 году начальником районного управления сельского хозяйства.
   Герман Яковлевич спросил меня:
  – За что ж тебя в «Орлёнок» посылают? Отличник?
  – Хорошист, две четвёрки.
  – Спортом занимаешь?
  – Конечно, боксом у Виктора Ивановича. Скоро у нас областные соревнования будут, я в сборную района вхожу.
  Между мной и вторым мужчиной-пассажиром, тоже сидевшим на заднем сиденье, лежала толстая книга. Я скосил на неё глаза и прочитал название «Воспоминания и размышления маршала Г.К. Жукова». Мужчина заметил мой взгляд и спросил:
  – Знаешь, кто это такой?
  – Конечно! Маршал Советского Союза, заместитель Сталина в войну. Четырежды Герой Советского Союза. Берлин брал!
  – Дмитрий Георгиевич, – спросил Герман Яковлевич, оглянувшись – а ты сам-то прочёл книгу?
   – Конечно!
   – Ну и как тебе!
   – Главное, наконец, справедливо и объективно о Сталине написал, а то после двадцатого съезда совсем затоптали Иосифа Виссарионовича!
   – Да уж, отыгрался Хрущ!
   Они замолчали, а водитель спросил: – Герман Яковлевич,а дадите мне почитать?
   – Дам, конечно, только сам дочитаю. Мне ещё стран пятьдесят осталось.
  Вот так я познакомился с руководителями нашего района Германом Яковлевичем Поповым – первым секретарём райкома партии и Дмитрием Георгиевичем Константиновым – председателем райисполкома. Правда, потом я видел их только на пленумах, собраниях в райкоме, да на торжественных митингах, демонстрациях в дни праздничных дат, но мог запросто похвалиться друзьям, при случае, личным знакомством с ними.
   А в «Орлёнок» я отправился с огромным синяком под глазом, заработанным на тех областных соревнованиях ДСО «Урожай» по боксу, которые прошли в новом спортзале нашей школы в конце мая 1969 года и в которых я занял второе место.
   В пионерлагере меня встретили настороженно и первое
время ребята меня как-то сторонились, но сразу же единогласно выбрали физруком отряда.
  Прибыл я в «Орлёнок» 30 мая. У нас листья на деревьях едва распустились, а там попал на цветение огромных кустов роз, чем я, конечно, был сразу заворожен и восхищен.
  Наш самый «взрослый» 1-й отряд, носивший название «Беспокойная юность», жил в суперсовременном корпусе дружины «Звёздной» на самом верхнем этаже, а были отряды, жившие в палатках, в деревянных домиках на самом берегу моря, а это считалось особенно романтичным и привлекательным.
  Ровно тридцать дней орлятской жизни были, без преувеличения, днями счастья, как это осознавалось позднее. Лагерь был открыт всего восемь лет назад. Всё было новым, современным. Ребята в отряде были со всей страны, начиная с Чукотки.
Были среди них несколько человек, кто приехал в лагерь по платной путёвке, но в основном все ребята получили путёвки за активную общественную работу, хорошо учившиеся, либо имевшие какие-то достижения в конкурсах, фестивалях, спорте.
  К примеру, целый отдельный отряд составил мальчишеский духовой оркестр из Воронежа, победивший во Всероссийском музыкальном конкурсе.
  Каждый день пребывания в лагере был насыщен и запоминался событиями и делами. На скуку времени не было абсолютно! Костры, конкурсы, соревнования, походы в горы, трудовые десанты в местный колхоз на уборку клубники, прогулки на катере в море, ежедневные купания в нём.
  Особо запомнилась восторженная встреча всего лагеря с космонавтом Б.В. Волыновым, который где-то недалеко отдыхал после совсем недавнего полёта в космос. Это было уникально! Он только что совершил длительный полёт в космос, о чём мы слышали по радио и видели по телевидению! А вот он с нами рядом! Высокий, красивый, улыбающийся…
   На встрече с музыкальными руководителями нашей дружины получил урок снисходительно-отрицательного отношения советской творческо-педагогической интеллигенции к песням Владимира Высоцкого.
  Дело в том, что после фильма 1968 года «Вертикаль» все его песни были необычайно любимы в народе, особенно песня «О друге». Об альпинистах он пел, как о самых счастливых, героических и достойных людях страны:
  Кто здесь не бывал, кто не рисковал
  Тот сам себя не испытал,
  Пусть даже внизу он звезды хватал с небес.
  Внизу не встретишь, как не тянись,
  За всю свою счастливую жизнь
  Десятой доли таких красот и чудес.
  Такие стихи показались оскорбительными для людей, с психологией нашедших свою устоявшуюся колею жизни.
  Наши музыкальные педагоги – на первый взгляд, внешне – очень умные люди, вещали, что его песни оказывают отрицательное влияние на общество, в них воспевается ненужные обществу идеалы, излишняя дворовая романтика, наблюдается насмешка над людьми действительно нужных, но негероических профессий.
  Ну, и как им было не поверить! У них в кабинете перед нашими глазами висел плакат, подписанный известнейшим композитором Александрой Пахмутовой и прекрасным поэтом, написавшим слова ко многим её замечательным песням Николаем Добронравовым, со словами восхищения личной работой музыкальных руководителей с детьми и пожеланиями дальнейших творческих успехов в музыкальном и эстетическом воспитании пионеров.
  Я даже на какое-то время заразился их взглядами. Но не любить песни Высоцкого было нельзя, тем более, что я ещё до поездки в «Орлёнок» успел услышать полную магнитофонную запись концерта Высоцкого в куйбышевском Дворце спорта в 1967 году.
А там был его юморной цикл «сказочных» песен, очень яркие и трагические песни военного цикла, к примеру « Спасите наши души», «На братских могилах не ставят крестов» и очень необычные тогда по смыслу и пониманию песни «Гололёд на земле, гололёд» или «Порвали парус – каюсь, каюсь».
  Песни, спетые уникально необычным голосом Высоцкого продолжали звучать в памяти, проживаться в душе, наполняясь твоими эмоциями и чувствами. Язык песен Высоцкого был ярок, неожидан, повороты смысла необычны, мелодика хорошо запоминаема. Да, его песни содержали некие критические смыслы о нашей повседневной жизни, но антисоветчиком, что ему пытались приписать в перестройку, или борцом с Советской властью он никогда не был. Его любила вся страна. Его песни хотелось петь, а некоторые фразы уходили в народ, как афоризмы и пословицы.
  «Если, путь прорубая отцовским мечом,
  Ты солёные слёзы на «ус намотал»,
  Если в жарком бою испытал, что почём,
  Значит, нужные книги ты в детстве читал…»
  Для меня это метафорическое четверостишие Высоцкого, как непререкаемая истина.
  По большому счёту, песни Высоцкого, его голос и личность, как актера и человека – уникальное и глубоко своеобразное явление русской культуры прошлого века. Его песни буквально прошли через душу народа страны. К слову, на мой взгляд, другим бесподобным, действительно, величайшим явлением в русской культуре, заслужившим любовь всего народа был в 20-том веке только великий русский и советский поэт Сергей Александрович Есенин.
  Но вернусь ко времени пребывания в пионерском лагере.
  В «Орлёнке» я посещал кружок автомобилистов и именно с того времени научился водить автомашину. Учились мы ездить на старой модели «Запорожца», который в шутку тогда звали почему-то «еврейский танк».
  Однажды, в облике инопланетянина – специальном высотном авиационном костюме, проводил утреннюю общелагерную зарядку.
  Как-то на лагерной спартакиаде эстафетная команда нашего отряда заняла второе место и мне, как капитану команды, вручили для всех ребят набор орлятских настоящих медалей.
  Их вручали за достижения в спорте, за победы в художественных конкурсах и мероприятиях общелагерного значения. Получить их, было большой честью! У каждого «орлёнка» была мечта иметь такую медаль.
  На беду, полученные мною медали я не роздал ребятам сразу же, полагая, что будем вручать их на ежевечерней линейке отряда. Во время послеобеденного – «тихого часа», положил медали под подушку, счастливый уснул, а проснувшись, обнаружил, что их украли. Это была трагедия! Проспал медали в буквально смысле!   Как меня ругали и проклинали пацаны-участники эстафеты! Но самой главной трагедией было то, что кражу совершил кто-то из «своих». Это было ударом «почище» самой кражи. Это было непостижимо для всех! Почти трагедией и разочарованием в нашей отрядной нерушимой дружбе!
  К тому времени мы так сдружились, так доверяли друг другу, так были убеждены, что мы самый лучший отряд! А оказалось, что среди нас есть затаившийся вор.   Подозрения у многих были на одного, приехавшего в лагерь по платной путёвке,
но не будешь же устраивать обыск либо обвинять бездоказательно… Не пойман – не вор!
  На вечерней линейке наш вожатый Леша Прошин вызвал меня из строя. Понурив голову, я встал перед отрядом, думал, что будет распекать. А он сообщил, что обратился в судейскую коллегию спартакиады, объяснил там сложившуюся ситуацию и судьи решили нашей команде выдать дубликаты медалей. Вот эти медали он снова и вручил мне, предложив тут же раздать их участникам эстафеты. Каким это было несказанным счастье для всех! А у меня к Лёше было такое чувство благодарности,
какое я никогда до этого не испытывал в жизни. И если бы вокруг не было ребят, я бы разрыдался.
  Расставались мы с лагерем и друг другом, действительно, со слезами. Особенно тяжело было прощаться с Лёшей – настоящим офицером, человеком необычайного, исключительного обаяния и умения общаться с ребятами – откровенно и на
равных, отличного спортсмена-баскетболиста, хорошо игравшего и певшего под гитару. Его любили все, а девчонки просто обожали.
  После возращения домой несколько дней ощущал необычайную пустоту и душевное одиночество, пока не включился в прежнюю домашнюю жизнь.
До самого окончания школы, в студенческие годы и даже позже на лацкане
пиджака всегда носил орлятский значок, а временами, грустя и вспоминая те дни,
напеваю орлятский гимн «Звездопад»:
  «Звездопад, звездопад – это к счастью
   друзья говорят. Мы оставим на память
   в палатках эту песню для новых орлят».
  Летом 70-того я работал в колхозе имени Т.Г.Шевченко на уборке урожая
помощником комбайнера – штурвальным у своего отца. Это было незабываемым событием в жизни. Трудились мы на том самом СК-3, на котором отец и начинал.
  В принципе, все мальчишки и девчонки той поры имели какие-либо занятия в помощь родителям по дому, но и всегда было желание подзаработать самим хоть немного денег.
  Надя Щетинина рассказывала мне, как с 6 лет сама тесто «ставила», пекла хлеб, курники, делала лапшевник. С этих же лет старалась зарабатывать: плела бумажные венки, цветы на продажу. Со старшей сестрой нанималась летом кизяки соседям делать, а все деньги до копейки отдавала родителям. Наравне со взрослыми трудилась на 25 сотках приусадебной земли. Всё детство и раннюю юность вспоминает как сплошной труд!
  Я, конечно, по сравнению с Надей, как сыр в масле катался. Я последний – пятый ребёнок в семье. Самый любимый. Меня мои старшие сестрёнки Лида и Валя заласкивали. Братья Пётр и Виктор были, конечно, посуровее. Особенно Пётр – спуску мне не давал, наставлял всему и вся, требовал безусловного исполнения: начиная от утренней зарядки и поведения за столом до мытья посуды и прополки картошки.
  Кроме слежения и выпаса по весне и летом овец на выгоне, да наших гусей на
речке либо на скошенном поле пшеницы, вечерними походами по встрече из стада нашей коровы, меня особо не утруждали.
  Помнится, в одно лето с водителями Переволоцкой автоколонны мы – трое неразлучных друзей ездили в Оренбург на кирпичный завод. Помогать водителю нагрузить машину, а потом в Переволоцке разгрузить. За что водитель иногда
выдавал нам от своих щедрот рублик – и то было счастье!
  А тут я устроился на должность официально. Трудился два месяца. Сначала на свале, то есть на косовице хлебов, а потом на подборе хлебных валков. Трудились с раннего утра – часов с шести и до десяти часов вечера. Правда, меня отец жалел
и отпускал иногда на часок пораньше. Я даже успевал отмыться от уборочной пыли и сбегать на эстраду в кино.
  А двум другим ребятам, работавшим у других комбайнеров, доставалось по полной боевой – трудились от звонка до звонка. Одним оказался Чира – Костенко, а другим был паренёк по фамилии, как сейчас помню, Панасюк. Последний «отличился». «Завалил» свой комбайн в Гришкин дол. Во время «захода» на делянку для подбора валка пшеницы Панасюк стал переключать рычаг передач хода для предания
комбайну повышенной скорости. А стоял комбайн в это время на склоне Гришкина дола. Переключение скорости в таком месте запрещается, так как тормоза могут не удержать комбайн на месте из-за его большой собственной массы. Они и не
удержали…
  Комбайн, сминая кустарники, сгибая довольно толстые деревья своей тяжестью, задним ходом съехал в овраг Гришкина дола по довольно крутому склону на глубину в десятка полтора метров.
  Картина была поразительная! Комбайн, как огромный красный краб, производил фантастическое впечатление, задрав к небу подборщик, как огромную клешню. К счастью Панасюка, комбайн не перевернулся и остался на колёсах. Чтобы вытянуть комбайн из оврага, пришлось потрудиться и мне, помогая Панасюку прорубать к комбайну просеку. Даже «набил» кровавые мозоли на руках, стараясь трудиться,
под смачно-изобретательный мат приехавших к месту аварии председателя колхоза Ивана Ивановича Харченко, его водителя и тракториста. Об этой аварии, конечно, никому сообщать не стали.
  За ночь Панасюк вместе со своим комбайнером – моим двоюродным дядей Корниенко Григорием Макарычем – сумели героически, ночью без сна заменить все испорченные детали, выправить погнутые стенки копнителя комбайна и вместе со всеми
другими комбайнами успели утром следующего дня выехать на поле на уборку урожая.
   А какие были обеды на полевом стане! Борщ со свежей капусткой, картошечкой молодой, сметану в миску повариха плюхала чуть ли ни пол стакана. А к первому блюду была ещё и гречневая каша с куском мяса и вкуснейшей подливой, полулитровая кружка компота!
  А какой громадный, ароматный, на хмелевой закваске ломоть хлеба, испечённый в деревенской печи, поглощался с неимоверным аппетитом…
  Мой двухмесячный труд был увенчан ста сорока пятью рублёвой зарплатой, о которой я гордо объявил в классе первого сентября, чем вызвал гул удивления одноклассников.
   А Валя Решетова на перемене ехидно и с сожалением меня «подколола», заметив:
 – С такой зарплаты мог бы, не хвалясь, своим соседкам, – намекая на себя, Таню Таболину и Любу Мизюгину, – по шоколадке купить.
  Я был обескуражен и не знал, что сказать в ответ. Воспринял шутливый упрёк почему-то очень серьёзно. Да, уж! Это было бы эффектно, конечно! С другой стороны! А почему бы и другим девчонкам не купить? Зарплаты бы хватило!
  Чего-то я был несообразительный… Всю зарплату маме  отдал.
  Наше время учёбы 1962–1972  годы характерно ещё одной особенностью – своеобразной профессионализацией и профориентацией школьников, укреплением связи школы с жизнью.
  В сельской местности страны, особенно, в начале 60-тых получили развитие ученические бригады по производству сельхозпродукции, практикумы школьников в сельском хозяйстве, на пришкольных участках, овладение сельхозпрофессией. Эти процессы профессионализации и профориентации пропагандировались и поощрялись.
   Проводились даже слеты передовиков школьных бригад, классов, по отдельным профессиям: молодых трактористов, комбайнеров, доярок.
  Начиная с пятого класса, мы сами после занятий по очереди мыли полы, а иногда и коридоры школы. После пятого, шестого и седьмого классов во время летних каникул мы были обязаны две недели работать на пришкольном огороде.
  Переволоцкий механический завод шефствовал над школой. Во время ежегодного летнего ремонта закупал для школы краску, стройматериалы, ремонтировал школьную мебель. Мало того, устраивались соревнования между трудовыми бригадами завода и школьными классами. А школа пополняла работников завода из своих выпускников восьмого и десятого класса.
  Однажды осенью несколько классов работали на сборе картошки на поле колхоза имени Т.Г. Шевченко. Поливное поле располагалось ниже пруда, там, где он и существует до настоящего времени у подножия Первой «шишки». Поле убрали
с лихой скоростью, мало, если честно, заботясь о тщательности уборки.
Колхозные картофелины были крупные, увесистые, «мясистые», просто на зависть, их и собирали, особо не заботясь о более мелких клубнях.
  За труды наши «праведные» колхоз им. Т.Г. Шевченко заплатил пол кузовом автомашины ГАЗ-51 арбузов, которые тут же на поле были съедены нами с бешенной страстью и восторгом. Арбузы были небольшими. Разбивали их о колено и выгрызали сладкую и сочную мякоть, заливаясь и измазываясь ею.
  Весной 1971  года работали всем нашим 9 «А» классом на посевной в бригаде колхоза им. Ф.Э. Дзержинского, в селе Радовке. Несколько дней жили в местном клубе под присмотром Василия Павловича Астанина.
  Мальчишки работали на сеялках, поднимая и опуская маркеры, которые вычерчивали на пашне линии для тракториста, управлявшего трактором. Ориентируясь, строго по
этим линиям, он и управлял трактором, чтобы не допустить при посеве «огрехов», то есть незасеянных либо пропущенных участков пашни. Стоя на приступке сеялки – узкой доске, следили, чтобы зерно из ящиков сеялок равномерно и без задержки «вытекало» через зернорукава в пашню.
  Некоторые мальчишки, устав стоять, пытались улечься на
узкой доске поспать, но непременно сваливались и подцеплялись цепью, которая волочилась полукругом за сеялкой для заравнивания пашни над посевными рядками.
Девчонки работали, перебирая посевной картофель, убирали зернохранилища, чинили мешки и прочее.
  Кормили нас сытно и обильно в колхозной кухне-столовой. Вечером мы устраивали танцы, жгли на берегу местной речонки костёр, пели песни.
  По утрам на речку ходили умываться, а кто-то даже рискнул окатиться этой почти ледяной водой – был конец апреля. Трудились с энтузиазмом несколько дней пока местный киномеханик не устроил в клубе пьяный дебош. После того как хулигана успокоили с помощью Василия Павловича и взрослых парней, приехавших из Переволоцка навестить наших «задруживших» с ними девчонок, он упрекнул нас мальчишек, что мы не сумели сгруппироваться и дружно скрутить дебошира сами. Он был немногим старше нас. Было стыдно, если честно.
   Нас на следующий день вывезли из села, а дебошира «наградили» по административному протоколу пятнадцатью сутками ареста за мелкое хулиганство. Мы наблюдали с удовлетворением, как он мёл тротуар в Переволоцке.
  После окончания девятого класса, поначалу собирался вновь пойти работать летом к отцу помощником комбайнёра. Но потом меня кто-то сбил с пути праведного…
Последнее лето, последнее лето! Когда ещё придётся отдохнуть без забот? А после десятого и вовсе начнётся взрослая жизнь!
  Поддался на глупые посулы!
  Всё лето промаялся бездельем и пробалберничали вместе с Генкой Резепкиным. Его-то хоть занимали на сенокосе, да на строительстве нового сарая у дома, а у меня никаких особых занятий не было. Так, по мелочам! То огород полить, то корову из стада встретить, то картошку прополоть. Только и занятия были: на речку сходить позагорать да вечером на эстраду в кино явиться.
  Дошло до того, что идём однажды после фильма, а руки от нечего делать просто чешутся! Ну, так и хочется чего-то сотворить, нарушить эту дремотную тишину! Взяли по полкирпича и запустили на крышу РДК. Среди ночи, а было около часа!
Среди тишины, нарушаемой только безмятежным стрекотанием кузнечиков, раздался такой грохот, что мама – не горюй!
  А нам – смешно!
  Сотворили!
  Из ближайшего двора раздался такой отборный и сочный мат с угрозой отоварить нас бездельников-оглоедов поперёк спины оглоблей, что опасаясь быть опознанными, мы рванули в тень садика у РДК. Остановившись там, посмеялись, а потом
пришла здравая мысль. Дебилы!
  Это, ладно, не узнал нас мужик! А так бы точно ославил на весь Переволоцк! Это ж до чего докатились секретарь комитета комсомола школы и его заместитель! От безделья до мелкого хулиганства докатились! Позора бы нахлебались!
  Поразмыслили мы, поразмыслили, да и пошли по домам, сетуя, что вовремя не устроились работать на всё лето. А расставаясь, мы всё-таки продолжали громко, каждый раз, распевать парафраз из какой-то хулиганской дворовой песни:
  «И написали они всем патруля-а-ам»: – Спокойной ночи вам и нам! Спокойной ночи!»
  В десятом классе учились водить автомашину. Я самонадеянно считал, что умею уже это делать, так как научился водить автомашину ещё в «Орлёнке», да и комбайном самостоятельно управлял. Школе был передан старенький бортовой ГАЗ-51
и мы, сначала изучив на уроках теорию – устройство автомобиля и Правила дорожного движения с помощью и под руководством преподавателя Владимира Сайганова колесили на нашем «газончике» по Переволоцку и окрестностям, овладевая искусством вождения.
  Однажды, управляя автомашиной, я так прочно и основательно «засел» в вязкой грязи глубокой колеи в районе посёлка «нефтяников», что пришлось искать трактор, чтобы выбраться.
  Многие ребята из нашего класса успешно сдали экзамены по знанию ПДД и вождению, а по достижению 18 лет получили права. А я, провалившись на первом экзамене по Правилам, легкомысленно отказался сдавать повторно и получил
свои права будучи уже на пенсии в 2005  году, когда только и заимел свою собственную автомашину.
  Вспоминая о нашем выпуске 1972 года, я отметил в своём дневнике тогда же, что в первый год после выпуска в высшие учебные заведения из нашего класса поступили 12 человек. От численности всего класса это составило более 30%. Каждый третий!
  Обычным же числом поступивших в ВУЗы в первый год после окончания школы было от четырёх до шести человек.
  Наш «рекорд» почти повторили выпускники класса моего племянника Александра Михайловича Резепкина в 1997 году – в высшие учебные заведения поступили 10 человек, правда, это уже было несоветское время. А потом и вовсе стали поступать на других экзаменационных принципах.
  Владимир Чернов заверил меня как-то, что в последующие годы после окончания школы в учебные заведения высшего и среднетехнического образования всего окончили 25 наших одноклассников.
  После окончания высших учебных заведений успешно трудились в Переволоцке на различных должностях, в том числе и руководящих: Олег Абалихин, Михаил Алпеев, Анатолий Васькин, Александр Поздняков, Владимир Надёжкин. Отслужив в Вооружённых Силах страны главой администрации Переволоцка многие годы трудился Владимир Чернов. Посвятили себя педагогическому труду Татьяна Ольферт, ставшая
«Отличником народного образования», Владимир Рябов, Леонид Конокотин.
В структурах «Газпрома» трудился Александр Барынзин, в областных организациях работал Владимир Ермош.
  Подчёркивая лишь эти фамилии своих одноклассников, нисколько не хочу обидеть всех других моих сверстников и сверстниц – просто о многих из них мне ничего неизвестно! Простите – так уж сложилось! Однако, уверен, что все они –
достойные люди!
   Назвав избранные имена, я хотел лишь подчеркнуть высокий уровень образования, какой смогли и дали нам наши учителя и школа в целом.
  На снимке выпускного - наш прекрасный и неповторимый 10-й «А» 1972 года выпуска. Лучший 10-й «А» всех времён и народов! Мальчишек помню всех и каждого, а вот девчонок – только тех, с кем учился с первого класса…
Назову учителей запечатлённых на фото: по труду и автоделу – Владимир Сайганов,
немецкий язык – Иван Яковлевич Ольферт, первая учительница Евдокия
Андреевна Терехова, завуч – Волков, завуч – Мария Кирилловна Константинова, директор школы и преподаватель обществоведения – Илья Иванович
Борисов, заместитель директора по воспитательной работе и учитель
физики – Дмитрий Михайлович Вуколов, учительница истории – Ольга
Николаевна Златоустова, учитель по рисованию и черчению – Николая
Иванович Болотов.
   Василий Павлович Астанин сфотографировался среди нас и оказался между
мною и Лёней Конокотиным. Конечно, случайно, но всё равно приятно.
  Поклон Переволоцкой средней школе № 1, её замечательным учителям-педагогам до самой земли! Слава, почёт, уважение, любовь и вечная благодарная
память от всех поколений учеников школы!

  ФАМИЛИИ И ИМЕНА ТЕХ, КТО КОГДА-ЛИБО УЧИЛСЯ В НАШЕМ «А» КЛАССЕ В ПЕРИОД С 1 СЕНТЯБРЯ 1962 ГОДА ДО 26 ИЮНЯ 1972 ГОДА: Абалихин Олег, Аблязов Фарид, Акашев Михаил, Алпеев Михаил, Барсуков Фёдор, Барынзин Александр, Буркеев Галим, Бурлаков Владимир, Буянов Сергей, Бихтваева – имени не помню, Васькин Анатолий, Волкова Надежда, Власова Лидия, Величко Валентина, Гнездилов Николай, Головко Владимир, Дударь Лилия – моя двоюродная племянница, Ермош Владимир, Задерей Пётр, Зайцева Валентина, Иванова Ольга, Камаев Сергей, Козлов Иван, Конокотин Леонид, Корниенко Валерий, Курамшин Асхат, Лукашин Александр, Максютова Антонина, Мизюгина Любовь, Надёжкин Владимир, Ольферт Татьяна, Пиндык Владимир, Пинчук Сергей, Поздняков Александр, Попова Наталья– вторая, Попова Наталья – первая, Проскурина Анна, Пышкин Александр, Решетова Валентина, Русинова Екатерина, Рябов Владимир, Самойлова Валентина, Синельников Пётр, Соловьёв Геннадий, Таболина Татьяна, Туева Любовь, Тупаева Любовь, Фаткин Михаил, Чернов Владимир, Чернышёва Ирина, Шабалкина Ольга, Шабалкин Владимир, Широкова Надежда, Щетинина Надежда, Уразаев Александр.
 
  В разные годы проучились в нашем классе всего – 57 ребят
и девчат, все десять лет с первого по десятый класс – 19. 
  Когда вспоминаю школу, обязательно перед глазами возникает школьная лестница на второй этаж. Её ступеньки были сделаны из дубовых досок либо из лиственницы, крепких и надёжных, очень широких и очень толстых. Тем не менее, на каждой ступеньке лестницы, снизу до верху, справа и слева верхний угол среза доски был стёрт, заглажен и выщерблен аккуратной дорожкой-полуовалом тысячами и тысячами,
а может и миллионами подошв поднимавшихся и спускавшихся ежедневно по лестнице учеников и учителей за все годы существования нашей школы. Я эти две дорожки-полуовала приметил ещё в первом классе и в десятом они оставались, только стали рельефнее и глубже. Для меня, они стали вечным символом неустанного восхождения к своей мечте и цели, как в учёбе, так и во всей жизни.
  Сколько пришлось споткнуться по жизни о разные углы  и уголки, в какие-то упереться своим лбом, о какие-то больно удариться, иные удавалось обогнуть, но всё-таки всегда оставалась надежда и уверенность, что свою тропку, так же, как на
нашей школьной лестнице, пробить удастся непременно.
  Фото у стен родной школы после «последнего звонка» ПОМНИТСЯ. Хотя фотография не очень чёткая, и мы не всем классом. Кто-то ещё не вышел из школы, кто-то уже побежал на берег Самарки… Саша Поздняков остановил, выхватил нас на мгновение… Последний Звонок прозвучал, но впереди ещё экзамены.
Что-то нас ждёт впереди? Кто знает, чем нас всех и каждого
одарит либо огорчит жизнь?
  Люблю и вспоминаю вас всех, мои одноклассники!
  Парта школьная мне снится
  И задачника страница,
  Помню всех учителей до одного.
  И кричит о чем то звонко
  Конопатая девчонка
  Из безоблачного детства моего.

  КТО НАС ВЫВОДИТ В МАСТЕРА

  В название предыдущего очерка о школе и настоящего взяты слова из припева песни Александры Пахмутовой и Николая Добронравова о спортивных тренерах: «Да разве сердце позабудет/ Того, кто хочет нам добра,/ Того, кто нас выводит в люди,/ Кто нас выводит в мастера.
   О переволоцких тренерах захотелось рассказать именно вслед за воспоминаниями о школе и об учителях, действительно, выводивших нас в люди. Что не говори, а занятия спортом в школьные годы лично для меня имели очень большое значение во всей последующей жизни.
   А уникальность появления переволоцкого спортивного феномена в начале 60-тых годов прошлого века в том, что у истоков его, по существу, стоял один человек: спортсмен, тренер-энтузиаст, врач-хирург, человек необычайного обаяния, широкой
души и открытого сердца Алексей Герасимович Литвиненко.
   Он объявился сразу во всех этих ипостасях после окончания Оренбургского медицинского института, вернувшись  в родной посёлок для прохождения двухгодичной ординатуры – проще сказать – медицинской практики.
   Хочу заметить, что Алексей – один из пятерых детей большой семьи Литвиненко: четырёх братьев и сестры. Все они по жизни стали хирургами. Самый старший Григорий работал  хирургом в городской больнице Новотроицка.
  Алексей после работы в Переволоцке долгие годы много и успешно трудился в Оренбурге, прославился не только как высокопрофессиональный хирург, но и как наставник и преподаватель, защитил докторскую диссертацию. Алексей Герасимович на протяжении всей своей жизни и профессиональной деятельности всегда отзывался на малейшие просьбы земляков об оказании им медицинской помощи в любых больницах областного центра.
  Анатолий – сменил Алексея как в переволоцкой больнице, так и на тренерской работе, затем тоже уехал работать в Оренбург.
  Виктор – хирург первой городской больницы Оренбурга, самая младшая из детей Литвиненко – сестра Полина также работала хирургом.
   К сожалению, ничего не знаю о родителях замечательного семейства. Семья Литвиненко жила в Переволоцке в доме, стоявшем в начале улицы Советской у брода и моста на берегу Самары. Со стороны реки у самого забора огорода семьи Литвиненко росли огромные осокори. Их могучие корни вымывались рекой из береговой глины и песка во время весенних паводков, но они стойко и хватко держались за берег, защищая и берег,и плетень огорода, неся над собой раскидистые, роскошные,
густые кроны.
   На эти корни мы – мальчишки усаживались, как на скамейки, дожидаясь на вечернем закате пригона с засамарских лугов с выпаса наших коров. Корни – могучие, узловатые, надёжные и цепкие мне всегда вспоминаются и символически олицетворяют основателя спортивной секции классической борьбы в Переволоцке
Алексея Герасимовича Литвиненко.
   К началу 60-тых годов в Переволоцке, в результате послевоенного взрыва рождаемости, накопилась избыточная энергия в подростковой и молодёжной среде. Выросло энергичное послевоенное поколение молодёжи, а занять его было нечем
и некому, кроме школы да милиции, которым приходилось в первую очередь реагировать на выходки, поступки и поведение мальчишек, которым требовалось реализовать себя хоть в чём-то, причём независимо от того: хорошее это дело, либо
плохое. Неуправляемая пассионарность била в них ключом.
   Именно в это время появился в Переволоцке человек, который взял на себя инициативу направить эту бушующую подростковую стихию в организованное русло.     Являясь спортсменом-разрядником по классической борьбе, Алексей Герасимович организовал сначала секцию борьбы, а потом, что удивительно само по себе, и танцевальный кружок в районном Доме культуры.
   Надо особо подчеркнуть, что его всецело поддержали руководители района, райкомы партии и комсомола, райисполком, руководитель добровольного спортивного общества «Урожай» начала 60-тых Алексей Николаевич Мишин.
   Нашлись свободные пространства в РДК, а следом стали использоваться вестибюли средней и «железнодорожной» школы. Для занятий был закуплен спортивный инвентарь:
борцовские маты, кроссовки, обувь и майки-«борцовки».
   Алексей Герасимович отбирал в секции ребят не только по физическим данным, но и требовал от них «бездвоечных» занятий в школе, исключения хулиганских поступков как в школе, так и общественных местах. После нескольких месяцев занятий были организованы показательные выступления в вестибюле средней школы, на сцене РДК.
   Фамилии первых спортсменов-борцов буквально «загремели» в посёлке: Пермяков, Гнездилов, Петин, Величков, Поздняков, Матвиенко, Третьяков, Шевяхов, Шевцов.
    После показательных выступлений в селах района борцовские секции появились и в некоторых из них.
    Наблюдалась ещё такая картина. Поскольку семьи тогда были большими, спортивные секции беспрерывно пополнялись молодыми ребятами. Старших братьев, призывавшихся в Советскую Армию, заменяли младшие.
    Стала отмечаться ещё одна важная тенденция. Уменьшилось число правонарушений и хулиганств, что совершались тогда подростками и молодёжью в нашем Переволоцке.
    Осенью 1963  года, когда наш класс стал заниматься в «железнодорожной» школе я лично увидел этот энтузиазм ребят и массовость занятий борьбой в Переволоцке. Матами – спортивными матрацами был устелен весь пол вестибюля школы и на каждом его квадрате ребята по командам Алексея Герасимовича выполняли различные упражнения разминки, оттачивали приёмы борьбы и это было настолько захватывающе, что я тоже решил заняться борьбой. Долго не решался,даже уговорил пойти записываться вместе со мной кого-то из одноклассников.Правда, походил на тренировки по борьбе всего лишь несколько раз. Быстро понял, что это не моё.
    Со сменившим Алексея на тренерском посту Анатолием я познакомился только как с хирургом. В прижелезнодорожной лесопосадке наелся черёмухи! Поначалу ел без косточек, а потом стало лень их выплёвывать, просто разжёвывал и глотал мякоть вместе с ними.
   На другой день проснулся с острой болью в животе, еле встал. А наше семейство собиралось на прополку картошки. Петро, вспомнив, что я как-то уже ссылался на боль в животе, чтобы улизнуть играть в футбол на приз «Кожаный мяч», не поверил мне. Надавил слегка на мой живот, а я чуть ли не заорал в голос. Меня, оставили дома до вечера отлёживаться.
   Вернувшись, обнаружили, что мне лучше не стало. Вызвали скорую. Приехавшая медсестра, пощупав мой живот, определила, что это острый аппендицит – надо в больницу, а там уж дежурный врач будет решать, что со мной делать. Медсестра помогла мне зайти в больницу. Я мог идти, только скрючившись, в три погибели. Уже на входе она крикнула санитарке, чтобы та позвала Анатолия Герасимовича для
осмотра. Санитарка подошла к нам и стала ей на ухо нашептывать так, что даже я услышал.
   Поскольку сложных больных нет, Анатолий Герасимович, ушёл на танцы. Медсестра завела меня в палату, уложила на кровать и заверила, что сейчас пошлёт за хирургом водителя скорой, чтобы я не волновался особо.
  Не знаю, сколько я ждал, но мне показалось, вечность.  Анатолий Герасимович прибыл весёлый и оптимистичный.
   Осматривая, подбодрил:
   – Я думал, что тут у меня какой-нибудь хлюпик попался, а тут такой герой! Спортом занимаешься?
   – Занимаюсь…Боксом…
   – Ну! Я же говорю – боец! Удары в живот держать умеешь! А терпеть можешь?
   – Могу… А сколько надо?
   – До утра!
   Куда мне было деваться – согласился.
    Медсестре Анатолий Герасимович сказал: – Что мы сейчас будем людей, на ночь глядя, булгачить! Температуры у него нет, до утра выдержит. Он вон – какой герой! Подушку мне принесите, я с ним на соседней койке подежурю, температуру буду контролировать.
   Ночь я провёл в полу бредовом состоянии. Когда не выдерживал и стонал в голос, чувствовал, как Анатолий Герасимович встаёт и проверяет, нет ли у меня температуры, прикасаясь ладонью к моему лбу.
   Утра едва дождался, но Анатолий Герасимович сменился с дежурства, а операцию мне сделала женщина-хирург, кто она была, теперь и не помню.
   Таковы мои воспоминания о братьях Литвиненко, сыгравших выдающуюся роль в становлении и развитии классической да и вольной борьбы в Переволоцке и спорта вообще.
   С появлением борцовских секций Виктор Иванович Третьяков, вернувшийся в Переволоцк после службы в Армии, организовал секцию бокса. К нему
сразу же записался мой брат Виктор и занимался боксом с перерывом на время службы в Армии до 1970 года, пока неудачно побоксировался в показательных выступлениях с чемпионом СССР среди молодёжи, мастером спорта Дмитрием Калмыковым.
   Виктор всегда убеждал меня заняться боксом, чтобы, если понадобиться вдруг, защитить себя. Долго отнекивался, но в шестом классе, всё же решил записаться в секцию бокса. Виктор Иванович к тому времени стал первым секретарём райкома комсомола, приходил тренировать реже, поручив постоянно вести у нас тренировки Владимиру Васильевичу Коннову.
   Ребята были разных возрастов. Примерно, одногодки со мной занимались в секции Анатолий Васькин, Геннадий
Бажанов, Виктор Калашников, Сергей Хабаров. Были ребята чуть постарше: Маликов, Костенко, Иван Лагаев, особенно мне нравился и восхищал Валерий Афонин. Ни одного боя не проигрывал.
   Владимир Васильевич был очень строгим и требовательным тренером. Однажды двое ребят-боксёров использовали боксёрские навыки для демонстрации своих личных амбиций. Придрались к приезжему пареньку на железнодорожном вокзале и побили его.    На их беду в это время на вокзале оказался Владимир Васильевич. Одного своего ученика поучил правилам спортивной чести, врезав чувствительно под дых, а второй взмолился о пощаде. Поначалу выгнал их из секции, затем вызвал, как комсомольцев, в райком к Виктору Ивановичу и они вдвоём основательно и сурово «пропесочили» потерявших берега и дисциплину молодых боксёров.
   Первое большое соревнование, в котором я участвовал, был чемпионат областного Совета ДСО «Урожай» 1969 года, проходивший в новом спортзале Переволоцкой средней школы. Наша команда, конечно же, победила почти в половине весовых категорий.    Более-менее с нами могла конкурировать только команда боксёров из Новоорска. Почётными гостями первенства был чемпион СССР среди молодёжи мастер спорта Дмитрий Калмыков и будущий чемпион Европы Владимир Чернышёв.
   Весной 70-того года наша переволоцкая команда ездила
на областные соревнования, но в сборную ДСО «Урожай» от Переволоцка после отборочных соревнований попали только я и Сергей Хабаров. Мне пришлось «гонять вес», чтобы остаться в своей весовой категории. Но я так старался, что за
два дня согнал целых пять килограммов и «пролетел» свою весовую категорию ещё ниже.
   В результате голодания, «сидения» два дня на одном стакане сметаны за завтраком, в обед и ужин, потения в парной я оказался выжатым, как лимон, и проиграл свой первый же бой, так как на вторую его половину попросту не хватило сил.
   Разозлился на себя и после возвращения вместе с Геннадием Бажановым стал усиленно тренироваться. Вдвоём оставались после основных занятий и работали, так что майку иногда приходилось выжимать от пота. В конце тренировки обязательно боксировались с Геннадием по-настоящему, не жалея, колотили друг друга. Владимир Васильевич ставил нас в пример всем остальным.
   Через месяц интенсивных тренировок я вдруг стал панически боятся, что Гена ударит меня по лицу. Натуральный страх охватывал, дошло до того, что он во время боя раздражался и кричал: «Чего ты от меня бегаешь, как заяц?»
   Не понимая, что со мной происходит, стал пропускать тренировки. А так как одновременно занимался в секции настольного тенниса, то и переключился только на него.
    Лет десять спустя, попалась на глаза для чтения книга воспоминаний легендарного, дважды олимпийского чемпиона по боксу Бориса Лагутина. В книге он описывал случавшиеся с ним приступы непонятного панического страха и боязни, что его ударят по лицу. Тренер заметил состояние Бориса Лагутина и пояснил, что произошла физическая и психоэмоциональная перетренировка. Категорически запретил ему на целый год заниматься боксом, чтобы даже перчаток боксёрских не видел и не смотрел соревнования по боксу. Только тогда я объяснил себе самому свои юношеские
непонятные страхи и боязнь. А занимаясь боксом, да и потом ещё очень долго, стеснялся говорить с кем-либо о них. Знал бы раньше о таком явлении в боксе, через год вернулся бы и, возможно, что-то толковое из меня могло получиться.    Дмитрий Калмыков после соревнований в 1969 году уверял моего брата Петра Егоровича, а тот передал мне, что у меня очень хорошие данные для занятий боксом: на ногах умело передвигаюсь, прекрасная реакция и хлёсткий удар, отличное чувство
дистанции. Я и тренировался потом так интенсивно и целеустремлённо, помня об оценке Калмыкова.
   А в теннисе у меня всё развивалось успешно. С Геннадием Резепкиным мы возглавляли районную команду ДСО «Урожай» и чаще всего побеждали на соревнованиях. Сначала нас тренировал Мишин Алексей Николаевич, а после возвраще-ния из Армии, стал тренировать Анатолий Николаев. В районных соревнованиях несколько раз участвовал его старший брат Юрий Севастьянович Николаев, который работал тогда заместителем председателя райисполкома, позже он был и председателем, а потом уехал в Северный район первым секретарём райкома партии. Он и на наши тренировки часто приходил поиграть. Уровень игры у него был довольно приличный, хотя ему было уже тогда лет под сорок.
   С Анатолием мы стали друзьями. Во всяком случае, мы так уверенно с Геннадием считали. Иногда допоздна засиживались у него дома, а то тренировались в спортзале чуть ли до полуночи. Он замечательно играл и пел под гитару. Анатолий был у нас с Геннадием на наших 17-летних днях рождения. В зиму 1971–72 года в спортзале вышло из строя водяное отопление, температура понижалась в помещении иногда до
отрицательных показателей, однако, мы с Геной продолжали фанатично тренироваться.
   Что интересно! С Геннадием мы выступали не только за команду Переволоцка, но ещё и раза два за команду переволоцких нефтяников. Так же побеждали. «Нефтяниками» нас сделал Александр Саньков – организатор физкультурной
работы в профсоюзном коллективе нефтяников. Нам даже выписывали удостоверения разнорабочих-вахтовиков, либо подбирали по фото похожих на нас помощников бурильщика. А потом мы в шутку именовали друг друга помбурами.
   А как роскошно нас обеспечивали во время этих соревнований! Профком нефтяников был побогаче ДСО «Урожай». Мы жили в гостинице «Оренбург» – тогда самой фешенебельной гостиницы областного центра! В номерах люкс! Питались в ресторане, Саньков разрешал нам заказывать себе любые блюда на выбор. Мы с Геной и отрывались!
   Саньков не только организовывал спортивные соревнования среди нефтяников, но и сам был отличным спортсменом и выступал в соревнованиях по гиревому спорту. Насколько я помню, на районных соревнованиях его никто не побеждал.
   Однажды рассказал нам, как спорт спас ему жизнь. Молодым схватил крупозное воспаление лёгких и, чтобы спасти его, одно лёгкое врачи отсекли. Выписали из больницы в совершенно немощном состоянии, он собрался, уж было, умирать, но потом решил потихоньку бегать и разбегался до того, что начал кроссы по несколько километров делать.Во время школьного новогоднего вечера в десятом классе
у новогодней ёлки Михаил Иванович Третьяков мне и Геннадию вручил удостоверения (зачётные книжки) о присвоении первого спортивного разряда по настольному теннису.
   Последний раз за команду Переволоцка вместе с Геннадием я выступал в конце марта 1972 года в г. Абдулино. Занял первое место и должен был через недели две-три ехать на зональные соревнования первенства России. За сроками особо пристально не следил, занят был учёбой в школе и подготовкой к отчётно-выборному комсомольскому собранию по сложению с себя секретарских обязанностей. Участвовать в соревнованиях очень хотел и надеялся на то, что победив, мог бы выполнить норматив кандидата в мастера спорта, что пригодилось бы при поступлении в университет и в моём дальнейшем спортивном росте. В Куйбышеве тогда была сильная теннисная школа.
   Когда встревоженный отсутствием вызова, сам позвонил в областной Совет ДСО «Урожай», оказалось, что зональные соревнования уже прошли и в них участвовал вместо меня Виктор Купчик. Анатолий Севастьянович, которого я считал
своим другом, согласовав с Петром Егоровичем – председателем районного совета ДСО «Урожай» – моим братом, подставили мне такую славную «козу»! Они, видите ли, решили, что полезнее для команды направить  на соревнования набираться опыта юного Витю – как самого перспективного. Я–то поступаю в университет, ухожу из команды – «отрезанный ломоть», а Вите ещё играть и играть – он в шестом
классе тогда учился. Паренёк он был, действительно, способный, вскоре стал перворазрядником, потом и кандидатом в мастера спорта. Уходя из команды, я ему свою подломанную гитару подарил, на которой сам, так и не выучился толком играть.
   Конечно, какое-то время я пообижался, но потом смирился. Но как они были уверены, что я поступлю в университет! Только это смягчило мой праведный гнев! Решил, что, действительно, для будущего теннисной команды Переволоцка так было необходимее.
   А Анатолий Севастьянович оказался тренером выдающимся, без преувеличения. Под его крылом выросла, по-настоящему, целая плеяда кандидатов в мастера и мастеров спорта. Команда переволокчан долгие годы была первой в области.
    Став главным тренером профессиональной теннисной команды «Оренбургнефть», переехал в Сорочинск. Его команда стала неоднократным чемпионом и обладателем Кубка России, участвовала в клубных чемпионатах мира и международных турнирах. Получил высокое звание «Заслуженный тренер РФ». Последний раз видел его около 2006  года летом, когда со своими спортсменами он приезжал в Самару на соревнования. Позвонил мне на работу, и мы, накоротке, посидели с ним в кафе на знаменитой самарской набережной, выпили по кружечке жигулёвского пива, вспоминая о наших былых спортивных подвигах.
   К сожалению, он рано ушёл из жизни, похоронен на новом «дальнем» кладбище Переволоцка. Всегда по приезду навещаю его могилу, кланяюсь и поминаю добрым словом. Был талантливейшим спортивным организатором, высокопрофессиональным тренером и ярким неординарным человеком.
    Последней спортивной командой, с которой я защищал  спортивную честь Переволоцка, была сборная команда района по ручному мячу. Нашу команду на областном первенстве возглавлял председатель комитета по физкультуре и спорту
района Коровицкий Анатолий Фёдорович, который играл в ручной мяч великолепно!    Коренастый, широкоплечий и мощный он был нашим капитаном. Я только что окончил десять классов, был, конечно, худосочным, а пришлось играть со взрослыми мужиками. Ручной мяч – довольно силовой вид спорта. Поберегая меня, Анатолий Фёдорович определил для меня особую роль, не ввязываться в силовую борьбу, но как только мяч оказывался у нашей команды, его отправляли мне в отрыв, вперёд, а я
шустро убегал с ним от неповоротливых взрослых мужиков и забрасывал мяч в ворота противника. Высокого места мы тогда не заняли, но это и было, по-моему, в первый раз, когда переволоцкая команда по ручному мячу участвовала в областных соревнованиях.


   О КАЗАЧЕСТВЕ

   Когда читал материалы и сведения об истории Оренбуржья и родного Переволоцка, тема казачества, так или иначе, начиная с 16-го века, фактически, постоянно присутствовала в любой описываемый период.
   Вместе с тем, в советское время история оренбургского казачества находила, как мне кажется, ограниченное освещение. Больше из-за предубеждения, что оренбургские казаки весьма дерзко и кроваво «отличились» дутовским мятежом, вследствие чего их действия не заслуживают должного внимания и не могут иметь положительного освещения.
    Если быть объективными, феномен казачества во все времена и во всех местах их проживания отличался не только особенностями и своеобразием жизнедеятельности, но и особыми качествами характера казаков, такими как свободолюбие, своенравие, воинственность, в то же время, верностью ценностям и традициям православия и российского государства. Последнее и предопределяло поддержку со стороны государства казачьих военных поселений и территорий, в целях защиты своих рубежей и границ.
   По большому счёту, именно казаки были теми первопроходцами, благодаря которым, во многом Россия прирастала новыми территориями в направлении Сибири и Дальнего Востока, Кавказа и Причерноморья, конечно Оренбуржья и Средней Азии.
    К 1914  году казачество составляло значительную долю, как в целом населения Российской империи, так и именно воинского сословия, в частности. В России к этому времен существовало 11 казачьих войск общей численностью 4,5 млн.
человек. Самое крупное было Всевеликое Войско Донское численностью 1,5 млн. человек.
   По тем временам, да и в настоящее время, считалась бы – огромной военной силой!
   Вместе с тем, российское государство со времени появления вольного казачества всегда имело ввиду, что в критические моменты, казаки могут отличиться всплеском непокорности, покушением на сложившиеся порядки и на властные полномочия самого государства.
   Восстания казачества повторялись в России относительно последних четырех веков с заметным постоянством, мощно и кроваво. Вот только самые крупные.
   1606–1607 гг. – восстание Ивана Болотникова в период Смутного времени, в котором участвовали северские казаки, терские, волжские, запорожские.
   В 1614  году, завершающем Смутное время, на острове Медвежьем в русле реки Яика (Урала), что существовал тогда, примерно, в 400-тах км. от побережья Каспия скрывалась бывшая царица Марина Мнишек – жена Лжедмитрия Первого и Второго. Её опекал со своим отрядом казаков донской атаман Иван Заруцкий, не дававший до последнего присягу вновь збранному на престол Михаилу Романову и надеявшийся
посадить на престол вместо него малолетнего сына Марины Мнишек – Ивана, которого Земский Собор 1613  года, действительно и всерьёз, рассматривал, как кандидата на царский престол. Летом 1614 года Марию Мнишек вместе с сыном под стражей отправили в Москву, где уже правил 17-летний Михаил Федорович – первый царь из рода Романовых, казнивший трехлетнего мальчика через публичное повешение – факт,
вопиющий во всей истории России. Самого Ивана Зуруцкого казнили не менее жестоким способом, посадив на кол.
    Следующее мощное восстание донского и волжского казачества случилось в 1670–1671 гг. под предводительством народного героя, человека необычайной и яркой личной судьбы донского казака Степана Тимофеевича Разина.
    Довольно серьёзным был казачий бунт донских казаков 1707–1708 гг. под руководством Кондрата Булавина в период царствования Петра 1 во время Северной войны со Швецией.
     Крупнейшее за всю историю России народное восстание Емельяна Пугачева 1773–1775 гг., инициированного вновь казачеством, теперь яицким, которое буквально потрясло устои России, и было подавлено с большим трудом, жестоко и безжалостно.
    Наиболее суровые и массовые репрессии против казачества случились и были проведены именно Екатериной Великой после восстания Емельяна Пугачева. Кроме тысяч казней и расправ над участниками восстания Указом Екатерины  ликвидировано Запорожское казачье войско, а самих казаков переселили на Кубань, из-за чего теперь лихие украинские историки готовы объявить Кубань вотчиной Украйны.
   Перестало существовать Волжское казачество, река Яик, как известно, стала Уралом. Яицкое казачье войско переименовано в Уральское с отменой привилегий при выборе атамана.
    В отношении казачьего сословия Оренбуржья с самого начала освоения территорий Заволжья по рекам Самара, Яика-Урала, территорий Южного Урала, части Зауралья, северо-западных территорий нынешнего Казахстана и вплоть до новейшего времени оценка должна, несомненно, быть положительной.
   Оренбургские казаки сыграли значительную роль в обеспечении защиты переселенцев, в безопасном развитии края в период освоения земель Оренбуржья. Они приняли самое непосредственное участие в присоединении к России территорий Средней Азии.
   Казачьи части Оренбургской губернии, а потом и области приняли участие во всех войнах и военных кампаниях по защите суверенитета и независимости имперской и советской России.
    Штат Оренбургского казачьего войска был утверждён Военной коллегией правительства России 15 мая 1755 года. Прошение об утверждении штата было представлено губернатором И.И. Неплюевым в Военную Коллегию ещё в мае 1748 года, с этого же времени в городе располагался и штаб Оренбургского казачьего войска. Однако полагаю, именно официальную дату утверждения штата и можно считать днём
рождения Оренбургского казачества.
    В данном случае важно подчеркнуть, что произошло тем
самым фактическое административно-управленческое разделение Уральского(Яицкого) казачьего войска и Оренбургского. Уральское казачество (Яицкое) в целом явно обозначилось и определилось ещё с 17 века.
   Территориально уральское казачество располагалось на приречной части среднего и нижнего Урала. Его состав был более моноэтничен, то есть среди уральского казачества русских было больше, относительно общего их количества и оно
было преимущественно старообрядческим. Основой хозяйственной жизни уральского казачества являлось речное рыболовство со своими особенными правилами и устоями.
    Оренбургское казачество располагалось на огромных не только приречных территориях Яика и Самары, но и в степных районах, где обитало многонациональное население не только православного вероисповедания, а также ислама и буддизма. Основу его хозяйственно-экономической жизни составляли земледелие, скотоводство и рыболовство.
    В состав Оренбургского войска по штату первоначально вошли Исетский (территория нынешней Челябинской области) нерегулярный корпус; казаки из крепостей по верхнему и части среднего течения Яика, реке Самаре; казаки Ставропольского края (территория к северо-востоку и востоку от
современного Тольятти) и Уфимской провинции.
    Оренбургское казачье войско на момент утверждения штата насчитывало всего 4493 служивых казака. Из них местных 2250 человек, переселенцев из районов центральной России 849 человек и значительное число городовых и станичных
казаков, переведенных с Белгородской, Сибирской, Корсунской, Царицынской линий. Только около трети войска составили православные или принявшие православие инородцы.
   Боевой путь оренбургского казачества начался с подавления волнений и подчинения мещеряков, тептярей, бобылей, башкир, калмыков, то есть этносов и народностей, живших на территории войска, которые впоследствии были причислены
к казачьему сословию и своей верой, и правдой всегда служили России.
    В 1788–1790 гг. сотня оренбургских казаков участвовала в русско-шведской войне, два полка направлялись на войну с наполеоновской Францией в 1807 году, а после её окончания они были перенаправлены в Молдавию для войны с Турцией.
     В войне с Наполеоном в 1812–14 годах оренбуржцы воевали в казачьем корпусе атаман Платова, причём это были уже представители всего многонационального Оренбургского ткрая: русские, башкиры, татары, калмыки, мордва, чуваши,
казахи.
     В 1877–78 гг. участвовали в освобождении Болгарии.
     Свыше 20 тысяч оренбуржцев воевали в русско-японской войне, среди которых было более 5 тысяч казаков.
     В ходе Первой мировой войны Оренбургский край выставил 18 конных полков, 47 сотен, 9 артиллерийских батарей. Было мобилизовано 40 тысяч казаков.
     Вместе с тем, объективно надо отметить, что, начиная со второй половины 19-го века, особенно, именно казаки были опорой государственной власти в подавлении народных волнений и восстаний.
      При этом в Гражданскую казаки-оренбуржцы воевали не только у Дутова, воевали и в составе Чапаевской дивизии, Первой конной армии Буденного.
      Добровольческий кавалерийский корпус оренбургских
казаков в сентябре 1920 года громил части Врангеля в Крыму.
      Однако, в советское время до середины 30-тых годов никаких отдельных казачьих подразделений в Красной Армии не было. По существу был разрушен и сам уклад казачьих поселений, превратившихся в колхозы в очень короткое время и часто насильственными методами, что создавало в среде казачества недовольство и напряжение.
      Вместе с тем, Иосиф Виссарионович Сталин понимал, что в надвигающемся противостоянии с Германией, иметь в стране некоторую долю населения, находящуюся в неопределенном статусе, опасно. Кроме того, он понимал, что внутренняя
оппозиция в стране: троцкизм, различные другие внутрипартийные группы имели своей целью реально сместить его и изменить пути развития страны, в том числе и путём военного переворота. А он прекрасно знал, что именно казачество, по существу, до последнего защищало царя Николая Романова, поэтому вполне возможно, что он рассчитывал в будущих схватках опереться и на казаков в том числе, вернув им право быть самими собой.
      В начале февраля 1936 года в газете ЦК ВКП(б) «Правда» – главном информационном органе страны появляется редакционная статья «Советские казаки». Газета писала: «Основная и подавляющая масса казачества сжилась и сроднилась
с колхозным строем, сжилась и сроднилась с советской властью, покончив с проклятым прошлым, когда казачьи районы, особенно Дон и Кубань были оплотом контрреволюции и гнездом антисоветского мятежа и саботажа. Казачество стало советским не только по государственной принадлежности, но и по духу, по устремлениям, по преданности советской власти и колхозному строительству».
     20 апреля 1936 года ЦИК СССР отменил существовавшие для казаков ограничения по воинской службе. Кавалерийским корпусам и дивизиям стали присваиваться названия – казачьи. Вновь вводились отличительное казачье обмундирование: папахи, кубанки, шаровары с лампасами, бурки и т.д.
   Казачьи традиции стали вновь культивироваться в повседневной жизни. Вышли художественные фильмы, посвящённые казакам, подчёркивающие их патриотизм и героизм в защите Отечества. Вновь зазвучали казачьи песни, на Дону и Кубани
возродились казачьи хоры.
    Всё это в целом, сыграло значительную роль в сплочении советского общества. Сами казаки встретили эти изменения с великой радостью и удовлетворением.
     В годы Великой Отечественной войны на территории
нашей Чкаловской (Оренбургской) области были сформированы две кавалерийские дивизии, укомплектованные в основном из казаков. Обе приняли участие в битве за Москву.
     Подробно и детально освещать историю казачества у меня не получилось, поскольку это требует отдельного исследования и работы в архивах, но захотелось обозначить здесь свою личную симпатию, а также весьма иллюзорную и косвенную
сопричастность к казачьему сословию.
     Началось это с детства, когда родители и друзья частенько на любые полученные мной жгучие огорчения, на появившиеся в моих глазах слёзы от боли, обиды, советовали частенько: «Терпи, казак, атаманом будешь!» И я старался терпеть! Казак ведь!
    В детстве я много читал художественной исторической литературы, видел много исторических советских фильмов, в которых казаки изображались почти всегда в героико-патриотическом ореоле.
     Началась эта симпатия к красным казакам и с того самого рассказа моего отца о налете дутовцев на Ольшанку в далёком 1918 году, о раненном ими и арестованном дяде отца Алексее Варфоломеевиче – казачьем вахмистре, отказавшемся поступить на службу к Дутову, сбежавшем с гауптвахты к красным и воевавшим за Советскую власть.
    Мне этот факт, рассказанный отцом, запал в память, но когда отец был ещё жив, я так и не удосужился, к сожалению, узнать у него фамилию дяди, и то, каким образом, он получил звание казачьего вахмистра, ведь Ольшанка не была казачьей
станицей. Потом уже сам пришёл к выводу, что он, воюя на фронтах Первой мировой, мог вполне заслужить это звание,т попав воевать в казачьи части. Неизвестна мне, к сожалению, и дальнейшая его жизнь и судьба.
    Ещё одно личное эмоциональное воспоминание о казачестве.
Обязательным смысловым девизом, почти ритуалом и необходимой потребностью всех наших встреч с Геннадием Петровичем Резепкиным – другом детства и названным
братом было совместное обязательное исполнение нами песни «Казаки в Берлине». Геннадий Петрович очень любил этут песню.
     Таким образом, исторический образ казака, по большому счёту, в моём личном восприятии всегда имел комплементарный характер, положительный смысл, несмотря на некоторые негативные исторические события и факты. Мне хотелось быть сопричастным казачьему званию, а поскольку у меня через отца был прямой родственник – казак, то и я стал считать себя в личном эмоциональном восприятии, хотя, конечно, косвенно, оренбургским казаком.
    Как известно, в советских свидетельствах о рождении, паспортах, комсомольских, партийных, военных билетах граждан обязательно обозначалась национальность. Поскольку мои родители по паспорту были украинцы, то и я при
рождении был приписан к украинцам.
     Однако, с четырнадцати лет, как раз при вступлении в комсомол, я вдруг задумался, а с чего это я украинец? Родился в России, языка украинского не знаю, никаких особенностей украинского быта в родительском доме не было, ничем от
русских не отличаюсь… Близкие родственники тоже украинским языком не владели, некоторые лишь слегка «гэкали» и «шокали».
    В детстве на гулянках в Ольшанке слушал украинские песни, отец, любивший петь, знал одну-две песни на украинском. Особенно в детстве мне нравились, да и сейчас люблю напевные украинские песни, а в советское время они довольно часто исполнялись по радио и телевидению украинскими артистами.
    Очень гордился известными однофамильцами. Правда, в юности считал, что фамилия моя довольно редкая в России. Кроме нескольких московских актрис: Нины Корниенко в театре Сатиры и Нелли Корниенко в Малом театре; да ещё первого заместителя у легендарного министра иностранных дел СССР А.А. Громыко – Корниенко Георгия Марковича и назвать известных «корниенок» было нельзя.
    Однако, я напрасно думал, что нас мало. Оказалось, например, что по данным паспортно-визовой службы только в Самарской области, где я живу сейчас, числится около полутысячи «корниенок» – так что и в России эта фамилия не уникальна. Есть даже космонавт Корниенко Михаил Борисович, родившийся в 1960 году в г. Сызрани Самарской области.
    Будучи уже студентом, в 1974  году по турпутёвке вместе с сестрой Лидой побывал в Киеве. За десять дней нас туристов провезли и показали все достопримечательности украинской  столицы. Я был в полном восхищении и восторге, пришёл к выводу, что Киев – абсолютно, очень русский город, действительно «матерь городов русских», а по внешнему облику даже «руссее», чем, например, Ленинград, в котором я побывал на следующий год.
    В 1977 году я вновь оказался на Украине в городе Ильичёвске – это, по существу, город-порт рядом с Одессой. В Ильичёвске жил мой дядя Пётр Кириллович Артюхов – брат моей мамы.
    В первое же лето после окончания университета я, отец, сестра Лида с сыном Сашей, сестра Валя с мужем Михаилом и дочерью Анжеликой, с женой брата Петра Раей нагрянули к Петру Кирилловичу в гости.
     Около недели мы провели в страшной тесноте, но я лично жил ощущением какого-то небывалого острого южного счастья. Почти каждый день ездил в Одессу и бродил по Дерибасовской, Потемкинской лестнице, Привозу, Морскому музею…
Я знал, что Одессу основала Екатерина Великая, что в ней бывал Александр Сергеевич Пушкин, знал о городе по рассказам Бабеля, Куприна, воспоминаниям Паустовского, знал об истории обороны во время Великой Отечественной войны, по
знаменитым песням Леонида Утесова: «Есть город, который я вижу во сне…», «Ты ж одессит, Мишка, а это значит…» – город, вызывавший у меня тогда ностальгические и почти восторженные чувства, связанные с детскими романтическими мечтами о морских странствиях и путешествиях. О возможных встречах с известными людьми, взволновавшими моё воображение при чтении книг.
   В Одесской киностудии были сняты великолепные фильмы, которые были мною очень любимы. Так вот, и в этот раз я не почувствовал абсолютно, что нахожусь не в России. Однако, в поезде по пути в Одессу запомнился конфликт из-за проездного билета, который утерял старичок, ехавший в соседнем купе плацкартного вагона.      Когда мы следовали ещё по территории России, пришли ревизоры-контролёры для проверки. Старичок не смог найти билет, который уже показывал при входе в вагон проводнице,  подтвердившей это.
    Пожилому пассажиру с медалью-знаком участника Великой Отечественной войны на лацкане пиджака, контролёры поверили и оставили в покое, даже не оштрафовав.
    А уже на территории Украины местные контролёры долго и упорно, буквально измывались, грозя высадить его из вагона, пока не возмутились другие пассажиры, подтвердившие, что видели билет у старичка и что совсем недавно контролёры российские разрешили ему продолжать путешествие. На эти возмущения проводница-украинка вдруг выдала высокомерно: «А здесь вам не Россия, здесь Украина!»
Кто-то в ответ вспылил: «А что, у вас не советская власть?» Контролёры, поняв, что может возникнуть скандал, чуть ли на национально-политической почве, поспешили оставить старичка в покое.
      В армию на срочную службу я призывался уже после восьми месяцев работы в школе в апреле 1978 года. В моем взводе из четырех сержантов – командиров отделений трое были украинцами.
      Миша Косинец и Дима Жирик были с Западной Украины. Шутя, спрашивал их, а не припрятывают ли их деды-бандеровцы где-либо на горыще–чердаке шмайсеры? Они отшучивались и отнекивались. В принципе, деревенские скромные ребята, отличные службисты.
    А вот Коля Махниборода был с Донбасса. Парень среднюю школу окончил. Хвалился хорошими оценками, язык подвешен – будь здоров! Я–то вот считал его почти что русским. Но он любил подчеркнуть своё украинство.
    Всё с усмешечкой, не стесняясь, хвалился, что на Украине и природа у них богаче и красивее, и города чище, и народ дисциплинированный и трудолюбивый, а вот русские – лентяи и пьяницы, дороги у нас разбиты, заборы у домов кривые,
сами дома неказистые! Украина – вообще всю Россию кормит!
   После таких характеристик России и русских я откровенно «заводился» и вовсе переставал ощущать себя человеком, как-либо боком причастным к украинцам.
     Историческое образование позволяло опровергать все его доводы с цифрами и фактами. После войны вся страна восстанавливала Украину. Экономическое развитие Украины все годы Советской власти осуществлялось на дотационной основе, то есть в её развитие всегда направлялись дополнительные финансы из общесоюзного бюджета, которые шли, как правило, на строительство крупных предприятий, электростанций,
развитие науки, образования, транспортной инфраструктуры.А кто был основным пополнителем бюджета Союза?
   РСФСР – Россия! В отдельные годы к России присоединялась
особо трудолюбивая Белоруссия либо Азербайджан, на территории которого добывалась нефть, шедшая на экспорт.
     То есть, в действительности выходило, что это Россия Украину всё время «подкармливала», не говоря уж о том, что климат, само географическое южное положение и черноземы были более выгодными условиями не только для жизни вообще, но, особенно, для развития сельского хозяйства на Украине. Однако, Махниборода на объективные факты против его фальшивых доводов реагировал своим упрямством и только подсмеивался.
      В конце концов, я полусерьёзно заявил: «Как же я вас хохлов ненавижу за хвастливость!» На что он округлил глаза и удивился почти с негодованием:
     «Как ты можешь такое говорить,  ты же сам хохол!» И вот тут я его
добил: – Запомни! Я не хохол! Я – оренбургский казак!
    – Так это ж не национальность, – попытался он меня смутить.
    – Да, не национальность, но оренбургские казаки – какой бы национальности не были – всегда за Россию стояли, воевали за неё, служили ей!
      Именно во время службы в армии я внутренне перестал считать себя украинцем окончательно.
      После демобилизации новый паспорт я получал в Переволоцке в январе 1980  года и, конечно, хотел записаться в паспорте русским. Тогдашний начальник паспортного стола Переволоцкого РОВД Шабалкин на мою просьбу ответил отказом, мотивируя это тем, что в моём свидетельстве о рождении я записан как украинец и мои родители – украинцы. Несмотря на моё возмущение, что я ни языка украинского
не знаю, не испытываю никаких особых чувств к украинству и не желаю быть украинцем для отметки в паспорте, Шабалкин был непреклонен и по формальным основаниям того времени он был прав.
     Во время службы в милиции в 1988 году – это уже времена
пресловутой перестройки, я побывал в Киеве ещё раз. Меня туда направили на Высшие курсы повышения квалификации политработников МВД СССР на целых 45 дней. Кроме занятий на курсах мне удалось посетить музеи, театры, стадионы, а также и магазины, в которых, конечно же, не наблюдалось никаких дефицитов в отличие от Куйбышева, где я жил и служил.
      Однако, уже тогда в местных СМИ высказывалось недовольство Москвой, насаждались мнения о пресловутом «кормлении» России, о засилье «кацапского» языка, об отсутствие у Украины самостоятельности, а на матче хоккеистов
московского ЦСКА против киевского «Сокола» услышал, как неистово и почти остервенело, киевские болельщики скандировали: «Смерть москалям». Понятно, что это было больше фанатское залихватство, но уж очень оно было похоже даже в том году на затаённую откровенность. Честно, меня это шокировало, а между тем
весь Киев ещё говорил на русском языке.
    Побывал в гостях у своих родственников по отцовской линии. Спросил, что же, в конце концов, вызывает их возмущение, чем они лично недовольны? Зять моих родственников только и привел пример, что было трудно, якобы, учиться
в университете. В школе учился на украинском языке, а во всех высших учебных заведениях преподавание ведётся только на русском. Ну, не мучился же! Всё-таки выучился и работал в авиационном КБ им. Антонова, которое тогда тесно
сотрудничало с авиазаводом в Куйбышеве.
     Мой троюродный брат – полковник в отставке предложил мне остаться жить в Киеве. Он был хорошо знаком с генералом Шкуро – начальником Курсов и обещал переговорить с ним,  чтобы меня оставили служить на этих Курсах преподавателем.
   Но у меня, ни на мгновение не возникла мысль, остаться в украинской столице жить. Да, мой Куйбышев был суровый и бедноватый тогда, но красавица Волга и моя родная Самарка, несравненные Жигули, а рядом оренбургская Родина, родные
и друзья были дороже и ближе всех прелестей и выгод украинской столичной жизни.       Там я чувствовал себя чужаком.
     Уже через год, знаю по свидетельству своего сослуживца, проходившего те же Курсы, по Крещатику маршировали  колонны молодых укров, тупо славящих нацию.
    Это были времена абсурда и хохлятского беснования.
     В газетах или по электронным СМИ сообщалось, что украинцы вдруг объявили себя древнейшей нацией на планете,  Киевскую Русь своим первым государством, доказывали, что это они на самом деле русские, а мы здесь в России татарская Орда, либо ещё какую-либо другую историческую чушь и ересь вроде голодомора. Но самым страшным грехом стало признание Бандеры и всей этой западенской банды, героями и защитниками Украины в войне с фашистами.
    Мой товарищ и друг по службе в политотделе УВД Куйбышевского облисполкома, тоже историк по образованию и земляк-оренбуржец из Бугурусланского района Борис Борцов непременно подкалывал меня в шутку после очередных украинских заскоков и выходок иронично-ехидным вопросом: «Слышал, что твои братья-хохлы опять наворотили?»
   На что я ему привычно и без тени иронии отвечал: «К этим ненормальным я не имею ни малейшего отношения, я – оренбургский казак!»
     Окончательно своё формальное украинство я потерял в 2002 году, когда во время переписи населения России меня записали русским, а на следующий год я получил новый российский паспорт, в который запись о национальности, как
известно, теперь не вносится. Какой национальности себя считаешь, таким и будь!
    А я ощущаю себя – абсолютно русским человеком и по языку, и по отношению к Отечеству – России, к её великой истории и культуре, к великой русской литературе и искусству! А значит, вполне законно и без всякого сомнения, могу считать себя и оренбургским казаком!
    Мало того, когда Егор – мой сын призывался в Вооружённые Силы России на срочную военную службу, самарские казаки объявили о наборе в самарскую казачью миротворческую бригаду. Вместе с сыном я пришёл в самарский штаб Волжского казачества и объявил о своих родственных корнях с оренбургскими казаками. Егора без возражений приняли в ряды волжского казачества и дали «добро» на направление
в казачью бригаду. Правда, в дальнейшем, никакими особенными казачьими чертами эта бригада от обычной мотострелковой не отличалась.
    Узнав о моих полковничьи милицейских погонах, членстве в Союзе журналистов России и университетском историческом образовании, казаки-штабисты стали агитировать меня, возглавить работу по написанию истории Волжского казачества. Я согласился, у меня взяли номер телефона, пообещав, что мне позвонит лично сам атаман. Однако атаман – отставной полковник – военный пенсионер и бывший военком  одного из районов Самары так и не позвонил, а набиваться самому в летописцы я не стал. Грешным делом, подумал, что атаман воспринял мою кандидатуру на летописца, как будущего конкурента на атаманство. Что, к слову, в истории казачества нередко случалось.
     Вопрос о моём косвенном родстве с казачеством как-то невольно снова возник, когда я начал готовить эти очерки.
      Вспомнил, что зятья нашей семьи Неясов Николай Александрович и Резепкин Михаил Прокофьевич по своим родовым корням – выходцы из Капитоновки, а это бывшая казачья станица. Таковой она стала ещё в 1854 году, когда её жителей причислили к Оренбургскому казачьему войску.
     Сын Николая Александровича – мой племянник Неясов Александр Николаевич, в 1983 году, осматривая в Капитоновке чердак дедовского дома перед ремонтом крыши, под чердачной балкой увидел продолговатый предмет, обмотанный мешковиной. Размотав её, обнаружил что-то похожее то ли на меч, то ли на штык. Почистил холодное оружие и долгие годы хранит, как наследие и знак своей принадлежности к оренбургскому казачьему сословию дедов и прадедов.
   Александр Николаевич кроме гражданского ВУЗа окончил Академию управления МВД, несколько десятков лет прослужил в органах внутренних дел на различных
должностях начальствующего  состава, в том числе начальником отдела профессиональной подготовки личного состава органов  и подразделений Главного управления МВД России по Самарской области.
    В общей слаженности полтора  года находился непосредственно на Северном Кавказе в период контртеррористической операции, является ветераном боевых действий.
    В настоящее время он заместитель командира отряда  спецназа Росгвардии, полковник. В должности командира  отдельного отряда спецназа Росгвардии несколько месяцев  участвовал в контртеррористических операциях на прифронтовых территориях СВО в Донбассе.
    Отлично разбираясь во всех видах стрелкового вооружения, Александр Николаевич определил, что найденное холодное оружие является штык-тесаком от итальянской винтовки  «Веттерли-Витали» 1870 года выпуска.
     Штык-тесак мог использоваться в рукопашном бою примкнутым к винтовке, как колющее оружие, а при необходимости и, как рубящий тесак, причём как в пешем строю, так и в   кавалерийской атаке.
      Как же итальянская винтовка попала в Россию, а штык-тесак от неё под стреху дома в Капитоновке. Александр Николаевич нашёл сведения, что в Россию итальянские винтовки попали в период Первой мировой войны, когда их около  ста тысяч штук было закуплено для вооружения тыловых и учебных частей российской армии ввиду нехватки винтовок  Мосина.
Отец Александра – Николай Александрович (1940–2020 гг.) в 15 лет уехал из родной станицы-деревни после окончания восьмого класса, поступил в Покровский сельскохозяйственный техникум, после его окончания был призван на срочную
военную службу, которую прошёл в составе Южной группы войск (ЮГВ) Советской Армии в Венгрии.
    После демобилизации поступил в Куйбышевский сельскохозяйственный институт. Приезжая в родную деревню на  студенческие каникулы, познакомился, влюбился и женился   на моей сестре Лидии Егоровне, работавшей учительницей
в Капитоновской восьмилетней школе.
    После окончания ВУЗа Николай Александрович был главным агрономом и председателем в нескольких колхозах Куйбышевской области, продолжал заниматься научными опытами при производстве сельхозпродукции.
     Увлечение наукой привело его для работы в Куйбышевский  научно-исследовательский институт сельского хозяйства им.  Н.М. Тулайкова, куда его пригласили, где он защитил диссертацию, став кандидатом сельскохозяйственных наук, долгие  годы возглавлял одну из лабораторий института.
    Леонид Иванович Инякин, став председателем райисполкома в Переволоцке, предложил Николаю  Александровичу занять должность начальника районного управления  сельского хозяйства вместо себя.
   Николай Александрович согласился, однако, его кандидатура не была
утверждена оренбургским областным руководством, о чём Николай Александрович очень сожалел.
    Не удалось вернуться, жить и работать на родной оренбургской земле!
     Правда, в перестроечные времена, мужики-капитоновцы решили возродить в Капитоновке самостоятельный колхоз  и приезжали к Николаю Александровичу в институт с предложением возглавить новое сельскохозяйственное предприятие
в родном селе.
    Николай Александрович поначалу положительно воспринял эту идею. Но продумав её детально и оценив
с точки зрения профессионального опыта, посоветовавшись  с Леонидом Ивановичем Инякиным, который к тому времени стал первым секретарём райкома партии, понял, что в тех,  складывающихся в стране условиях, сделать это полноценно  будет невозможно.
    Когда сын в 1983  году нашёл на чердаке дедовского дома  штык-тесак, Николай Александрович очень удивился, так как  его отец, Александр Васильевич Неясов (1909–1979 гг.) если  и знал о штыке, но хранил тайну о нем до самой своей кончины. Почему он не сообщил о символе своих казачьих предков  хотя бы одному из своих трёх сыновей – можно только гадать.
    Штык-тесак принадлежал, вернее всего, Василию Терентьевичу Неясову (1856–1926 гг.), который, хотя и был довольно  пожилым ко времени Первой мировой войны, но мог наверняка привлекаться для службы в тыловых либо учебных  частях Оренбургского казачьего войска и получить итальянскую винтовку со штыком для несения службы.
    В годы гражданской войны, дутовского мятежа, который катком прокатился по судьбам многих оренбургских казаков, опасаясь репрессий, каких в то время, наверное, опасались многие оренбургские казаки, Василий Терентьевич винтовку-то сдал органам Советской власти, но оставаясь верным своей памяти о казачьей службе, штык-тесак от неё припрятал на чердаке своего дома.
    У двоюродной сестры Александра Николаевича Нины  Михайловны Сидоровой (в девичестве Шиндиной) сохранилась  старая дореволюционная семейная фотография казачьей семьи.
     Она предположила, что на снимке именно её прадед Василий Терентьевич со своими близкими. Мужчина на снимке в правой руке держит шашку, на рукоятке
которой виден темляк с кистями, одет в казачью гимнастёрку, шаровары-брюки с лампасами.
     Сохраняется память о казачьих предках у другого моего зятя Михаила Прокофьевича Резепкина. Она, как мне показалось, ещё более насыщенная.
      Его прадед Иван Иванович Резепкин был не только потомственный казак, но ещё и купец 2-й гильдии, причём довольно  богатый.
      В Самаре, Сорочинске, Переволоцке, Оренбурге имел свои, так называемые, приезжие (заезжие) дворы, то есть частный постоялый двор с домом. Здесь могли останавливаться казаки  и крестьяне из близлежащих деревень и станиц, приезжающие, к примеру, в станицу Переволоцкую на базар, по другим надобностям, либо следующие транзитом далее в Оренбург.
      Они получали на постоялом дворе возможность за небольшую плату переночевать, получить постой для лощадей, прикупить необходимый товар в купеческой лавке и постоловаться в его буфете.
      В Переволоцкой приезжий двор располагался в старом здании милиции на улице А.С. Шереметьева недалеко от перекрёстка с ул. Советской.
     В ходе дутовского мятежа и в период боев по установлению
Советской власти, Иван Иванович сумел продать свои постоялые дворы и выехать со старшим сыном Николаем в город  Ташкент, но и там установилась Советская власть. Тогда он решил вернуться в Оренбург, а старший сын так и остался жить в Ташкенте и, скорее всего, унаследовал основные накопления Ивана Ивановича, потому что, по свидетельству родственников, жил до самой своей кончины очень даже безбедно, если не сказать, богато! По советским меркам!
    По пути в Оренбург в поезде Иван Иванович заразился тифом, который тогда свирепствовал повсеместно в разоренной гражданской войной России. Немного не доехав до родного города, Иван Иванович умер, но сопровождавшие его земляки и бывшие его работники сумели всё-таки довезти покойного до Оренбурга и похоронить на городском кладбище.
    Второй сын Ивана Ивановича Михаил Иванович проживал в Капитоновке, принял Советскую власть и стал красным казаком, активно участвовал в коллективизации, был трактористом Переволоцкой МТС. Погиб от рук бандитов-подкулачников в 1936 году. Михаила Ивановича подстерегли во время работы в поле, избив до полусмерти, бросили под колёсный  трактор.
    Отец Михаила Прокофьевича – Прокофий Михайлович Резепкин (1927 -2011 гг.) работал в Госстрахе, Райпо, последние годы жизни перед пенсией заместителем директора по тхозяйственной части Переволоцкой средней школы № 1.
    Михаил Прокофьевич Резепкин после окончания школы  и обучения в Ташкентском художественном фонде, приехав в Переволоцк, влюбился и в 1970  году женился на моей сестренке Вале.
    После службы в Советской Армии Михаил долгое время  работал художником–оформителем в Переволоцкой районной художественной мастерской. Надо признать, что в годы Советской власти, это была очень востребованная профессия.
    Наглядная агитация и пропаганда партии и правительства в те годы во многом формировалась и продвигалась именно  художниками-оформителями. Образно выражаясь, Михаил  был одним из ярких борцов идеологического фронта.
    В после перестроечный период его профессия и его способности оказались невостребованными, пришлось Михаилу, откровенно говоря, помотаться и победствовать. Заботы о семье заставляли браться за любую работу. Уезжал в Москву, работал на рынках, возил товары на продажу, руководил объектами общепита в родном Переволоцке.
    Даже сумел на короткое время основать своё предприятие по производству пищевой продукции, имел свою торговую марку, пользовавшуюся высоким доверием покупателей, однако настоящим предпринимателем так и не смог стать.
    В душе по-прежнему остаётся человеком советских принципов и взглядов.
После выхода на пенсию вспомнил о своих художественных талантах и способностях. Занялся написанием художественных портретов, как по собственному увлечению, так
и по заказам знакомых и друзей. Горжусь, что мой зять замечательный художник-портретист. Некоторые его портреты  отлично выполнены в модном монохромном стиле художника-авангардиста Энди Уорхолла, другие в традиционной портретной живописи.
    Михаил с Валей вырастили и воспитали двух замечательных сыновей, талантливых, трудолюбивых и достойных наследников казачьего рода Резепкиных. Оба получили высшее юридическое образование, закончив Оренбургский институт  Московского государственного юридического университета  имени О.Е. Кутафина. Старший Александр - доцент родного вуза, преподаёт уголовный процесс и адвокатское право, кандидат юридических наук, написал несколько книг-учебников  для студентов, десятки актуальных статей по юридической практике и праву. С женой Юлией воспитывают сына Петра и дочь Веру.
     Младший Михаил – руководитель одной из служб центрального офиса ПКБ «ОАО «Газпромбанка» в Москве.
    Третий сын Иван Ивановича Резепкина – Александр Иванович оказался дедом Геннадия Петровича Резепкина – моего друга детства и, ставшего после свадьбы Вали и Михаила, моим названным братом.
    Именно Геннадий Петрович в оренбургских архивах нашёл сведения о своём прадеде Иване Ивановиче и установил место его захоронения на Оренбургском городском кладбище.
     Настоящие боевые традиции казачьего сословия Резепкиных в советское время реализовались в судьбе Петра Александровича – отца Геннадия Петровича и его тёти Елизаветы  Александровны – без преувеличения, героических и самоотверженных участников Великой Отечественной войны. 
      Пётр Александрович, призванный на срочную военную   службу в 1939 году, не успев демобилизоваться, был отправлен на фронт в первые же дни войны.
      Вспоминая военные годы, он чаще всего говорил о Смоленском сражении 1941  года, задержавшего рвущихся к Москве  немцев на целых два месяца. Со своим пулемётным расчётом Пётр Александрович сражался в осаждённом городе, обороняя то один, то другой дом, либо целый квартал.
     Наши войска  то отступали, то вновь, набравшись сил, захватывали в городе оставленные позиции.
    А Пётр Александрович со  своим расчётом не отступал, прятался в развалинах. Когда враг под огневым и штыковым напором наших частей откатывался назад, пулемётная огневая точка Петра Александровича снова оживала и била врага, как он выражался, «и в хвост и в гриву».
    В 1942 году Пётр Александрович попал на Сталинградский фронт, оборонял город, по-прежнему, командиром пулемётного расчёта. Стрелял он очень метко и своим пулемётом не раз останавливал танки, стреляя по их смотровым щелям  и триплексам, пока танковый снаряд не влетел прямо в окно дома, из которого он вёл огонь.   Взрывом всех, кто был с ним,  буквально разметало, а Пётр Александрович, получив множественные ранения, был изрешечён осколками. Девять месяцев пробыл он в госпиталях, перенеся около десяти операций.
    За участие в Сталинградском сражении награждён орденом  Красной Звезды.
После выздоровления вновь был отправлен на фронт, но уже в качестве артиллериста, командира артиллерийского  расчёта 76-мл. пушки.
     После войны, являясь инвалидом по ранению, тем не менее,  много трудился: сначала в литейном цехе мехзавода, затем с приездом в Переволоцк строительно-монтажного поезда, работал каменщиком и штукатуром в стройбригаде поезда.
     Именно ему могут быть благодарны переволокчане за участие в возведении зданий «железнодорожной» школы, универмага, комбината бытового обслуживания, КОГИЗа.
     Разговорить Петра Александровича, даже на короткие воспоминания, удавалось только во время какого-либо семейного застолья. В последние годы жизни он с большим трудом ходил, давал о себе знать оставшийся с войны осколок снаряда у позвоночника. Преодолевая свои военные недуги и их последствия, он твердо, уверенно и сурово держал семейную власть в своих руках.
     Трое его сыновей Алексей, Владимир и Геннадий безоговорочно подчинялись ему. Приняв в застолье рюмочку, другую, Пётр Александрович как-то сразу мягчал, добрел, глядел на своих сыновей с любовью, гордостью, почти с нежностью
и близкой слезой в глазах.
    В такие моменты он и приоткрывал сокровенную память о своих товарищах, о страшных минутах, когда готовился взорвать себя вместе с пулемётом. Враги, как только занимали территорию вокруг того смоленского здания, которое
оборонял Пётр Александрович, искали его огневую позицию, ходили буквально в нескольких метрах, и он слышал их голоса и шаги. Был готов отдать Богу душу, но не сдаться! Всё вспоминал и сетовал, что где-то затерялась награда, которую он
должен был получить в конце войны.
     Как-то после его рассказа я пообещал ему, что, как стану  журналистом, то непременно напишу о нём. Однако так и не  смог выполнил своё обещание при его жизни.
     Приезжая в Переволоцк, бывая на кладбище, я каждый раз останавливаюсь у его могилы, винюсь и прошу прощения, что так и не исполнил свои горячие юношеские посулы. Может только теперь, этим маленьким рассказом о нём я искупаю,
хотя бы, часть своей вины перед отцом моего друга детства и названного брата.
       А награда Петра Александровича обнаружилась в 1994 году, когда его уже не было в живых. Медаль «За отвагу» получил за отца сын Владимир. Пётр Александрович был награждён медалью в ноябре 1944 года за участие в сражениях при освобождении Европы.
     Совершенно удивительна военная судьба Елизаветы Александровны Резепкиной.
Военфельдшер Елизавета Резепкина была призвана на  фронт в январе 1942 года. Тоже, как и брат, воевала на Сталинградском фронте в самый разгар битвы с июля 1942 и до завершения сражения в феврале 1943 года, получив контузию.
     В ноябре 1942 года во время наступления на станицу Нижне-Гниловскую военфельдшер Резепкина находилась в наступающих цепях бойцов. Под сильным огнём противника бойцы залегли и стали отступать, оставляя на поле боя раненых.
Понимая, что они могут погибнуть без оказания медицинской помощи, Елизавета совершила почти невозможное – она подняла бойцов в атаку.
     Представляете!
     Военфельдшер, совсем  девчонка – ей всего 21  год был, подняла мужиков в атаку,  на смерть и первая ворвалась в станицу, а потом вернулась и вынесла с поля боя 20 раненых вместе с их оружием.
     За этот небывалый для 21-летней девушки подвиг она была награждена орденом «Красной Звезды». В марте 1943  года вступила на фронте во Всесоюзную коммунистическую партию большевиков.
     С мая по сентябрь 1943 года Елизавета, будучи  уже офицером и командиром взвода санслужбы, вынесла с поля боя и оказала медицинскую помощь более чем 400-стам раненым.
      В боях за деревню Шевченко Елизавета Александровна, как и всегда, находилась вместе с наступавшими бойцами. Однако под сильным огнем подразделению
пришлось отступать, но на поле боя остался раненый командир взвода.
      Елизавета под жесточайшим огнём вернулась за ним и вынесла с поля боя, перевязав раны, спасла  ему жизнь.
      Под городом Кременчугом, наступавшие бойцы попали на
минное поле, многие получили ранения, другие стали отступать. Несмотря на смертельную опасность, под шквальным огнём противника командир взвода санслужбы Елизавета  Резепкина оказала помощь и вынесла с минного поля шестерых раненых.    Самоотверженность девушки–командира была отмечена орденом Боевого Красного Знамени.
     Таковы военные судьбы представителей старшего поколения славного рода Резепкиных из казачьей станицы Капитоновки.


  МОЙ ДРУГ И БРАТ

    С сыновьями Петра Александровича Алексеем, Владимиром и Геннадием был знаком почти с того времени, как себя стал помнить достаточно отчётливо, но не мог к тому времени уверенно произнести своего имени. Частенько, знакомясь, называя своё имя, путал буквы «эль» и «эр».
    После знакомства с Генкой и приведённый им к себе домой, при знакомстве с его братьями я назвался «Вареркой» и тут же был награждён Володей уличным прозвищем «Вареник».
    Обидно стало, елки-палки! Ну, никак я не походил на вареника! К счастью, так меня звали недолго и немногие. Чаще  всего либо «Корнеем», либо «Корней Иванычем», а в студенческие времена сокурсники с иронией – «Чуковским».
     Вспоминая нашу дружбу, все годы нашего с Генкой босоногого детства помнятся больше всего безграничной свободой.
     Если нас не привлекали к домашним обязанностям и заботам, то целый день мы проводили где-нибудь на речке, в поле, в лесополосах, в приовражных лесках.
Действительно, так и было: утром вставали, перехватывали кружку молока с хлебом и пропадали из дома до вечера. Нас только предупреждали, чтобы, оголодав, не наелись какой-нибудь неподходящей дряни. Случалось, некоторые мальчишки по незнанию травились беленой. Но это к слову – редко такое случалось.
     С весны до осени мы ели выловленных, вернее «выдранных», из подводных нор раков, жарили на костре пескарей, ели дикий чеснок и лук, ели цветки акации, сочные сердцевины камыша на заречном озере, поспевающие ягоды земляники, смородины, дикие ранетки и солодики, иргу и черемуху.
     Читая у Марка Твена о Томе Сойере и Гекльберри Финне, я иногда с удивлением отмечал для себя похожесть наших и их мальчишеских похождений и приключений.
      Мы также, как и они, наивно хитрили, чтобы «смыться» из дома по «своим» делам. Не умея курить, шкодили в укромном месте, попыхивая папиросами, утащенными у взрослых.
      Воображая себя путешественниками, разведывали «непроходимые» чащи Тополей либо Гришкина дола, попутно натыкаясь на заросли дикого тёрна, поляны земляники. Покоряли вершину Первой «шишки» и любовались нашим Переволоцком. Уходили в Поповку, либо в Грязнуху попить воду из родника.
     Несмотря на то, что тогда колхозные поля охранялись конными объездчиками либо пешими обходчиками, мы воровали кукурузные початки либо поспевающие корзины подсолнухов, чтобы потом наслаждаться сваренной молочной кукурузой и поджаренными семечками-бубками. Да что там варить или жарить! Так, как есть, съедали и расщёлкивали!
     Правда, однажды, скрываясь от объездчиков в овраге, Генка неудачно упал и выбил правый плечевой сустав. Плечо ему вправили сами пацаны, дернув за руку. Поболело и прошло, а надо было с месяц закрепить сустав гипсовой лангетой.
      Однажды, когда мы играли в настольный теннис, при исполнении топ-спина – особого удара по теннисному мячу, плечо «вылетело» снова.
     Когда случился этот повторный вывих, хирург-травматолог посоветовал Генке накачать мышцы плеча подтягиванием на турнике. Он и качался. Во время службы в Армии мог подтягиваться на турнике 60 раз, что в пять раза больше, чем надо
было на оценку «отлично».
      В семье Резепкиных появился велосипед для взрослых, Генка выучился ездить на нём «под рамой». Небольшого росточка, он ловко гонял на нем, рискуя попаданием в велосипедную цепь своих раздувавшихся от ветра шаровар, которые в то
время мы все носили.
     У меня велосипеда не было, да и ездить на велосипеде я ещё не умел и завидовал Генке. Зато, когда брат Виктор купил свой настоящий спортивный гоночный велосипед, я научился гонять на нём сразу «над рамой», чем вызвал теперь зависть
у Генки, и он стал учиться ездить тоже «над рамой». А роста ему не хватало. Долго и упорно мучился ездить этим новым способом, но не отступал.
     Очень хорошо умел играть в хоккей. Привязывал к валенкам «коньки-снегурки» и лихо рассекал на них, умело работая клюшкой. Потом и коньки на ботинках освоил.     Я, по сравнению с ним, был вне конкуренции, то есть совсем никакой. Если набирал на коньках скорость, то изменить движение по прямой, резко и эффектно остановиться, высекая коньками крошево льда, не мог совершенно. Часто разбежавшись, по инерции влетал в сугроб далеко за пределами расчищенной
площадки на льду Самарки, поэтому предпочитал играть в хоккей на валенках. Конечно, передвигался медленно и неуклюже, а Гена делал это легко и ловко. Меня успокаивало только то, что третий наш друг – Володя Бурлаков делал всё не лучше меня.
     Однажды в седьмом классе, когда ударили морозцы, но не выпал снег, три друга решили залить свою собственную хоккейную площадку. Начали заливать рядом с водопроводной  колонкой на углу улицы Октябрьской и военкоматовского проулка.     Залили, довольные полюбовались и оставили подмерзать до следующего дня. Утром обнаружили, что вся площадка засыпана золой. Наши благие мечты явно разошлись с желанием жить в тишине жильцов рядом стоящего дома, в котором жили
кулугуры – так их прозывали! Какие-то нелюдимые были эти люди.
      Новое место нашли рядом с нынешним зданием банка  «Оренбург». Кстати, по весне на этом же месте долгие годы моего детства вся окрестная детвора играла в лапту.
     Провели до этой поляны шланги от колонки у моего дома. Один раз залили, второй раз не получилось – шланги перемёрзли. Воду таскали ведрами, возили в баке на санках. Труд был героический и титанический, без преувеличения! Хоккейная площадка получилась, чуть ли не вполовину настоящей! Но залили! Лёд был хоть и не очень ровен, но это был наш лёд!
      Дальше началась героическая борьба со снегом. Он густо,мощно падал той зимой каждую неделю. Расчистили раз, два, три! Передохнули было! Куда там! Четвёртый раз пришлось!
      Валы снега по краю площадки стали выше нашего роста. В снегу пришлось прорубать проход для входа на площадку. В снегу же соорудили скамейки для отдыха, а чтобы не бегать домой – на всякий случай, даже импровизированную уборную выкопали.
      После всех трудов играть, собственно, в хоккей-то, времени и сил не хватало.
      Перед Новым годом, наконец, установилась морозная и тихая погода. В хоккей сыграть успели с пацанами раза два-три. Генка носился по площадке на коньках, остальные на валенках. Играли допоздна, а когда шайбы уж стало не видать,
при свете полной луны играли в футбол.
      Договорились на зимних каникулах играть каждый день.Но вновь повалили снега, буран  крутил дня два. Закатал нашу площадку всклинь бортов. А чистить
пришли только мы втроём. Постояли, повздыхали, представили – это ж слой снега в наш рост! Сколько же надо выбросить? Это ж вагон снега! Столько сколько за четыре
раза выбросили! Плюнули и пошли в Дом пионеров играть в настольный теннис.
      А через много-много лет при встречах Геннадий несколько раз поминал нашу хоккейную площадку и наш тяжкий бескорыстный труд, и тот футбольный матч при полной луне, сверкающей в ореоле морозной короны.
     Геннадий всю жизнь любил петь, но при этом музыкальным слухом совершенно не обладал. Если быть честным, медведь ему точно на ухо наступил а, может быть, даже на оба.
      Однажды зимой подхожу к дому Резепкиных на ул. Октябрьской… 
       Дощатые ворота во двор высокие, за ними возвышается шапка стога сена.
Слышу, Генка урывками поёт что-то, но не могу понять, что именно. Слова, вроде бы, знакомые по отдельности, а всё вместе, что-то несуразное выходит и мотив совсем никакой. Захожу во двор, Генка с большим трудом и натугой, декламируя
отдельные слова и слоги, кряхтя, упорно дёргает из слежавшегося стога клоки сена и складывает их большую корзину.
       Только тут я понимаю, что это: «Вста-вай – прокля-тьем –
зак-лей-мён-ный – весь – мир– голо-дных – и – ра-бов.»
       Спрашиваю, чего это он вдруг «Интернационал» запел. Мог
бы что-нибудь пионерское задорное, повеселее. Он, оторвавшись от дела, заявляет;
     – А мне всегда, как неохота делать, а деваться некуда – батя приказал, думаю, а революционерам, разве легко было, их на каторгу засылали… Им-то там, на каторге намного труднее было, чем мне сено дергать. Вот и пою революционное, так
легче…
       Когда стало известно, что моя сестрёнка Валя и троюродный брат Генки Михаил Резепкин поженятся, а мы с Генкой окажемся, как ни как – родственниками, он предложил на свадьбе скрепить наш братский союз совместным распитием запретного зелья. Но как это было сделать? Кто ж это нам позволит?
       Пришлось мне умыкнуть со свадебного стола «четвертушку». Чтобы не нарушать «традиции», третьим – типа в свидетели, мы позвали нашего постоянного приятеля и друга Вовку Бурлакова.
        Сели на велосипеды и уехали вдоль железной дороги в сторону Оренбурга черти знает куда. Забрались в самую густую чащобу лесопосадки и, пугаясь тревожного карканья ворон и назойливо осуждающего стрекотанья сорок, распили в знак побратимства эту горькую гадость – в первый раз! Ну, не очень
она пошла, если откровенно. Просто совсем никак! Помню, поклялся никогда в жизни не брать её в рот!
       Но, как известно, «науки юношей питают – надежды старцам подают»!
       По большому счёту, все школьные годы мы с Генкой не только дружили, но и все годы соперничали. В учёбе и спорте особенно. После окончания каждой учебной четверти мы «хвалились» друг перед другом своими оценками. У него иногда
тройки проскакивали всё же, у меня никогда их не было. Но он был силен в точных науках, потому и на выпускном вечере получил грамоту за глубокие математические знания, успехи в алгебре и в элементарных функциях. Такую оценку ему дал
Василий Павлович – а это дорогого стоит!
       На мои уговоры вместе поступать в Куйбышевский университет – единственный тогда поблизости (ехать в Уфу или Саратов не хотелось, а в Московский не решился), он не согласился категорически. По примеру своих братьев Алексея и Владимира, решил идти учиться непременно на инженера и работать «на земле» в сельском хозяйстве, либо на промышленном предприятии. Его старший брат Алексей, получив среднетехническую специальность механизатора, работал в колхозе им.
Шевченко, а Владимир, который был на три-четыре года старше нас, оканчивал в то время сельхозинститут.
      В первый год после выпуска Геннадий в институт не поступил – не прошёл по конкурсу. Работал до призыва в Армию учеником слесаря на мехзаводе, но от своей цели вновь поступить учиться в «политех», либо в «сельхоз» не отступал.
      В 1973  году как раз накануне Дня Победы его призвали на срочную военную службу. Свои проводы в Армию Геннадий устраивал 6 мая и повелительно меня предупреждал, что обидится, если я из Куйбышева не приеду. Но приехать было
делом нереальным. Я и так из университета на майские праздники отпрашивался и пробыл в Переволоцке с 29 апреля по 3 мая.
Через две недели получил письмо, в котором он меня «пожурил», что я отсутствовал. Сообщил, что попал служить в учебную дивизию, располагавшуюся на окраине Куйбышева, рядом с трассой, по которой я чуть ли не еженедельно ездил
в село Богдановку к Неясовым.
      В день присяги вышел ко мне на свидание не один, а с Сергеем Широковым – нашим товарищем по улице и одноклассником. Писал мне потом
в письме, что, показывая сослуживцам эту фотографию, запечатлевшую нас троих, называл меня «коронным» другом.
      Геннадий и Сергей попали в зенитно-артиллерийскую сержантскую школу.
После учёбы самых лучших из них отправляли в зенитно-артиллерийские части
советских войск за границей. Тогда наши стояли в ГДР, Польше, Венгрии, Чехословакии.
       Я в то лето непрерывно курсировал. После сдачи летней экзаменационной сессии недели две отдыхал в деревне у Неясовых, потом на две недели приехал в Переволоцк. Следом вернулся в Куйбышев и отправился в археологическую экспедицию на учебную практику. По её окончании на недельку  вновь вернулся в Переволоцк, и здесь случилась неожиданная встреча с Геннадием.
       Его часть прибыла в Донгуз – на полигон под Оренбургом для проведения учебных стрельб. Каким-то образом ему удалось убедить своих командиров, отпустить его на два выходных дня домой. Гена умел убеждать…
       Мой отец был на уборке урожая, домой приезжал с поля редко, и Генка в первый день собрал своих одноклассников у меня дома. Мы посидели, «отметили» слегка его прибытие и двинули всей толпой в гости к Лилии Ивановне Глазевой –
классной руководительнице «бэшников». Дома был и Алексей Николаевич Глазев. Как они обрадовались, как им было приятно, что Геннадий с одноклассниками, в первую очередь, пришел именно к ним!
       Лилия Ивановна стала хлопотать о чае, а Алексей Николаевич обменявшись с ней только взглядами, вынул из холодильника бутылку водки и мы «врезали» по «напёрсточку» всей нашей большой компанией. Посидели, повспоминали школу, даже спели тогда популярную и любимую песню Геннадия:
       «Солнце на спицах, синева над головой. Ветер нам в лица,
        обгоняем шар земной. Ветры и вёрсты, убегающие вдаль.
        Сядешь и просто нажимаешь на педаль. Даль-Даль-Даль-Даль.»
       И пошли в клуб на танцы. Правда, Генке потанцевать не удалось. Ему изумлялись, удивлялись, его приветствовали, обнимали, похлопывали по плечу, расспрашивали о службе, как народного героя, вернувшегося с полей сражений.
       Уезжая на другой день, пообещал, если батарея отстреляет на «отлично», в сентябре приедет на десять дней в отпуск.
       На десять дней не случилось, но на два дня опять приезжал, но это было уже без меня.
       В начале октября я вместе с Олегом Третьяковым – одноклассником Гены, учившемся в авиационном институте Куйбышева, провожали Геннадия – уже младшего сержанта для прохождения дальнейшей службы в Польшу.
       Провожали очень весело и с размахом! По началу, в столовой
речного порта на ул. М.Горького, но выпив по бокалу пива, расхрабрились и решили, что можем себе позволить проводы друга за рубеж в ресторане «Россия» Речного вокзала, на той же набережной. Заказав для порядка по сто грамм, затем сумели так обаять официанток, что они разрешили скромным-скромным, бедным-бедным
студентам и солдатику, заступающему, буквально, завтра на защиту воздушных рубежей Родины, выпить «немножечко» вина – бутылочку портвейна, принесённую нами с собой, чего в ресторане, конечно, никому не разрешалось делать категорически.
      Все оставшиеся полтора года службы мы с ним переписывались, у меня сохранились все его письма. Несколько десятков. Писал он довольно часто. Чаще, чем я. Упрекал, что пишу редко. А я тогда переписывался и с Фаритом Аблязовым,
и с Толиком Пермяковым, и с Володей Шабаловым – внуком
наших соседей Мирошкиных, с Сашей Поздняковым. Конечно, с отцом, иногда писал сестре Вале. Нам всем хотелось, чтобы нам письма писали почаще, да поподробнее.
      Мои частые напоминания в письмах о его планах на послеармейское будущее возымели, наконец, действие.
       Сначала он начал соглашаться со мной: «Ну, какой, действительно, из меня инженер-механик. Никогда техникой особо не интересовался».
       Служил он отлично, даже образцово-показательно! Его приняли в члены КПСС. Это тогда – высшая оценка и результат отношения солдата к службе. Стал заместителем секретаря комитета комсомола полка и ему пообещали дать после
окончания службы направление для поступления в Высшую школу при ЦК ВЛКСМ в Москве. Потом он сообщил, что ему сделали предложение, от которого было очень трудно отказаться. Ещё до окончания срочной военной службы довольно жестко «рекомендовали» поступление в Высшую школу Комитета государственной безопасности СССР. Для службы в КГБ он подходил по всем личностным и физическим параметрам.
       Несмотря на свои высокие понятия о патриотизме, «надевать» погоны на всю жизнь не хотел, а его, буквально, загоняли под них. «Отбоярился» только тем, что заявил о привычном вывихе плеча. Это посчитали весомой причиной отказаться.
      Только после этого он попросил меня подробно написать условия поступления на юридический факультет университета. Я, конечно, расписал всё, но предложил ему после окончания службы сначала прилететь из Москвы в Куйбышев. Самому явиться в приёмную комиссию, всё выяснить, а потом уже принять окончательное решение.
       У него были все преимущества для поступления: за школьный аттестат общая оценка – 4,5 балла – тогда это был обязательный учётный показатель к полученным баллам за экзамены. Для парней, отслуживших в Армии и являвшихся членами КПСС, вообще, была зелёная улица. Буквально! Только приди на экзамен! А при стараниях и честолюбии Геннадия – я не сомневался, что за два месяц до вступительных экзаменов он ещё и всё, что надо, выучит.
       Встречать его я ездил в куйбышевский аэропорт«Курумоч». По приезду из аэропорта, мы, не откладывая, побывали в приёмной комиссии университета. Геннадий выписал для себя название всех документов необходимых для поступления, провел обстоятельную беседу с секретарём комиссии, потом ещё уточнил все вопросы у председателя. Я был откровенно удивлён такой тщательностью и скрупулёзностью друга, уяснявшего условия поступления по нескольку раз. Опыт Армии отразился на нём разительно.
      Вечером я проводил его на вокзал. Отправился он домой не на медленно ползущем «дачном» «Куйбышев-Оренбург», а на скором поезде «Орск-Москва» – домой в Переволоцк хотелось попасть побыстрее.
      Поступил он без проблем, как я и предполагал. Через месяц-другой учёбы и проживания на квартире переселился в университетское общежитие. Причём устроился рядом на одном этаже со мной в комнате через коридор.
        Тогда же решил собрать своих одноклассников в Куйбышеве, торжественно отметить своё поступление в университет. Ребят приехало немного, но Геннадий был  доволен. Собрал коллектив!
       Студентом Геннадий проявил себя человеком с огромными
организаторскими способностями в сочетании с очень трезвым практичным взглядом на жизнь. Он не боялся брать на себя инициативу и неуклонно, настойчиво, не отступая, добивался поставленных целей.
       Все эти качества продвинули его в секретари бюро ВЛКСМ
юридического факультета, в члены комитета комсомола университета и в председатели университетского Совета студенческого контроля.
       Его личные честолюбивые амбиции для меня стали понятны после подарка на мой день рождения – бумажника, украшенного тиснением стилизованной буквы «Ж» (жизнь!).
      А самое главное! В бумажнике была открытка с пожеланием почти дословного содержания: «Через энное количество лет я приду на прием в кабинет кандидата в члены Политбюро ЦК  КПСС, а владелец кабинета достанет сей бумажник, как символ нашей братской дружбы».
      «Вот это Гена замахнулся, хорошо хоть не на Генсека», – подумалось мне тогда о нём самом! Даже с учётом юмора, получалось прямо по Фрейду: «Что человек желает другу, о том и сам в тайне мечтает». У меня таких далеко идущих планов и в помине не было! А бумажник сохранился, правда, без открытки!
      В другой раз, когда он был председателем Совета студенческого контроля, я пришёл вместе с ним в университетскую  столовую. Раздатчица, как только его увидела, в лице изменилась. Тут же прибежала директриса, зав. производством.
Показалось, весь персонал столовой перед ним затанцевал.
      После того, как он успокоил их, заверив, что пришёл просто пообедать с товарищем и отказался пройти в отдельный кабинет, они расслабились.
      После моей похвалы: «Ну, ты и запугал их тут», – пояснил: «Просто с ребятами стал регулярно и неожиданно проверять качество и количество блюд, приготовленных из отпущенных со склада продуктов. Их так никогда не проверяли. А я сначала проконсультировался у профессионалов-ревизоров и «обэхээсников» из милиции. Выучил даже коэффициенты размазываемости соков. Да, да – есть такие. После первой же проверки можно было, если не посадить кассира и раздатчицу, то уволить – легко».
      Вот такое профессиональное отношение у него было к общественному поручению.
Поскольку любил фотографировать и фотографироваться при первой возможности приобрёл фотоаппарат и всегда запечатлевал на плёнке все значительные и запоминающиеся события своей жизни.
      В студенческие каникулы старался подзаработать и снять с родителей материальную нагрузку на своё обучение. Работал физруком и пионервожатым в пионерском лагере, строителем по ремонту и покраске фасадов домов. Со своими сокурсниками и друзьями Николаем Бариновым и Александром Третьяковым в пересменок работал ночным сторожем на строительстве новых университетских корпусов, а когда на четвёртом курсе женился, устроился работать дворником и переехал вместе с женой Людмилой и дочкой Светочкой в малосемейное общежитие для работников ЖЭУ.
      Приезжая в Переволоцк во время студенческих каникул помогал родителям и старшим братьям Алексею и Владимиру в заготовке сена, комбикормов для домашнего скота, топлива для зимнего обогрева родительского дома, участвовал в ремонте и обновлении дома.
       В общежитии мы прожили, что называется, бок о бок, почти три года с октября 1975 года по апрель 1978 года, до дня моего призыва в Армию. Когда возникала необходимость, делились и хлебом, и солью – а уж её родимую вместе – пуд точно съели!
        Однажды в каникулы он уехал в Астраханскую область к брату Владимиру, который в тамошнем колхозе проходил обязательную 3-х годичную отработку после окончания Оренбургского сельхозинститута.
        Вернувшись, Геннадий пригласил меня с моим студенческим другом и соседом по комнате земляком из села Приютное Тоцкого района Володей Федосеевым, с которым мы прожили бок обок четыре года на квартире и в общежитии, на торжественный обед по случаю своего возвращения.
        «Я был в тех краях, где Волга, между прочим, впадает в Каспийское море, – сообщил многозначительно и продолжил торжественно и витиевато, – я намерен отчитаться перед товарищами об этом путешествии, а также предложить моим
друзьям-историкам вкусить деликатесы царского стола».
        Зашли. На столе стояла миска, полная чёрной икрой. Под рюмочку-другую мы эту икорку смели за милую душу, заслушав отчёт о пребывании устроителя торжества в местах, где Волга впадает в Каспийское море. Поинтересовались, как ему удалось заполучить столь дорогой и редкий продукт, уж не браконьерничал ли наш друг-юрист? Оказалось, что Владимир, работавший инженером в колхозе, попросил своих подчиненных, отправлявшихся на рыбалку, заготовить, по случаю, подарок для своего младшего брата, приехавшего в гости. Они и привезли с рыбалки этот подарок – скромный и достойный.
       Ещё предлагали сома, только что выловленного, но Гена отказал, боялся, не довезёт свежим, да и здоровый он был!
       «Ещё хотите?– спросил нас Геннадий, благодушно настроенный. Мы скромно начали отнекиваться, не привыкли мы, право, так изыскано закусывать. Но он открыл холодильник, выставил на стол трехлитровую банку с чёрной икрой и «насыпал» ещё икры. Без зазрения совести, с неким трудом от пресыщения, но мы и её умяли.
       Когда уходили, он вообще покорил нас своей щедростью, вручил подарок – литровую банку, полную всклень той же чёрной икрой.
       Ели мы подаренную икру с Володей около недели. Она настолько сытная, что уже на третий день начинает надоедать, если её есть, как мы, столовыми ложками утром, в обед и на ужин. Но мы её съели всю сами, а потом, чуть ли ни каждый
день, приходил Геннадий и уговаривал, снова взять у него хоть пол баночки икры, ну не отдавать же её чужим людям, потому что с Сашей Третьяковым – своим соседом по комнате уже видеть её не могли, до того надоела.
       Теперь, когда в кинофильме «Белое солнце пустыни» вижу,
как Верещагин капризно и брезгливо отказывается есть чёрную икру, а требует у жены хлеба, я каждый раз вспоминаю  тот торжественный Генкин обед.
       23 апреля 1978  года вместе со своей подругой Людмилой приехал к Неясовым в Богдановку, провожать меня в Армию.
       Там же в деревне Геннадий продемонстрировал свои армейские гимнастические навыки и умения на турнике. Я же болтался на нём сосиской, как нормальный призывник.
       Моя срочная военная служба проходила в г. Тольятти в подразделении, штаб которого находился в Куйбышеве. Так сложилось, что весь срок службы до 22 декабря 1979 года, я довольно часто по заданиям приезжал в штаб и, конечно, если
удавалось выкроить время, в первую очередь, забегал в университетское общежитие.
У нас не было секретов, мы знали о друг друге всё.
       Осенью 1978 года, когда заканчивался мой первый армейский отпуск, Геннадий сообщил мне, что собирается жениться на девушке, с которой познакомился, работая после первого курса в пионерском лагере. А свадьба с Людмилой намечалась в Переволоцке в начале следующего 1979 года, и я должен был быть у него
непременно свидетелем на регистрации брака.
        Заверил, что устроит всё так, что мне вновь предоставят в части краткосрочный отпуск, попросил не очень нервно реагировать на телеграмму, которую получу.
        Мне в его обещание не верилось. Мне и так предоставили отпуск в виде поощрения всего через полгода службы, а Геннадий собирался устроить мне ещё один отпуск через три месяца после первого. Тем не менее, это произошло и случилось!
Ко мне в часть пришла телеграмма о необходимости предоставления мне внеочередного отпуска по семейным обстоятельствам. Как он это сделал – одному Богу известно!      Отпуск дали немедленно и я уже через часа два после получения телеграммы выехал в Переволоцк.
       Именно к Геннадию с Людмилой я впервые привёл познакомиться свою невесту и будущую жену – Марину. Через два года Геннадий был моим свидетелем на нашей свадьбе в Куйбышеве.
       При обязательном в те годы распределении после окончания университета выпускников юридического факультета  1980 года Геннадий шел первым. «Красного диплома» не имел, но с учётом его общественной деятельности был вне конкуренции. Мог выбрать в Куйбышеве любую сферу юриспруденции и любое место своей дальнейшей работы или службы: юридическая наука, адвокатура, прокуратура, судебные, следственные органы.
       Неожиданно для всех он выбрал народный суд в г. Оренбурге. Насколько помню, он предоставил в комиссию по распределению запрос из Оренбургского областного суда. То, что он пойдёт работать в судебную систему, я знал заранее. После трагической гибели двоюродного брата Виктора – лётчика гражданской авиации, убитого на улице «отморозками», Геннадий признался мне после похорон, что хочет стать судьёй, чтобы «карать убийц, бандитов и разных сволочей». Место работы выбрал, исходя из сугубо практических интересов. Он думал о своей молодой семье. А здесь родина, близость родителей, родственников, на которых в возможной
сложной жизненной ситуации можно опереться. Начинались 80-тые годы с обостряющимися проблемами дефицитов.
       Его лучшие друзья-сокурсники Александр Фёдорович Третьяков и Николай Александрович Баринов тоже получили направление на работу народными судьями. В последующем Николай стал председателем Сызранского районного суда, Александр – председателем Сызранского городского суда, а потом одного из крупнейших в области Кировского районного в г. Самаре.
       Достойные друзья и коллеги по жизни и в профессии.
       Окончание университета друзья решили завершить так, чтобы запомнилось на всю жизнь! Таким памятным событием стала поездка на родину Александра Третьякова в глухую деревеньку Брянской области. Пригласили и меня. Конечно, согласился, получив неожиданно отпуск всего через четыре месяца работы заведующим организационным отделом в Промышленном райкоме комсомола г. Куйбышева. Отпуск скоропалительно случился, главным образом, из-за того, что почти весь кадровый состав райкома отбыл на Олимпиаду в Москву и мне, таким образом, заведовать было некем.
       Сашина деревенька, вернее, даже хутор, оказалась, настолько маленькой, да ещё чуть ли не затерявшейся посреди настоящего «сурового» брянского леса, что из всех достижений цивилизации, славу Богу, хоть электричество было, да и то
иногда отключалось.
       С одной стороны деревеньки, далеко-далеко на горизонте,
над когда-то колхозным полем, заброшенным теперь, покрывшимся озерцами и болотцами, заросшим купами кустарников, на холме высился силуэт настоящей ветряной мельницы с застывшими крылами. Это было полуфантастическим видением из прошлого, когда-то цветущей здесь прежде жизни и, одновременно, признаком глубокого кризиса сельскохозяйственного производства в стране а, как позже мне думалось, вспоминая поездку, и призраком будущего распада страны – крутилось колесо, крутилось и встало…
       Несколько дней жили с ощущением, настоящей, глубинной и будто первозданной жизни, как будто, где-то на краю света.
       Спали на сеновале над курятником, и почти каждое утро нас будил петушиный крик с перебором капель дождя по крыше сарая.
       Ходили в лес по грибы, после возвращения жарили и с пылу с жару закусывали ими рюмочку-другую деревенского самогона. Брали бредень и шагали к ближайшему озеру вылавливать карасей, потом жарили и ели, нахваливая, гоняли футбольный мяч на полянке перед домом и помогали матушке Александра собирать появившихся тогда повсеместно на картошке колорадских жуков. Через лес брели по лесной дороге
в вечерних сумерках в клуб соседнего села в кино и на танцы, вызывая заметное оживление у румяных клубных красавиц и, встречая, сурово-ревнивые взгляды деревенских парней.
       Возвращались в Куйбышев с приключениями. В направлении Москвы на восток уехать было невозможно. Время, как раз, было самое олимпийское! А таких бродяче-диких путешественников, как мы, в Москве видеть не хотели – на московское направление билеты не продавались совсем.
       Правда, билетов не было и на западное направление. Казалось вся страна куда-то едет! Пришлось «зайцами», сунув проводнику «трояк», скрываясь от ревизоров в туалете, доехать до Гомеля, что в Белоруссии, а уже из него уехали на юг через Украину до Харькова и только потом повернули в сторону Куйбышева.      Круголя дали приличного!
        Вступив на судейское поприще в августе 1980  года, Геннадий первое время работал стажёром судьи в Переволоцке и одновременно баллотировался на должность народного  судьи в областном центре. Полноправным народным судьёй Геннадия выбрали (при Советской власти судей избирали
сами жители соответствующего района) в Ленинском районе – историческом центре г. Оренбурга.
        В 1983 году пригласил меня с женой Мариной на новоселье, тогда он получил от государства двухкомнатную квартиру.
        Геннадий был доволен, на семью с женой Людмилой и дочкой Светочкой вполне хватало.
        Если не ошибаюсь, Геннадия в тот же год или чуть позже
назначили председателем Ленинского районного суда.
        Однажды, оказавшись в компании знакомых выпускников
юрфака университета, я спросил у одного из них, вернувшегося в Куйбышев из Оренбурга после обязательной трёхлетней отработки в аппарате Оренбургского областного суда, как там проявляет себя Геннадий Резепкин?
        Оказалось, что как только его назначили председателем
районного суда, председатель областного суда решил заслушать Резепкина на коллегии и узнать, как тот собирается организовать работу. Одновременно, использовать заслушивание, как возможность подучить молодого коллегу по новой ответственной должности.
        Геннадий выступил на коллегии блестяще, с настолько умным и высокопрофессионально обоснованным анализом работы районного суда, с предложениями и подробным планом своей дальнейшей работы по укреплению кадрового
состава суда, по его материально-техническому обеспечению, созданию надлежащих условий работы своего коллектива, что после заседания коллегии, председатель областного суда заявил: «Я собирался подучить молодого коллегу, а нам можно
самим у него учиться». Слова его оказались, в каком-то смысле, пророческими, именно его Геннадий сменил в 1994  году, став председателем Оренбургского областного суда.
        Как-то в середине восьмидесятых годов, летом я с женой приехал к другу на субботу-воскресенье в гости. Устроил нам с Мариной прогулку по Уралу на лодке. Жаль, Людмила не смогла, осталась дома с недавно родившимся маленьким Петей.
         На следующее утро Геннадий повел нас на своё рабочее место. С энтузиазмом рассказывал и показывал, что успел и сумел сделать за то время, как был назначен председателем суда. Провел ремонт здания, обновил и заменил мебель, что, конечно, улучшило условия работы судей, оборудовал в соответствии с нормами безопасности комнату для содержания подсудимых, продемонстрировал даже смонтированную при нём громкоговорящую связь в здании. Марине, заканчивавшей тогда университет по специальности преподаватель русского языка и литературы, шутливо, как будто учительнице, отчитался, что старается писать приговоры без ошибок, держа всегда под рукой на столе, как Библию, словарь русского
языка.
        С гордостью заявил, что и в судебных решениях, вынесенных им, правовых ошибок не совершал, ни один из его приговоров не был отменён вышестоящей судебной инстанцией.
        Вскоре успехи и уровень работы молодого председателя районного суда были отмечены не только судейским сообществом. Ему предложили должность инструктора отдела административных органов Оренбургского обкома КПСС. Звонил мне, советовался, переходить ли ему на партийную работу.
        Именно этот отдел обкома контролировал, курировал и направлял деятельность всех силовых и юридических областных органов и структур: КГБ, МВД, юстиции и судов.
        Несомненно, новая должность сулила ему не только получение нового организационного опыта, но и способствовала его личному профессиональному авторитету. Партийная карьера прервалась вскоре, когда в 1990  году
была отменена 6-я статья Конституции СССР, закреплявшая руководящую роль КПСС в управлении страны. Геннадий, набравший к тому времени высокий авторитет
у руководителей области, был назначен в свои 35 лет начальником управления юстиции Оренбургской области. Насколько я помню, через несколько лет именно на этой должности
Указом президента Б.Н. Ельцина Геннадию – одному из первых в стране, был присвоен новый учреждённый классный чин государственного советника юстиции третьего класса, что соответствовало воинскому званию генерал-майора.
        Встречались мы в те годы нечасто. Но надо подчеркнуть, что с течением времени, впрочем, как и в студенческие годы, Геннадий оставался настоящим заводилой встреч друзей, родных и сослуживцев, организатором различных праздничных мероприятий.
        Однажды летом в выходные я вырвался из Куйбышева в Переволоцк «проведать своих», застал там Геннадия, приехавшего к родителям. Он тут же предложил проехаться по всем нашим памятным местам детства на мотоцикле, как мы
однажды уже делали в студенческие годы. Потом, оценив этот
транспорт, как неподходящий для «солидных людей», мобилизовал для «организованного» общения брата Владимира, который работал на руководящей должности в «Сельхозтехнике». Тот взял из гаража дежурный вахтовый автобус, которым сам и управлял, и мы проехались по «нашим» местам в Тополях, Гришкином долу, въехали на Первую «шишку», побывали у родников в Грязнухе, Поповке, у старой дороги на Радовку, заехали в Капитоновку.
        На каждой остановке мы с Геннадием по «капельке принимали» и запивали родниковой водой. Уже в вечерних сумерках «проехались» в Переволоцке по домам одноклассников Геннадия, приглашая их в автобус, вспомнить и спеть песни
памятных школьных и юношеских лет. Человек пять, кроме нас, набралось. Но, не петь же в автобусе посреди Переволоцка, въехали на гору, напротив села.
         Как мы от души дали целый концерт: «Казаки в Берлине», «Солнце на спицах», «Алешкина любовь», «Восточная песня», «Хмурится не надо, Лада», «Последняя электричка», вспомнили народные: «Из-за острова на стрежень», «Ой, то не вечер», конечно, песни Великой Отечественной войны, детские, пионерские и комсомольские.
        Поём мы, Геннадий дирижирует, вдруг слышим стук в дверь автобуса, Володя открывает, а у автобуса стоит с велосипедом двоюродный брат Геннадия и Володи – Слава.
       – Ты как нас нашёл?
       – Еду потихонечку с сенокоса, устал, как не знаю как. Вижу, в стороне от дороги в чистом поле стоит автобус, а в нём, слышу, песняка дают во всю глотку. Думаю, делать нечего людям, припёрлись на гору песни петь, совсем сбрендили! А потом  услышал «синий, синий иней» запели. Э-э-э, – думаю, – это ж, только наши могут быть. Наверно, Генка приехал!
       Конечно, втащили в автобус и Славу вместе с велосипедом. Развезли всех по домам уже ближе к рассвету. Подумали, что и самим надо на покой, но Владимир загнал автобус на мелководье в Самарку у моста и заставил меня с Геннадием
мыть автобус снаружи и внутри.
       – Давайте, давайте! Повеселились, теперь мойте! Мне его надо сдать в гараж чистым, с иголочки!
       Геннадий мыл и ворчал: – Вот кто бы видел! Народный судья из центрального района Оренбурга, замполит целого дивизиона под сотню милиционеров из Куйбышева, оба с университетским образованием, приехали из своих областных
столиц в отчий дом на краткий благотворный отдых после самоотверженной службы на благо Отечества, надраивают автобус, а инженер-механик «Сельхозтехники» из Переволоцка, сидит на берегу, не помогает, прутиком помахивает, ещё и командует!
Владимир перебивает его:
       – Правильно! Народный суд и народная милиция – на службе трудовому народу! Давайте, давайте! Хватит надармочка буробить, а то в следующий раз будете с песнями пешком гулять по грейдеру.
       Геннадий был инициатором многих встреч выпускников – своих одноклассников.
Устраивал придуманные им самим церемонии крещения своих детей Светы и Пети, и я, заочно, ещё во время службы в Армии, стал символическим крёстным отцом Светы.
       Ежегодно летом собирал, так называемые «симпозиумы» – сбор всех близких родственников и друзей с выездом на природу, с зажариванием на костре барашка и проведением обязательного футбольного матча.
       В 1995 году мы с Мариной приехали в Оренбург на его сорокалетний юбилей. Геннадий был в это время уже председателем областного суда. Прошёл юбилей шумно и весело, но откровенно и по душам поговорить не удалось. Я отметил тогда, что очень изменился характер друга. Геннадий стал жестким, очень уверенным в себе, почти не терпел возражений.
        Те люди, которые помогали ему в проведении юбилея, подчинялись ему и выполняли поручения, мягко выражаясь, с какой-то подчеркнутой безотлагательной целеустремлённостью.
        Конечно, его окружали новые друзья и подчиненные, в частности, одним из его ближайших помощников стал Виктор Купчик – наш юный соперник по былым теннисным сражениям.
        Годы руководства Геннадием Оренбургским областным судом пришлись на самые трудные годы в становлении российского суда на новых организационно-правовых принципах.
         О психоэмоциональной нагрузке, которую испытывал Геннадий, я понял по одной ситуации. На лестничной площадке напротив своей квартиры он добился выделения ещё одной квартиры и поселил в неё водителя своей служебной автомашины. Собираясь утром на работу, звонил сначала водителю, который в дверной глазок осматривал дверь квартиры Геннадия, и сообщал, всё ли в порядке. Затем Геннадий также осматривал двери квартиры водителя и только после этого они оба выходили. Делали так из-за того, что Геннадию поступали угрозы подрыва квартиры. А обращаться за государственной защитой он считал тогда для себя постыдным.
         Это был период серьёзной криминализации страны, когда организованная преступность пыталась взять в свои руки чуть ли всю власть, а судьи, выносящие справедливые судебные решения, всерьёз опасались за свои жизни.
         Во второй половине 90-тых я руководил пресс-службой Главного управления внутренних дел по Самарской области и знал в общих чертах о проблемах судебной системы нашей области.
         Полагаю, что такие же трудности были и в Оренбургской, а может
даже и хуже, так как Самарская область, всё-таки, в экономическом развитии, а значит и финансово, выглядела тогда гораздо лучше Оренбургской и могла более эффективно помогать своей судебной системе. Тем не менее, как обветшало и неподобающе обшарпано внешне выглядело историческое здание Самарского
областного суда, а между тем, на угловом фасаде этого здания находится памятный барельеф В.И.Ленина, работавшего в нём помощником присяжного поверенного в 1892–93 гг.
        Геннадий, приехав в Самару на региональное совещание судей, рассказал мне при встрече, что даже упрекнул тогдашнего председателя Самарского областного суда в ненадлежащем состоянии и содержании своего исторического здания.
        Конечно, главной проблемой было недофинансирование
судов из федерального бюджета.
         В это же время шло формирование новых форм отправления правосудия: мировых судей, суда присяжных поверенных, для чего требовалось качественное улучшение кадрового состав судов, его обучения, а всё вместе требовало того же
дополнительного финансирования.
         Все эти проблемы, конечно, приходилось решать и Геннадию.
         Он был включён в комиссию по организационно-кадровой работе Совета судей России и рассказывал, как пользуясь своим авторитетом, ходил по различным инстанциям и кланялся, и просил, и требовал, и даже грозил, порой, остановкой
в области судебного производства вообще.
         В те годы я бывал в Оренбурге редкими наездами вместе с одноклассником Геннадия Алексеем Туевым, который после окончания авиационного института, остался жить в Самаре и работал на авиационном заводе. С Алексеем я подружился
в последние годы прошлого века и в начале двухтысячных. При встречах Геннадий демонстрировал нам возведённый им новый пристрой к старому зданию областного суда, с явной гордостью сообщал, что добился, наконец, финансирования
строительства совершенно нового здания областного суда на ул. Комсомольской, которое уже возводилось и должно было, как мечталось ему, выглядеть настоящим храмом правосудия.
         Рассказывал, что добился открытия в Орске суда присяжных для отправления правосудия в восточных районах и городах области. Задумывал создать такой же суд в г. Бузулуке для осуществления такого же судопроизводства и в западной части области.
         Понимая важность обучения новых кадров, заботился и поддерживал развитие в Оренбурге юридических учебных заведений, особенно становление и укрепление Оренбургского юридического института филиала Московской государственной юридической Академии. Сам выступал перед студентами с лекциями, участвовал в работе экзаменационных комиссий при сдаче государственных экзаменов.
         Рассказывал о поездке в США по изучению опыта работы американского суда и об условиях жизни и деятельности американских судей. Когда он поведал своим иностранным коллегам, что живёт в обычной трёхкомнатной квартире, своего дома не имеет, а на выделенных шести сотках садово-огородного хозяйства сам рассаживает картошку, ездит её сам полоть, а потом выкапывает, привлекая для помощи своих
детей, американцы впадали в шоковое состояние. Для них это было невероятным явлением!
          Александр Михайлович Резепкин вспоминал, как ещё студентом, пришёл в гости к Геннадию Петровичу, а тот собрался вместе с сыном Петей ехать на дачу полоть картошку. Александр вызвался помочь им и Геннадий Петрович даже доверил ему управление своею личной автомашиной.
         Когда уже принялись за прополку, Геннадий Петрович говорит: «Ты, возможно, думаешь, что глупостью я занимаюсь, сажая картошку. Конечно, у меня достаточно денег, чтобы покупать её в магазине, но я специально сажаю и заставляю
работать на земле и дочку, и сына, чтобы они хоть немного понимали, каким трудом всё даётся и достигается в жизни».
         Дети Геннадия и Людмилы Светлана и Пётр тоже стали юристами, окончив юридическую Академию. Светлана долгое время была мировым судьёй, Пётр после окончания вуза стал прокурорским работником, и до последнего времени работал
заместителем прокурора г. Новосибирска.
         Геннадий всецело и искренне поглощённый необходимыми  и сугубо профессиональными вещами, совершенно не обращал внимания на своё здоровье. С каждым приездом я отмечал для себя, как оно стремительно у него ухудшается, как
не по годам, он выглядит всё старше и старше своих лет. Только однажды, в минуту слабости он признался мне, как откровенно и непоправимо плохо себя чувствует. В то же время, оставаясь человеком редкой силы духа и воли, старался не давать себе послаблений и продолжал, вносить весомый вклад в развитие судебной системы Оренбургской области.
          Знаю, в один момент, он пытался стать членом Верховного Суда России, не получилось. Когда спросил, почему? Он пожал плечами и отмахнулся. Причину, вероятно, знал, но не хотел говорить.
           Именно тогда мне вдруг подумалось, что он перестал твердо и уверенно справляться со всеми трудностями и невзгодами как в служебной деятельности, так и, собственно, в личной жизни, но отступать от прежнего, сложившегося ритма
и порядка уже не мог.
           В 2006 году после тяжёлой болезни ему пришлось по состоянию здоровья подать заявление об отставке. На пенсии, наконец, занялся вплотную достройкой своего загородного дома, до которого не доходили руки во время службы.
Последний раз я встречался с ним за месяц до его кончины. Мы с Мариной приехали в Переволоцк, «сев на хвост» в очередной раз, Алексею Туеву, который на своей автомашине приехал на встречу выпускников-«бэшников».
           После встречи с одноклассниками Геннадий с сыном Петром приехал
к Михаилу Прокофьевичу и Валентине Егоровне Резепкиным, у которых мы с Мариной
остановились. Посидели, попили чаю, поговорили. Как всегда
бывало при встречах, спросил Марину: «Мой юный друг продолжает дарить тебе цветы?» Юным другом он называл меня. Я младше его на девять дней. Обещал пригласить на новоселье в свой загородный дом.
            Не успел. Его не стало 5 августа 2007 года.
            Летом я всегда старался приехать в Переволоцк ко второму августа, в этот поминальный для меня день умерла мама. Теперь этих печальных дат в начале августа стало для меня две.
            В своей книге «Отец мой и мать» я писал о Геннадии Петровиче: «Как себя на свете помню – так и его! Друг! Очень сильный был человек, а сила жаждет! Это его и сгубило раньше времени».
            С каждым годом всё острее понимаешь, как мне его не хватает.
Как бы мы поговорили, как бы поспорили о жизни нашей, да как бы спели «Казаки в Берлине»!
            А в последние годы он очень полюбил ещё и песню «Берега».
       Берега, берега, берег этот и тот,
       Между ними – река моей жизни…
       Между ними река моей жизни течет,
       От рожденья течет и до тризны.
       А на том берегу – незабудки цветут
       А на том берегу – звезд весенний салют
       А на том берегу – мой костер не погас,
       А на том берегу было все в первый раз.
       В первый раз я любил и от счастья был глуп,
       В первый раз пригубил дикий мед твоих губ,
       А на том берегу, там, на том берегу,
       Было то, что забыть, никогда не смогу.
            Есть в этой песне что-то очень трогательное, близкое каждому человеку, что-то очень глубоко и остро задевающее сердце, обнажающее душевное состояние и самое дорогое для каждого.
            Вот и Геннадий каждый раз слушал, глаза его влажнели и голос прерывался, когда он пытался подпевать. Конечно, вспоминал своё прошлое. Наверно, о чем-то сожалел, может и тосковал, что не успел сделать и завершить всего задуманного.
            Когда кончается молодость и душевные силы неотвратимо покидают каждого человека, он лишается возможности, прежде всего, служить делу, которому отдал бОльшую часть жизни.
            Когда проходит обжигающее чувство большой и настоящей любви к любимой женщине и вслед за этим, часто приходит разочарование во всем этом сложном и противоречивом окружающем мире, человек держится на этом свете только на
силе своей души.
            А, уж если и душевные силы кончаются… «Ведь и душа проходит, как молодость и как любовь».
         Очень редко бываю собой –
         не таким, как всегда и до века,
         а таким, как помыслил Бог,
         создавая меня, человека…
         Теплый ветер в сетях берёз,
         пара слов из письма к любимой,
         от которой уже – лишь имя.
         Только это вот – я всерьёз…
         Нет. Не только… Ещё – был взгляд.
         Ты смотрела – ко мне летела…
         С чем уйду – то ли в рай, то ли в ад –
          никому никакого дела.
          (Владимир Винников)


    БОГ ЛЮБИТ ТРОИЦУ…

         Именно в юношеском возрасте для любого человека время и чувство влюблённости – есть совершенно неповторимый период жизни, наполняющий его романтикой и особой одухотворённостью, глубоко трогающий и потрясающий душу
его и сердце, остающийся в памяти надолго, а чаще всего, до конца жизни.
         С самого начала написания очерков очень и очень сомневался, нужно ли вообще и надо ли лично мне об этом писать, пока, наконец, решился.
         Признаваясь в любви к родному Переволоцку, конечно, нельзя ни вспомнить и о своей юношеской и школьной любви, которая, к счастью, была и случилась
со мною в те далёкие, совсем непохожие на нынешние времена годы!
         Долго не мог решить, с чего начать, пока не потрясло семейное горе, и не произошла неожиданная для меня встреча, о многом напомнившая и укрепившая в необычной откровенности о моих школьно-юношеских влюблённостях...
         Стою в переволоцкой церкви на отпевании Вали.
         Видел её последний раз живой в начале октября 2022  года. Свой ежегодный
осенний приезд в Переволоцк в последние годы старался приурочить к 1 Октября – её дню рождения.
         Совершенно седая, как лунь, слабенькая, она тогда едва ходила, замученная аритмией сердца, болями в суставах и другими болячками, накопившимися
за 73 года жизни. Меня 67-летнего она, как всегда,
встретила возгласом: – Ой, Валерочка, братик приехал!
         От этих её слов, неповторимо родных и необычайно тёплых, в душе и сердце возникало всякий раз полузабытое чувство, которое вспыхивало всегда в детстве от встреч после разлук с мамой.
         Когда радостное возбуждение от встречи прошло, на мой вопрос:
    – Как здоровье? Валя как-то сразу, вся потускнев, махнула рукой:
    – Да , какое здоровье… Всё также…
         На мои попытки как-то взбодрить её, поддержать она вдруг очень спокойно, будто давно поняв в своей жизни что-то совсем главное и уверовав в неотвратимое, сказала: – А я уже ничего не боюсь. И так уже всех пережила. Маме-то было 55, а Лиде и вовсе только 50. Так что, я уже долгожительница!
          На мои новые попытки убедить её не впадать в уныние, не расстраивать себя тяжёлыми воспоминаниями, бередить тревогами, поддерживать больше добрый, оптимистический душевный настрой, она махнула рукой:
     – Ладно, Валер, буду стараться. Только вот, как встречу иногда одноклассницу Анжелики и всё думаю, что сейчас бы и у
нашей доченьки дети – наши внуки теперь были бы взрослые. Вот говорят, время – лечит, что со временем всё забывается. Нет, не лечит и не забывается! Как будто вчера всё было. Всю жизнь в душе боль, тоска и отчаяние живёт… И ничего
уже не вернуть…
          Доченьку – 15-летнюю Анжелику Валя с Михаилом потеряли в холодном январе далёкого 1987  года, она скончалась от тяжёлой болезни. Эта незаживающая рана души и сердца осталась у Вали и Михаила на всю оставшуюся
жизнь…
          Уехал я тогда из Переволоцка в холодящей сердце тревоге. Старался почаще звонить. Раза два мои звонки попадали в моменты, когда Валя лежала в больнице с тяжёлыми приступами сердечной аритмии.
           Последний раз звонил 8 Марта. Была она, как мне показалось, в очень хорошем настроении. Рассказала, что Миша из Москвы позвонил, Саша со всей семьёй приезжал из Подгородней поздравить, посидели все вместе, чай попили. Я, услышав
её весёлый голос, с облегчением и надеждой порадовался за неё. Пережила зиму! Я знал это состояние. Сам до операции на сердце много лет мучился мерцательной аритмией, а весна всегда давала надежду и настраивала на благополучие, дарила
уверенность в завтрашнем дне.
           Но 17 марта сначала Миша позвонил из Москвы, а потом и сам Михаил Прокофьевич. Говорил с большими паузами, кажется, глотая, перехватывающие горло спазмы.
           Вали не стало.
           В последние тридцать лет после смерти Лиды из всей моей родни Валя была для меня самым родным и близким человеком. Мы делились воспоминаниями о детстве и юности, рассказывали друг другу о трудностях и проблемах повседневной
жизни. Я всегда был откровенен с нею, не опасаясь, что встречу непонимание либо неприятие.
           В самом деле! Ей я мог сказать всё, чего не скажешь ни жене,
ни дочери, ни сыну, ни брату, опасаясь показаться слабым, сомневающимся, неуверенным, отчаявшимся, потерявшим надежду…
           Она дарила мне тот душевный настрой и внимание, которые получаешь только в родных местах от родного и близкого человека. Она стала и была духовно, по существу, моей третьей мамой после настоящей мамы и сестры Лиды, потерявшей, как и Валя, в несчастном случае доченьку – двухлетнюю Иринку.
           Теперь не стало Вали.
           Стою, опустив голову, уставясь взглядом в церковные полы. Чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, пытаюсь вслушаться и понять слова и смыслы канона отпевания. Из этого мало что выходит путного. Человек я не воцерковлённый.
           Неожиданно, в поле зрения, совсем рядом со мной, на полу появляются носы женских сапог. В церкви довольно много народа, но не настолько же тесно, чтобы вот так подойти, что называется, в «зону моего личного пространства».     Недоумевая, собираясь хотя бы осуждающим взглядом упрекнуть и отступить в сторонку от излишне привольной переволокчанки, подниманию голову.
          На меня в упор с лёгким вызовом, молча, смотрит довольно пожилая женщина. Стоит, выжидая, будто гадает, узнаю я её – либо нет. Она явно специально подошла ко мне вот так – почти вплотную.
          Едва уловимые теперь, но поразившие меня когда-то её девичьи черты, вызывают в памяти на мгновение – почти, как фотовспышка, из глубокого небытия образ совсем юной девушки, по существу, девчонки, в которую я безоглядно влюбился и, которую видел последний раз, уже вышедшую замуж, лет сорок пять назад, не меньше!
          Ещё не веря себе, сомневаясь и слегка опасаясь обознаться, откровенно ошеломлённый и удивленный, даже подрастерявшийся, спрашиваю, не называя по имени, но как будто ту самую девчонку из своей далёкой, далёкой юности:
       – Это… Ты-ы?
         Она, с тем же лёгким вызовом и чуть кокетливо, едва заметно вскинув подбородок, отвечает, подтверждая мою догадку:
       – Я!
        Считавший, что она вообще не живёт в Переволоцке, поскольку ни разу за все эти годы её не видел и не слышал о ней (а может, не хотел?), спросил:
       – А ты разве здесь живёшь?
       Она пожимает плечами:
       – Да, это долго объяснять…
       И о чем в этой ситуации и в таком месте можно и нужно ли говорить, подумалось мне. Я кивнул на Егора, стоящего за моей спиной:
        – А это мой сын.
          Она бросила на него взгляд, а я вновь сосредоточился на церковном обряде и от неё отвернулся.
         Женщина ещё какое-то время постояла рядом, а потом, не прощаясь, может, обидевшись на мою безучастность и показное равнодушие, отошла в сторону.
        Зачем подходила? То, что пришла на прощание с Валей, было для меня понятным. Она знала Валю, они раньше общались, а её муж приятельствовал и, кажется, даже дружил с Михаилом Прокофьевичем. Они жили когда-то по соседству.
Но зачем подходила ко мне? Убедиться, что я помню
её через столько лет? Впрочем, однажды, давным-давно, кажется уже «тысячу лет» назад, я ей об этом даже в письме написал.
        Порывая с ней, разочарованный почти до отчаяния, уверял именно так, что буду, тем не менее, помнить всегда.
        Убедилась, что не соврал? Верно, потешила своё эго! А может, утолила сожаление о тех возможных, но отвергнутых ею отношениях со мной?
        Ха-ха, Валерий Егорович, ну ты и оптимист, однако! Даже через столько лет! Ты ещё додумайся, что и она тебя тогда любила, что это ты сам всё порушил и сломал своими нелепыми поступками…
        А может, так и было? Чем чёрт не шутит!
        Да, нет, нет!
        Всё проще!
        Женское любопытство!
        Конечно!
        Надо же напомнить бывшему воздыхателю о себе любимой и переброситься с ним, непременно, поднакопившимися «актуальными» новостями за последние лет, эдак сорок пять, как минимум! Снова ха-ха!
        Чего это я изъязвился весь! В самом деле! Женщина вспомнила свою далёкую юность, подошла к старинному, можно сказать, давнему приятелю с добрыми намерениями…
         Вспомнить… Былое и думы… Чего ты, в самом деле? Добрее надо быть!     Порадоваться бы надо было! К тебе женщина! Сама! Подошла! Через столько лет! Ты же её – девчонку, когда-то любил…
         Ты чего? Неужели ещё заедает?
         Да-да! Может, однако, и заедает…
         Но удивительно!
         Какая невероятно и непостижимо огромная бездна времени прошла с тех пор и провалилась куда-то в преисподнюю!
         Канула!
         А память сохранила её образ! Совсем уж было забытый, и даже её взгляд, брошенный на меня с победительной улыбкой в вестибюле школы – стояла в окружении подружек-одноклассниц. И внезапно мелькнула тогда мысль, что не надо бы мне с ней искать встреч.
         Что-то иррационально-пророческое проявилось!
         Как не сетуй и что там не говори, а «ничто на земле не проходит бесследно и юность, ушедшая, всё же бессмертна!»
         Классика! И никуда не деться! Правда, это самое – «ничто» проходит для каждого по жизни строго своеобразно и в разных долях. Для одних, как эпизод благотворительный, а для других, как благодать неповторимая!
         Впрочем, долго раздумывать об отношениях с ней мне не пришлось. Священник закончил отпевание и предложил прощаться с покойной. Я подошёл, склонился над Валей, поцеловал и прошептал моей дорогой сестрёнке слова прощания,
перекрестился.
         Вот теперь уже нас с братом Виктором осталось двое от нашей когда-то большой-большой семьи. Первой ушла мама, в 93-ем – отец, за ним полтора года спустя – Лида, в 2010 году, не дожив шести дней до 70-летия, ушёл старший брат Пётр и вот через 13 лет – Валя.
         Выходя из церкви, увидел вновь свою былую любовь. Она стояла прямо напротив выхода, разговаривала с какой-то женщиной. Внезапно подумалось, что специально стоит, как будто поджидает.
         Почему-то захотелось напомнить ей о нашей последней
встрече и, не извиняясь за бестактность, сходу врезался в их разговор:
         – Ты знаешь, (назвал по имени)! Я тут вспомнил нашу последнюю встречу. Лет сорок с лишним назад… На этом самом месте тогда КОГИЗ стоял. Я пришёл книги посмотреть новые, а ты зашла в магазин…
         Она подтвердила без тени сомнения и, показалось, будто сама собиралась об этом же сказать: – И я помню…
         Надо же! Стало даже как-то приятно. Оказывается и она помнит! Хотя встреча была… Для меня лично – не приведи, Господи! То мне забыть было бы невозможно! А вот от неё не ожидал! Оказывается, и для неё она
что-то значила…
         Что ж ещё остаётся? О чём ещё говорить?
         – Ладно, мне на кладбище ехать, пока, счастливо!- кивнул и пошёл к своей машине.
        Чего сам-то хотел?
        Напомнить?
        Или поговорить?
        А о чём, собственно, можно говорить с женщиной через полвека, после того, как она – тогда совсем девчонка, тебя отвергла? Или ты её?
        Ну, да! Ты ещё и погадай теперь!
        Остаётся только поёрничать либо пошутить!
        Да посмеяться над собой, пожалуй!
        И не ко времени всё это! Разбираться теперь… Не ко вре – ме – ни!
        Впрочем, цинично рассуждая, любопытно, конечно, чем это тогда я ей не подошёл? Ну, в самом деле?
        А сейчас, верно, вспомнилась обида, затаившаяся тогда в душе. Обычная, прошлая, прочно забытая обида отвергнутого и отчаянно влюблённого в неё парня, каким я тогда был!
        Да, остатки жалости к своему невероятно огромному, как казалось мне, чистому и прекрасному чувству, раздавленному от безысходности волевым усилием мною самим…
        А жалко было тогда своей любви! Жалко, жалко – точно…
        До судороги в горле жалко… Вспомнилось вот…
        Потому, наверно, и подошёл! Как-то так…
        У нашей машины стояла незнакомая женщина, кажется, школьная подруга Вали, попросила подвезти до кладбища. Открыл дверь и помог забраться через высокий порог машины.
        Садясь за руль, сказал Марине:
        – Глянь, напротив выхода из церкви стоят две женщины. Та, что повыше – моя последняя школьная любовь.
        – Ну, вот, – взглянув, притворно вздохнула жена,- и отпускай тебя одного на родину! Только приехал, а рядом уже первая любовь вертится!
        Я, почему-то серьезно поправил:
        – Не первая! Любовей в школе было много, а это – последняя.
        – А что? У нас на работе, – продолжила жена, – у сотрудницы муж уехал в родную деревню в отпуск. Приехал через две недели и подал заявление на развод. Встретил свою первую любовь и загорелся.
        Женщина за моей спиной прямо по-философски поддержала её:
        – Да-а, бывает такое…
        Иронизируя, со скепсисом, спросил жену:
        – Этому мужу сотрудницы, сколько лет-то?
        – Ну, откуда я знаю!
        – А сотруднице твоей сколько?
        – Где-то, тридцать пять!
        – Вот-вот! И ему, вероятно, что-то около этого. А мне семьдесят скоро! Так что, можешь не волноваться! Никакие первые любови мне уже не грозят и не грезятся.
        Захотелось сказать жене ещё какие-то искренние, приятные и тёплые слова, что «лишь она мой свет в окошке», но при незнакомой женщине не стал, нарочито бы вышло, неуместно.
        После похорон и поминок я намеревался, поначалу, остаться переночевать в Переволоцке, поддержать как-то Михаила Прокофьевича в горе. Однако Саша Неясов – племянник, приехавший на похороны с женой Ольгой, решили выехать в Самару в этот же день. Ему утром следующего дня надо было заступать на дежурство в отряде спецназа Росгвардии. Марина и Егор поддержали их с отъездом, и мне пришлось
согласиться. Тем более, что с Михаилом Прокофьевичем оставался в доме Александр – старший сын, младший Михаил после похорон сразу выехал в аэропорт Оренбурга. Его
в Москве ждала срочная работа.
        Как и условились заранее, на обратном пути за руль сел
Егор. Я, как принявший поминальные сто грамм, и оказавшись не у дел, какое-то время говорил с Мариной о слабом здоровье Вали в последние годы и о том, как теперь одному придётся строить свою жизнь и судьбу Михаилу Прокофьевичу.
         Когда мы оба замолчали, утомлённые событиями долгого и печального дня, я вновь вспомнил неожиданную и удивившую меня встречу с моей последней школьной любовью.
         Последней? Ну-да! Вроде бы так…
         А вообще их было много.
         Мало того.
         Были и дошкольные!
         Влюбляться начал лет с пяти-шести. А первой моей любовью стала Ия Арепина, сыгравшая в фильме «Капитанская дочка» главную героиню Машу Миронову.
Я после просмотра фильма вообразил себя Петей Гринёвым и фантазировал, защищая свою возлюбленную от злодея Швабрина: стрелялся с ним на дуэли и на шпагах дрался. Словом, готов был стоять за свою любовь насмерть.
         После этого фильма мои возлюбленные актрисы пошли целыми косяками. На платонические любовные чувства я был открыто щедр и безграничен! Как посмотрю очередной фильм, и вот уже новая красавица в моём сердце!
         В начальной школе моими воображаемыми любимыми подружками стали, конечно, одноклассницы. Казалось, именно в нашем классе учатся самые красивые девчонки! Наиболее глубокие чувства вызвала в третьем классе Иринка Чернышёва. Но и в ней я вскоре разочаровался, посчитав капризной и недостаточно скромной по моим понятиям и идеалам.
         В пятом в наш класс пришла Наденька Щетинина, перешедшая из «сельской» восьмилетки. В неё я влюбился очень серьёзно и надолго – на целых три года, но, как всегда, тайно, не позволяя себе никаких дурацких мальчишеских выходок
и не решаясь на более близкое общение, кроме как в классе. На уроках так и посматривал исподтишка на её профиль, любовался, как она свои волосы заправляет за ушко – совсем не так, как это делают другие девчонки и причёска у неё была
не такая, как у других девчонок. Так и сгорал в безнадеге, позволяя себе только иногда плестись за нею из школы.
          Однажды, потеряв надежду завоевать когда-либо сердце Нади, и после того, как её после школы стал провожать вполне взрослый парень, как мне казалось, решил в седьмом классе задружить с Лидочкой Власовой.
          Напросился и сел с ней рядом в кино. Даже название фильма помню «Трудные старты Мехико», снятый по следам Олимпийских игр 1968 года в Мексике с замечательно ностальгической песней Александры Пахмутовой и Николая Добронравова.     «Будет последний бой, самый последний бой./ Все свои травмы и все свои радости мы
увезём с собой./ Выпадет белый снег, белый, несмелый снег./Вспомним когда-нибудь пальмы высокие в парке Чепультапек».
           Фильм был о советских олимпийских чемпионах: полнометражный, цветной, яркий, с замедленными повторами победных финишей и чемпионских рекордов, с красочными видами мексиканской столицы. Очень красивый фильм! Много раз пытался найти его в интернете, пока не узнал, что фильм «смыли». При производстве светочувствительного слоя плёнки использовалось серебро! Экономили! Остались
только отдельные кадры. А какой прекрасный фильм о советском спорте был бы сейчас!
           Так вот! Поясняя что-то Лиде по ходу фильма, я нечаянно, а может… Да, конечно, чаяно, осторожно взял её ладошку в свою и был неприятно поражён, когда она почти вырвала её. А после окончания фильма, на предложение проводить её, не согласилась, и мне показалось, чуть ли, не панически покинула зрительный зал. Это повергло меня в глубокую обиду и печаль. Никому я, оказывается, не нужен! Такое разочарование разочарований случилось!
          В зимние каникулы в восьмом классе встретил на катке
девочку, приехавшую в Переволоцк на каникулы из Оренбурга и откровенно запал на неё. Но узнал только её имя – Лена, и у меня долго ещё обмирало сердце, когда я изредка встречал её в Переволоцке. Именно её след на речном песке мне хотелось поцеловать, когда она прошла рядом со мной на пляже.
           Да! Высоких романтических чувств во мне было через край и с избытком.
           Поцеловал девушку в первый раз в девятом классе. Был в Оренбурге на предновогодних соревнованиях по настольному теннису. В очередной раз участницей команды из Бузулука была симпатичная теннисистка по имени Таня. Мы уже были знакомы по прошлым соревнованиям. Вечерами встречались командами в холле гостиницы, делились впечатлениями о соревнованиях, рассказывали разные истории,
смешили друг друга.
           Я стал замечать, что мы с Таней, которая была старше меня на год и училась в десятом классе, остаёмся вдвоём после таких групповых встреч и продолжаем говорить, говорить. Причём меня, как прорывало, как будто вдохновение накатывало. Я видел, что её увлекают мои рассказы о любимых прочитанных книгах, кинофильмах, артистах. Я ей даже стихи читал и негромко напевал свои любимые песни, и меня под взглядом её тёмных, внимательных и вдохновляющих глаз несло
всё больше и дальше.
          В последний вечер перед заключительным днём соревнований, когда все ушли спать, а мы остались одни в гостиничном коридоре, она мне заявила:
          – Ты мне в прошлый раз показался таким хвастуном и совсем пацаном ещё глупым. А сейчас, просто, как другой человек. Такой повзрослевший, такой умный. С тобой так интересно общаться.
          Мы стояли у окна, от которого слегка потягивало холодком, и Таня поежилась. Я снял свою спортивную куртку и накинул ей на плечи. Поколебавшись, но, всё же решившись, приобняв  робко, привлёк к себе. Она как-то доверчиво слегка прижалась и, улыбнувшись, спросила:
         – А я тебе нравлюсь?
         Я кивнул и только чуть-чуть ещё крепче привлёк её к себе.
         – Ну, вот, а завтра мы уже разъезжаемся, – сожалеюще глянула Таня мне в глаза и предложила:
         – Давай мы будем переписываться. Ты будешь писать мне длинные-длинные письма, рассказывать обо всём, что с тобой происходит, а я буду писать тебе, согласен?
         – Согласен, – ответил я хрипловатым шёпотом. От волнения говорить просто не мог, казалось, у меня сердце из груди  выпрыгивает.
         В это время в притушенном свете коридора показалась дежурная по этажу гостиницы. Заметив нас, она проворчала грубовато: – Хватит уже стоять тут, прижиматься, спать идите, первый час уже.
         Мы торопливо разошлись по своим комнатам, будто застигнутые за чем-то непристойным.
         Ехали мы домой «дачным» поездом, только в разных
вагонах. Генка Резепкин вдруг спросил меня, сидевшего отрешённо:
         – Что у вас там с Танькой вчера было. Вы друг от дружки сегодня шарахаетесь весь день?
         А мы и, правда, почему-то стеснялись друг друга и отводили глаза. Странно всё это было после вчерашних откровений.
         – Ну, что? Вот так и будешь сидеть тут.
         – Отстань.
         Генка встал и ушёл в соседний вагон. Вернулся, когда мы уже подъезжали к Переволоцку.
         – Возьми свою сумку и иди в тамбур. Она тебя ждёт, наобещал вчера, а сам сидишь сиднем, хоть проститесь нормально.
         Генка, как почти всегда, был прав.
         Когда я вышел в тамбур, меня почти трясло от волнения.Она стояла, опершись спиной на переходную дверь следующего вагона, и казалась приросшей к ней. Глядя на меня в упор своими глубоко тёмными и огромными в тусклом свете
тамбура глазами, спросила:
        – Ты мне вчера правду говорил?
        – Конечно, правду, Тань! Ты сомневаешься?
        – Нет, но мы сегодня оба, как будто совсем незнакомы и вчера как будто ничего не было… Как наваждение какое…  Будешь мне писать?
        – Конечно, буду!
        Увидев её ждущие глаза, услышав за дверью нашего вагона шум приближающихся к выходу пассажиров, поняв, что они сейчас выйдут в тамбур, и мы расстанемся, быть может, навсегда, я рванулся к ней и, как пришлось, прижался губами к её губам.
        Это было, как удар грома, до звона в ушах.
        Дверь сзади меня открылась, и я отпрянул от неё, но проводница и вышедшие в тамбур наши же ребята прижали нас друг к другу вновь. И так мы, молча, глядя друг другу в глаза, стояли ещё несколько минут, пока поезд не остановился.
        Я поймал своей ладонью её ладонь, слегка сжал, на мгновение коснулся губами её губ и выпрыгнул из вагона.
        Ещё несколько минут смотрел на неё, стоя внизу у двери вагона, почти невменяемый, от только что произошедшего.
        Проводница стала опускать площадку над ступеньками лестницы вагона, начала закрывать дверь, и только тут я вспомнил, что не дал Тане свой адрес, а она мне свой. Увидел, как она порывисто шагнула к закрывающейся двери, что-то даже успела выкрикнуть, но тепловоз дал зычный мощный гудок, а проводница, остановив Таню раскрытой перед ней ладонью, захлопнула дверь.
        Звук этого хлопка был, как разрыв наших, только наметившихся отношений и чувств взаимной симпатии.
        Со стороны я, видно, смотрелся потерянным настолько, что Генка, взглянув, догадался и констатировал: – Ну, да… Адрес не взял…
Я подтвердил, кивнув.
        – Ничего, по весне снова будут соревнования, опять приедет, приободрил он меня.
        Я безнадежно покачал головой:
        – Не приедет, она в десятом классе учится. К экзаменам будет готовиться.
        – Не приедет – и забудь! Что ты? Задружил бы с ней на расстоянии? Не будешь же ты к ней в Бузулук мотаться за двести километров! Она школу окончит, поступит в институт, у неё столько появится таких, как ты и даже лучше. Ей до тебя будет, как… До лампочки! Короче, не смеши! Забудь!
        Забыться не забылось сразу, конечно. Ещё какое-то время сожалел и переживал, а потом согласился с тем, что тогда сказала при расставании сама Таня.      Наваждение! Чистое наваждение!
        В любом случае, Таня вызвала во мне новые, совсем уже не детские эмоции и чувства, какие были до встречи с нею. Они перестали быть детскими, но ещё точно
не взрослыми.
         Как-то нас с Фаридом почему-то рассадили, и моей соседкой по парте оказалась Любочка Мизюгина. Через какое-то время я почувствовал к ней весеннюю симпатию, и уже намеревался серьезно начать завоевывать её сердце, однако, долго собирался и опоздал. Оказалось, она дружит с великовозрастным парнем, и я,
конечно, раздосадованный, разочаровался в своих весенних грёзах.
         В десятом классе во время своего секретарства в комитете комсомола школы влюбился в девятиклассницу Люду Антонову. Она входила в состав комитета комсомола от своего класса. Очень ответственная, воспитанная, умная, красивая и изящная
девочка. Я ей весь десятый класс очень симпатизировал, очень! И, в конце концов, кажется, влюбился. За ней пытались «ухаживать», на неё заглядывались многие ребята, а я даже ревновал её и переживал – мне казалось, что она, разговаривая со
мной по каким-либо комсомольским поручениям и делам, всё время лукавит и иронизирует, но на меня лично не обращает никакого внимания. У меня в дневниках даже обнаружились записки, которыми мы с ней перебрасывались во время заседаний комитета комсомола. Но снова случилось разочарование, я увидел, как её провожает парень, и с ним она ходит в кино.
         А навязываться я не хотел, да и особо не умел это делать тогда.
         Экзаменационный июнь 1972 года, был с избытком щедр на солнечные и знойные дни.
         По всем устным предметам к экзаменам готовился на берегу Самарки, на пляжике у поворота к «клубной речке». Когда на нём собиралась особо большая и шумная компания ребятни, уходил к «овальному» озеру у Тополей. Вечерами бегал на
эстраду в кино.
         Когда до окончания экзаменационных волнений оставалось ещё половина экзаменов, встретил у эстрады своих друзей Сашу Позднякова и Толика Пермякова. Похвалился, что готовлюсь к экзаменам на речке в компании ребят, которые
каждый день под моим чутким руководством выдирают из нор раков, варят на костре, и мы устраиваем пир.
        Оказалось, что и Саша тоже готовится к экзаменам рядышком, на пляже «клубной речки» в компании не только с Толиком, а и со своей соседкой восьмиклассницей. Знал я её: типичная, голенастая, угловатая девчонка-подросток, не вызывавшей у меня никаких эмоций.
        Сравнив с моей весёлой ватагой пацанвы, скептически и высокомерно оценил их компанию, хмыкнув:
        – Тоже мне, нашли себе малолетку сопливую, наверно, в такую жару и с облупленным носом теперь ходит.
        – Ты когда видел-то её в последний раз? Она знаешь, какая стала! Обалдеешь! Не узнаешь! – с восхищением, перебивая друг друга, начали уверять меня друзья.
        А я, действительно, видел её, чуть ли не год назад. Впрочем,
может, когда и видел позже – да, не присматривался…
        Заинтриговали, однако.
        – Ну, ладно, ладно… Приду завтра к вам… Посмотреть на волшебное преображение вашей соседки.
        На другой день отправился на «клубную речку». Друзья были на месте, а соседка не пришла. Экзамены-то она уже сдала. У неё всего четыре их было, а у нас с Сашей восемь.
        Решили встретиться на эстраде вечером. Заносчиво, но, конечно, в шутку, сказал друзьям, чтобы предупредили её, что я лично приду на неё посмотреть.
        Не знаю, предупреждали ли – она пришла…
        И её увидел я.…
        Когда через два года в романе «Мастер и Маргарита» Михаила Александровича
Булгакова прочёл о первой встрече мастера и Маргариты, невольно вспомнил о своей
встрече в то лето с соседкой моих друзей, как о нечто похожем.
        Для тех, кто не читал самый знаменитый роман Булгакова, для ясности, приведу другую ассоциацию, попроще, по сказке Андерсена, когда гадкий утёнок превращается в прекрасного лебедя.
        Если ещё проще сказать…
        Я увидел её и ослеп.
        Ослеп в том главном смысле, что был самонадеян и эгоистичен до полной уверенности в своей собственной неотразимости. Мы все, как считается, для себя самих – красивы от рожденья и долго пребываем в этой ипостаси безоглядной
самовлюблённости. Правда, до той поры, пока кто-то, не убедит нас в обратном, опрокинув на несчастную голову отрезвляющее разочарование.
         Я с самого начала погрузился только в собственные чувства и эмоции, не замечая за предметом своей любви никаких недостатков и абсолютно некритично оценивая все её поступки, слова, отношения ко мне.
         Оценивая же холодной головой, можно было бы догадаться и понять, что я ей с самого начала не нравился, но встречаясь со мной, ей самой, вероятно, было больше всего интересно и любопытно наблюдать, как нравится мне она сама.
Уверен, она была не менее самовлюблённой и самоуверенной в своей исключительности, на что, впрочем, имела все основания!
          Иногда, на ещё холодную голову, у меня мелькали здравые мысли и вспоминался тот её победительный и оценивающий меня взгляд в вестибюле школы, который мне не понравился и неприятно озадачил, но я гнал и мысли, и тот взгляд, и втягивался в этот неотвратимый, магнетический процесс «влюбляемости» всё больше и безогляднее.
          Следовало бы, конечно, прекратить не только встречаться с ней, но и думать о ней, чтобы избежать тех мучительных ожиданий и надежд на её ответные
чувства. Пытался делать именно так, но где было взять с самого начала
и в дальнейшем здравую и холодную голову…
          Это был как раз тот случай, когда любовь, действительно, классически слепа. В романе Булгакова есть фраза, воспринятая мною как момент истины настоящей любви: «Да, любовь поразила нас мгновенно». В моём случае – это
была лишь моя любовь!
          Она была мучительна ещё и тем, что совпала со временем, когда мне предстояло расставаться с родными, друзьями, школой, Переволоцком, уехать в незнакомый город, а, как там всё сложится, – было – неизвестным и остро тревожащим меня.
         Во время подготовки и сдачи вступительных экзаменов в университет тяжело заболевает и умирает мама.
         Горе погрузило меня в состояние, осознаваемое, буквально, как абсолютное одиночество, а много позже я понял, и как жесточайшую депрессию с обостренными эмоциями и чувствами тревоги, неопределённости будущего и не только душевной болью, но и натурально физическими болями всего моего существа.
        Сверх этого, я посчитал себя виновным в смерти мамы. Уехал почти на целый месяц готовиться к экзаменам в Богдановку к сестре Лиде и лишил маму своей помощи в хозяйственных делах по дому в то изнурительно жаркое лето 1972 года,
губительное и смертельно опасное для неё – хронического гипертоника. Меня долго преследовали навязчивые и мучительные мысли, что останься я тогда в Переволоцке, и вся бы жизнь, и моя, и всей нашей семьи сложилась бы по-иному на многие годы вперёд.
        После похорон Ольга Егоровна Инякина – соседка рассказывала и укоряла меня: «Придёт ко мне и жалится, что тяжело ей совсем стало. Голова болит и кружится. Всё говорила: «Вот Валерку бы ещё поднять, а там уж…» Что же вы не поберегли мать? Идёт бедная с ведром воды, аж шатается»…
        В состоянии полнейшего душевного одиночества и ощущения какого-то почти безысходного и беспросветного сиротства я пытался найти именно в своей любви спасение и мечтал обрести именно в ней надежду и уверенность в будущем счастье и удаче в жизни.
        Но ко всему душевному хаосу и переживаниям, что обрушились на меня в то время, я не встречал у своей, наверно, больше воображаемой мною самим идеальной подружки, ответных чувств и знаков симпатии, на какие надеялся. Выходило всё наоборот, замечал и встречал только её равнодушие, однако, надеялся и верил, и убеждал себя и снова верил.
         Я преподношу ей шоколадку (честолюбиво выбирал самую
дорогую), а она заявляет, что как раз такой шоколад не любит, обещает прийти на танцы и не приходит, дарю цветы – веточку розы с несколькими распустившимися бутонами, а она, насмехается, видите ли, ей не нравится их жёлтый цвет, обозначающий, якобы, разлуку и расставание.
        Да, кто тогда, вообще, розы своим девчонкам дарил в Переволоцке?!
        Где она набралась этих премудростей дремучих? Для меня они были, без преувеличения, как настоящие шипы, вонзавшиеся не только в моё самолюбие, но и, без преувеличения, в моё сердце!
        И это высказывалось в присутствии своих подружек!
        Не иначе, специально делала именно так! Манипулировала, демонстрируя!
        Мои, почти дружеские попытки только обнять её, почти всегда встречали острые локотки.
       Я даже ни разу не поцеловал её!
       Да, нет! Были, конечно, минуты, дарившие надежды…
       Но их было так ничтожно мало… А, в моём воображении,тем не менее, они ещё и разрастались, клубясь, до невероятно гигантских размеров! Совсем берега потерял парнишка, в заоблачных высях витал…
       Уже после поступления в университет я искал малейшую возможность, чтобы приехать в Переволоцк и увидеть её. После первых зимних студенческих каникул написал ей несколько писем. Почти с трепетом ожидал ответа – пообещала писать каждую неделю – явно сказала, чтобы отвязался!
        На мой день рождения пришла поздравительная телеграмма, подписанная Сашей и ею. Сначала обрадовался и возликовал, а потом понял, что именно Саша был инициатором телеграммы, а она лишь снизошла.
        Приехав в Переволоцк 8 марта 1973 года – в день рождения мамы, побывав с утра на её могиле и, пребывая во мрачных эмоциях и расстроенных чувствах, встретил на улице свою юную подружку.
       Мне и надо-то было в эту минуту от неё лишь встречный
доброжелательный блеск глаз да приветливая улыбка. Я и спрашивать бы ничего не стал! И так стало бы для меня всё понятным!
        Но всё было как раз по-другому и всё не по-моему! Потому и угораздило, спросить с налёта и тупо, скучала ли она хоть немного обо мне? Услышал в ответ, как обухом по голове, равнодушно-нейтральное:
      – Не знаю.
      Показалось, что весь мой выдуманный и воображённый мир с её идеальным образом в небесах, всё заслонившим, разом рухнул и распался.
       А моё уязвлённое самолюбие взорвалось с неудержимой силой. Я не считал себя, что называется, последним парнем на деревне! Может и не изысканный красавец, но не обсевок же в поле, в самом деле!
       Был известным учеником в школе! Теперь студент университета! Да чего там скромничать и самоуничижаться! Во всех отношениях парень – что надо и хоть куда! Мотаюсь почти за четыреста километров, что бы только увидеть её! А тут
совсем девчонка, девятиклассница откровенно меня игнорирует, «динамо крутит».
       Однако, да! Согласен, может, действительно, надо было бы и не спешить, потерпеть, добиваясь знаков ответной симпатии. Самому-то проявить благоразумие.
Всё-таки она совсем юная девушка…
       Но с другой стороны, я не бываю в Переволоцке месяцами… Писем она мне не пишет… Когда и как мне терпеливо
добиваться её внимания и знаков симпатии? А как она там без меня себя ведёт? И с кем? Я-то не знаю! Наверняка, не я же один вижу, какой неотразимой и привлекательной девушкой она стала и продолжает становиться всё более притягательной…
         Моё благоразумие и терпение истончала бессмысленная и беспредметная ревность …
         И мы же гордые! Мы же пребываем в самоуверенной и благородной печали и отчаянии отвергнутого влюблённого! Бешеная обида совсем затерзала сердце!
         Мне хотелось рвать и метать!
         Вернувшись в Куйбышев, решил, чего уж тут ещё ждать, надеяться не на что, в отчаянии написал ей прощальное письмо.
         Примерно, с восьмого класса и всю жизнь я постоянно вёл дневники. Не так часто и регулярно вносил записи, но вот это письмо сохранилось.
         Думал над ним, без иронии, тяжко и трудно! Хотелось уязвить её своим безразличием, взглянуть на неё холодно, гордо и отстраненно, но одновременно, чтобы ей стало хоть немного также мучительно больно, как и мне, чтобы она пожалела, что потеряла меня.
         Ещё выпендриваясь, решил сразить её напоследок проблесками своего поэтического таланта! Бисер метал! Переделал окончание пронзительного стихотворения Сергея Есенина «Письмо к женщине». Сергей Александрович завершает
стих-письмо своим именем, а я присочинил почти в рифму – своим.
         «Пишу тебе третье и последнее письмо. Не говорил «здравствуй», потому что прощаюсь. Почему тебе пишу сейчас? У меня к тебе просьба – очень маленькая и нетрудная. Если у тебя ещё завалялись где-нибудь первые мои два письма, то я
тебе буду очень благодарен, если ты их сожжёшь: просто я не хочу, чтобы кто-то ещё смог прочесть мои письма – они были только для тебя. Естественно, это письмо тоже уничтожь. Теперь, почему прощаюсь? Съездив 8-го в Переволоцк, я понял,
    Что не нужна вам наша маета, и сам я вам ни капельки не нужен.
    Живите так, как вас ведёт звезда по вашей жизни – весело и звонко!
    С приветствием, Вас помнящий всегда, знакомый ваш – Валерий Корниенко.
    Вот и всё. 10.03.73.»
          Одно дело, конечно, написать прощальное письмо, а другое – действительно, забыть. Да что там забыть!? Я и тогда надеялся, что она, прочитав письмо, напишет в ответ, опровергнет меня и даст надежду… Чудилось! Может, вот сейчас, вырвет листочек из тетрадки своей школьной, да и выведет: «Валера, ты ошибаешься. Ты мне очень нужен, я скучаю о тебе». Какие же это совсем, совсем простые слова…
          А я бы всё бросил и примчался к ней…
          Высчитывал, за какие дни моё письмо дойдёт до Переволоцка и, если она напишет в ответ, через сколько дней оно вернётся обратно.
          Не дождался…
           Да, пошёл по самому лёгкому пути! Высокомерно и гордо отказался от своей любви. По большому счёту, конечно, слабаком оказался, но я был, без преувеличения, прежде всего, беспощаден к самому себе.
           Однако, самонадеянность и самовлюблённость, – качества характера во многом, прежде всего, скверные, заставляющие человека делать и совершать поступки опрометчивые и часто непоправимые потом по жизни.
           Есть расхожая фраза, что за любовь свою надо сражаться, вцепившись в неё зубами. Потерпеть и потрудится, повоевать за любовь надо…
           А с другой стороны, если человек тебя не любит, чего за него зубами
держаться? Во всю жизнь – не удержишь… Да, и есть в этом выражении, в сущности, что-то пошлое, совсем не соответствующее, к примеру, моей натуре. Ну, что, как козу на верёвке волочь? Или унижаться, вымаливая для себя знаки внимания?
           О своей несчастной любви я никому не рассказывал, даже Генке Резепкину, а поведал только Фариду Аблязову, да и то, наверно, только потому, что переписывался тогда с ним.
           Его призвали в Армию ещё осенью 1972  года. Служил под Москвой в войсковой части, связанной с военно-морскими силами, потому носил морскую форму.
В одном из первых писем ко мне он признался, что очень
скучает по дому и по безответной любви, оставленной в Переволоцке.
            В общем, два отставленных влюблённых нашли друг друга,кому можно поплакаться в жилетку. Вот он-то меня и уговаривал не спешить и проявить «умеренность, благоразумие»… Но где там…
            У кого-то прочёл, а может сам выдумал, что несбывшаяся, несчастная любовь – атомный реактор человека. Она может его разрушить, а может, напротив, придать новые силы для совершения любого подвига.
            Разрушать мне себя, конечно, не хотелось, а подвигов совершать не требовалось. Хотя, кто знает, как тут быть?
            Взглянув «тверёзым» взглядом на свою учёбу в университете, понял, что за любовными переживаниями заполучил академические задолженности сразу по нескольким предметам учебного курса и рискую лишиться стипендии. Взялся их
ликвидировать.
            Приехав в Переволоцк на первомайские праздники, попал на проводы в Армию Феди Барсукова. Несмотря на все свои клятвы забыть свою несчастную
любовь, попытался на танцах в клубе, всё же наладить с ней хоть какие-то отношения, но будучи в не очень пристойном виде после проводов у Феди, окончательно всё доразрушил. Клял себя всеми известными страшными проклятьями.
Даже устроил неподобающую истерику перед своими друзьями, невольно завлёкшими меня в безнадёжную авантюру с их непробиваемой и бесчувственной соседкой.
           Взяв самого себя «на поруки» и сдав летнюю экзаменационную сессию на «отлично», начал успокаиваться.
            Приобрёл некое душевное равновесие в археологической экспедиции, в которой пробыл почти весь август, самозабвенно копая в земле огромные ямы, зачищая их стенки почти до блеска, чтобы безошибочно выискивать на них следы и свидетельства былых исторических эпох.
            Физический труд на земле, знаете ли, очень полезен, чтобы отрешиться от разочарований и бесполезных мечтаний о несчастной любви. А вечерние посиделки
у костра почти до самого рассвета, песни под гитару и вдруг обнаруженное мною весьма чувственное и откровенное ко мне отношение не только девушек-однокурсниц,
но и девушек-археологинь со старших курсов, позволили сделать оптимистический вывод – жизнь налаживается и становится вполне прекрасной и удивительной!Впрочем, не всё так оптимистично! Не всё так скоротечно и быстро!
           Конечно, я продолжал её любить.
           В конце августа на неделю приехал в Переволоцк и, увидев её, показалось – всё опять во мне заполыхало с прежней силой – выглядела она потрясающе! Но, в то же время, стало окончательно для меня понятным – ничего уже не вернуть!
           Да и было ли что между нами?
           Как там, у Алексея Максимыча в «Жизни Клима Самгина»:
«А был ли мальчик? Может, мальчика-то и не было?»
          Ну, не падать же перед ней, возрыдав, на колени, заламывать руки и вымаливать любовь. Хотя что-то подобное иногда хотелось сделать, если честно!     Правда, смысла уже в этом не было, да и гордость бы не дала
И в этом гордом отчаянии я решил: – Никогда и никого уже так безоглядно и безрассудно не полюблю!
           Переволоцкий свидетель моей несчастной любви Толик время от времени писал мне письма, сообщая попутно, чем занята моя былая любовь. Она даже потребовала через него вернуть ей фото, которое я у неё как-то выпросил. Даже и не подумал – до сей поры в альбоме так и вклеено.
           Читая Толины письма, я всё больше убеждался, что, в конце концов, я был прав, разорвав с ней отношения, попросил Толика больше не писать мне о ней.
           В очередные зимние студенческие каникулы, уже избавившийся и успокоившийся, как я уверенно считал, отрешившийся от своей переволоцкой влюблённости, приехал домой и решил пойти в школьный спортзал, поиграть в волейбол.
            Пришёл я рановато. В зале был всего лишь один волейболист. Хорошо знакомый парень постарше меня на год, с которым мы и начали перебрасываться мячом. Через несколько минут я заметил, что он что-то часто и не к месту улыбается кривовато, поглядывая на меня загадочно и со значением. Я даже подумал, что у меня что-то не так со спортивной формой.
            Наконец, после его очередной ухмылки, спросил, недоумевая:
          – Ты чего лыбишься, как кот по весне?
          – Да, так… Здорово умеешь девчонкам письма писать,зачитаешься!
          – Какие ещё письма? Не понял! – спросил, а у самого от мгновенного осознания – «какие!» – задохнулся от обиды, негодования, и сжалось сердце.
          – Да, я тут задружил с твоей бывшей подругой, был в гостях у неё дома… Она, и дала мне почитать твои письма, – самодовольно заявил тот.
          Конечно, попытался сделать вид, что это мало меня взволновало – но «актёрствовал», конечно, скверно – стало противно и до омерзения тягостно с ним играть. К счастью, в зал вышли другие ребята и я, поиграв ещё с десяток минут, стоически выдержав паузу горделивого и деланного равнодушия к предъявленному мне факту её глупого, но болезненного для меня предательства, слинял из
спортзала вообще.
          Попросив уничтожить мои письма, я предполагал, что она по своему девчоночьему тщеславию всё же может показать их своим подружкам. Бог с ними! Но дать прочитать их этому забредшему к ней переволоцкому «донжуану» – искателю
любовных утех и приключений – это уж совсем…
          Зачем это ей было надо?
          Банально и пренебрежительно «похвалилась»?
          Или цену себе набивала, что ли?
          Это было ниже моего понимания даже об элементарной
порядочности. Честно! Не ожидал, совсем не ожидал…
          Те, до этого момента, ещё чистые и незамутнённые представления и воспоминания о ней, стали хмарными и приземлёнными.
          Пошловато всё выходило… Пошловато!
          А может… Так было с самого начала? Кого теперь винить? Сам себе напридумывал и навоображал идеальную принцессу-недотрогу!
           А оказалось-то! Чего не было – того и не было! А он-то! Он! Абсолютное отсутствие мужской солидарности! А я его своим товарищем считал…
          Ну, прочёл! Ну, нет в твоих совсем серых мозговых извилинах аксиомы, что чужие письма читать нельзя… Ладно! Но зачем мне ещё об этом хвалиться?
           Плюнул в душу и лыбится!
           И не понимает своей мерзости!
           Спустя время, до меня дошло, почему он это сделал! Н-е-ет,
он понимал! Он мне мстил! Вспомнил я! Людочка Антонова, отбиваясь от его ухаживаний и предложений в «дружбе», «отшивала» его, сославшись, что «дружит» со мной. Он поначалу и отстал. Но «камень за пазухой», видно, для меня «припрятывал», считал, что дорогу я ему «перебежал». И вот теперь, торжествуя, отомстил мне, типа: «Ты вот
не смог покорить сердце красавицы, а мне она даже твои письма дала прочитать».
           Впрочем, может он и не читал эти письма, приврал только, демонстрируя мне свой очередной «любовный подвиг», чтобы меня подколоть, но в любом случае, о них он знал и получил именно от неё возможность поизголяться надо мной…
           Через полгода, а может и больше, я приехал в Переволоцк на несколько дней, вновь побывав прошедшим летом в археологической экспедиции и съездив вместе с сестрой Лидой по туристической путёвке в Киев.
           Обойдя всех своих переволоцких родственников, съездил в Адамовку к дяде Ване – пчеловоду, в Оренбург – повидаться с моими городскими родственниками.
Конечно, встретился с друзьями и узнал от Толика, что моя былая возлюбленная уже вышла замуж. Оценил вполне спокойно и рассудительно: «Этого можно было ожидать».
Правда, на душе что-то на мгновение зацарапало, заныло, затосковало…
           И оборвалось.
           Сидел как-то на кухне у Вали, вспоминал и рассказывал, кажется, о поездке в Киев. В прихожей раздался звонок, Валя пошла открывать. Услышав голос вошедшей женщины, поздоровавшейся с Валей, я ощутил совершенно неожиданно, как моё сердце, буквально, забухало не только в груди, но и в висках. Показалось, кровь хлынула в шею, голову, в ушах зазвенело и волосы
зашевелились на голове, а лицо как будто запылало, чуть ли не растрескиваясь.
Невероятно дикая реакция случилась совершенно независимо от рассудка.
Немного успокоившись и придя в себя, полюбопытствовал, вышел в прихожую, посмотреть на неё – мою прошлую любовь, поздоровался. Она улыбнулась мне приветливо, вполне доброжелательно и тепло, спросила: «Как дела?».
Ответил, что отлично, и ушёл на кухню. Выглядела она, конечно, прекрасно. А как может выглядеть юная женщина, недавно счастливо, вышедшая замуж?!
         Сидел и старался прийти в себя окончательно. Я-то своей головой тогда осознавал и был уверен, что моя переволоцкая любовь разрушена окончательно и навсегда, утоплена в глубоком омуте и похоронена со всеми почестями.
          А сейчас мне очень нравится однокурсница, серьёзно нравится, без всякого пошлого флирта. А тут вдруг происходит необъяснимая для меня самого реакция на один только звук голоса этой замужней женщины. Какой-то замшелый атавизм былой любви, примитивный бунт физиологии что ли?!
         Следующая встреча и последняя произошла спустя ещё два
года. Тогда я уже вполне серьёзно собирался жениться на своей однокурснице. Другое дело, что этого потом не случилось, но тогда…
         Зашёл в КОГИЗ, как это всегда делал, приезжая в Переволоцк. Почти каждый раз удавалось купить новую книгу,а то и несколько – тех, что в городе не найдёшь – мгновенно раскупались.
         Стою у книжных полок, подчитываю заинтересовавшую меня книгу, радуюсь, что в очередной раз зашёл ненапрасно.
         Слышу за спиной стук массивной входной двери магазина, и раздаётся женский голос – веселый и непринуждённый: «Привет, девчонки! Как тут у вас дела?»
         А меня, как будто, в темечко гвоздануло!
         Через плечо глянул, на мгновение, убеждаясь, что это она.
         Сразу же уткнулся в книгу, потому что со мною приключается та же нелепость, и возникает тот же сумбур, что и два года назад. Даже ещё хуже!
          Просто ступор какой-то!
          Стою ещё несколько минут и делаю вид, что продолжаю
внимательно и с интересом читать, но на самом деле – содержания текста совершенно не понимаю. Да, что ж это такое! Какое-то сумасшествие! Чёрт, побери!
Даже разозлился на себя – нельзя же так-то!
          Ты же любишь другую, чего же тебя трясёт от одного только звука голоса этой.
         Почти овладев собой, пытаюсь продолжать знакомиться с выбранной книгой, надеясь, что моей бывшей возлюбленной надоест общаться со своими подружками, и она уйдёт из магазина. Но мои надежды напрасны. Может, специально
не уходит, узнав меня со спины.
         Понимая неизбежное общение с ней, чего мне совершенно не хотелось делать в этом эмоционально перехлёстнутом состоянии, иду расплачиваться за книгу, как на пытку или даже, как на казнь!
         Она стоит у прилавка и смотрит на меня, здоровается, опять вижу, очень доброжелательна и внешне искренне радуется встрече со мной.
         Чего ж ты раньше так доброжелательно не смотрела и так не радовалась мне?
         Или издевается?
         Ну, да! Разгадав моё состояние, наслаждается своим почти
демоническим воздействием на меня?
         Или это я сам себя накручиваю?
         Скорее всего, так и есть! Но куда деваться?
         Стараюсь не смотреть на неё. А продавщицы заинтересовано и с любопытством переводят взгляды с меня на неё и обратно, явно наблюдая, как между нами, почти воочию, искры проскакивают, потрескивая.
         Ощущая себя суетливым и эмоционально взведённым до предела, тороплюсь расплатиться и скорее уйти из магазина,
но она тоже прощается с продавщицами-подружками и выходит следом, за мной.
         Пытается вызвать меня на разговор, который мне абсолютно не в радость и без интереса! Задаёт простые, вполне нейтральные вопросы, ответы на которые были бы любопытны любой моей бывшей однокласснице, но я уже, действительно, злой не только на себя, но и на неё, отвечаю односложно и разговор не поддерживаю, кажется, ненавидя её в этот момент.
         Собирался идти в гости к Вале, но вспомнив, что былая
возлюбленная тоже живёт где-то рядом, и будет идти всю дорогу со мною рядом, я почти панически, тороплюсь с ней расстаться и сворачиваю в сторону здания КБО, словно в нём мне что-то надо.
         Облегчённо выдыхаю, оставшись один. Пытаюсь осмыслить только что произошедшее.
         Это вот что?
         Прошло почти четыре года, как я решил разорвать с ней все
отношения. И вот уже второй раз только при звуке (звуке!!!) её голоса не могу совладать со своими нервами и сохранить душевную уравновешенность. Что теперь с этим делать-то? Что? Сколько это может продолжаться?!
         Прямо какие-то страдания юного Вертера!
         Ага! Смешно!
         Но тоскливо и неприятно ощущать свою эмоциональную зависимость от молодой, красивой, замужней женщины, которая ещё девчонкой, тебя обидно проигнорировала или, грубо и откровенно говоря, «бортанула»!
         Было в этой зависимости что-то рабско-унизительное для меня.Даже не то, что на дружеское, а просто на нейтрально-нормальное отношение к ней настроиться не мог.
          Или это было то, самое состояние, когда от любви до ненависти – сам чёрт только знает – сколько!?
          Вскоре случайно наткнулся на трактат «О любви» замечательного французского писателя Мари-Анри Бёйля, который больше известен как Стендаль, написавший великий роман «Красное и чёрное».
          Читал трактат и пытался найти в нем описания психоэмоциональных реакций, схожих с моими, либо какое-то их объяснение.
          Однако, Бёйль рассказывал о своей любви молодого человека начала XIX-го века, другого воспитания и другого общества. Похожее что-то было, но не то, не то…
          Однажды, уже много, много лет спустя, по случаю, полюбопытствовал у знакомого профессионального психолога о поразительных и неожиданных психоэмоциональных проявлениях на один только звук голоса и мимолётные встречи
с бывшей юношеской любовью, якобы моего друга.
         – Это элементарно! – ответил тот. Нереализованная сексуальная страсть! Навоображал себе картинки. Потом волевым усилием подавил. А попадает человек в ситуацию возврата и страсть вновь проявляется в той либо иной форме. В таком
состоянии мужики могут наделать много глупостей. Бросание цветов в открытое окно былой любви – самое безобидное. Некоторые бросают свою семью, разводятся, рушат уже сложившуюся жизнь и судьбу, но реализовав, либо осознав свою
глубинную страсть, принятую за любовь, понимают, чаще всего, что дальше – пустота…
         Ну, да! Ну, да!
         Психологи – люди, конечно, умные! Однако старина Фрейд остаётся для них вечным авторитетом, объяснявшим всё на свете инстинктами ниже пояса, но это точно не мой случай! Такое объяснение подобных реакций вполне приемлемо, может быть, для взрослого мужчины, согласен!
         Но я-то во время выпускных экзаменов и на первым курсе
был «зелёным» юношей, находившимся по отношению к ней
в состоянии чистой влюблённости «букетно-конфетного» периода восхищения и преклонения! Никаких глубоко скрытых страстей, а тем более, сексуальных фантазий по отношению именно к ней у меня тогда не было и в помине.
        Как раз напротив! Моя юношеская влюблённость была чрезмерно возвышенной, если её можно как-то измерить! Я искал и увидел в её облике тот внешний идеал девичьей красоты и совершенства, который возник на примерах воображаемых мною самим девушек из прочитанных книг, на очаровательных актрисах из просмотренных мною кинофильмов и тех собственных возвышенных фантазий, которые рождали
её облик моей идеально чистой и прекрасной девушки-мечты.
        К глубочайшему разочарованию, мой внутренний «книжно-киношный идеал» в тот депрессивный, психологически болезненный период моей жизни, оказался фантастически провальным миражом, но притягательным и глубоко эмоциональным почти до сумасшествия!
        Уверен, что подавив волевым усилием свою несбывшуюся любовь, принёсшую мне столько внутренних страданий и разочарований, столько боли – я, услышав только звук её голоса, инстинктивно и откровенно остерегаясь и опасаясь
возврата этой любви, отвергая её, воистину «загорался синим
надмогильным пламенем», выжигая дотла, уже похороненный прах своих нафантазированных миражей её идеального образа!
        Но, как же долго он тлеет…
        Собирался уже покончить с воспоминаниями о своей несбывшейся юношеской любви, но вдруг заметил сущностную неточность в определении этой любви, как, именно, последней школьной.
        На самом деле – это не так!
        Да, ещё как – не так!
        После окончания университета, я остался работать в Куйбышеве в средней школе. Преподавал историю в четвёртом, девятом и десятом классах.
        Через четыре месяца работы, как раз под Новый год, на  школьном новогоднем вечере понял совершенно определённо!
        Я влюбился в одну из своих учениц!
        Не поверите!
        Снова в девятиклассницу!
        Конечно, никаких взаимоотношений, кроме официальных учитель-ученица, не могло быть и не было! Напротив, я старался, естественно, скрыть от окружающих в школе свои симпатии и возникшие к ней чувства.
        В конце апреля 1978  года получил повестку о призыве в Армию на срочную военную службу. Не зная, как сложится жизнь, куда меня забросит судьба после, попросил Геннадия Резепкина прийти ко мне в школу и сделать фото на память
с девятым классом.
         Уже из войсковой части на адрес моей девятиклассницы написал письмо, как бы для всего девятого класса с поздравлениями ко дню окончания учебного года. Она ответила, и мы полтора года моей службы переписывались, как друзья.
         Я, конечно же, не знал, как она ко мне относится, кроме как к бывшему учителю.
         Служба моя проходила в г. Тольятти, в подразделении полка, штаб которого находился в Куйбышеве. Стал командиром отделения, замкомзвода, вступил в члены КПСС, пользовался неограниченным доверием своих командиров и меня довольно часто отправляли с поручениями в штаб полка.
         В сентябре 1979  года во время очередной командировки в Куйбышев, выполнив задание, решил встретиться со своей бывшей ученицей, окончившей к тому времени школу.
         Стою перед перекрестком на красном сигнале светофора и вижу, как на другой стороне улицы к перекрёстку идёт она.
         Я её вижу, а она меня нет. Она спешит, почти летит: с такими милыми кудряшками в причёске, тоненькая, в джинсиках, в облегающем её грудь свитерке.
Зажигается зелёный свет, и я первым перебегаю перекрёсток, вижу, как она, глядя на светофор, ускоряется, намереваясь успеть перебежать его в обратную сторону. Вдруг она видит меня и замирает, и именно тогда я понял: «Да, любовь поразила нас мгновенно» – в тот самый момент истины для двоих!
          Осознаю молниеносно, ВСЁ!
          Пропал до конца жизни!
          Никому её не отдам! Ни за что  и никогда!
          На меня накатила и захлестнула такая волна нежности, в груди
защемило… Хотелось бы, чтобы в последнюю минуту вспомнился этот миг!
          Я был готов подхватить её на руки, как маленькую девочку, и закружить, но сдержался. Не от того, что это было бы чем-то сверхвызывающим и необычным для окружающих. Как раз для них всё было бы понятным! Солдат встретился со своей любимой девушкой! Это было бы даже прекрасным во всех отношениях! Но я побоялся смутить сверх меры и напугать Марину!
          Вот так – совершенно неожиданно и экстравагантно, встретить её, оставаясь для неё в это самое мгновение встречи, да ещё и, относительно, какое-то время потом, в первую очередь, всё-таки бывшим учителем.
          Спешить было некуда – впереди была вся жизнь! Впрочем, по большому счёту, скорее всего, я был тогда излишне щепетилен!
          Марина призналась позже, что влюбилась в меня первого сентября на торжественной линейке у школы. Комплексуя из-за веснушек на лице, она решила, что никогда не выйдет замуж, а увидев на крыльце школы нового учителя, подумала:
«А вот за него я бы вышла замуж».
          Как же это всё совпало во времени и в пространстве!?
          Именно Марина и стала моей последней, настоящей, сбывшейся и, в сущности, школьной любовью!
          Чтобы припомнить всё, что происходило со мной в школьные и студенческие годы, прочёл все свои дневниковые записи и сохранившиеся письма своих друзей.
Среди простых констатаций многих рутинных событий школьной жизни, спортивных увлечений и соревнований, размышлений о будущих профессиях и мечтах о будущем,
явно выделялись две характерные линии.
          Первая – сетования и переживания о том, что на все свои
симпатии и влюблённости в школе не получаю взаимности.
          Вторая – совершенно неожиданная для меня!
          Я неоднократные делал записи по поводу замечаний, которые к месту и не к месту, как мне казалось, высказывала мне Валя Решетова! Она много раз безжалостно упрекала меня за самолюбование, хвастливость, самонадеянность, нескромность, вредность и прочие недостатки моего характера.
          А я каждый раз, недовольный, возмущался: «Какое ей дело до меня».
          Вспомнил последнюю встречу с Валей. Было это в феврале
на какую-то юбилейную дату окончания школы. Собрались в кафе-подвальчике.       Организаторами были, почти, как всегда, Володя Чернов и Саша Поздняков. Народу собралось много. Увидел, наконец, Мишу Алпеева, которого не видел с самого
дня окончания школы. Володя Ермош, с всегдашним организаторским размахом и талантом, выступал заводилой и дирижёром нашего дружного самодеятельного хора. Мои соседки по парте Люба Мизюгина и Таня Таболина сидели вновь вместе и увлечённо о чём-то беседовали. Приехала Надя Щетинина, которую стал видеть к тому времени каждый раз во время приезда в Оренбург. Толя Васькин был со своей милой женой, произнёсшей замечательно проникновенный тост за наш класс. Саша Поздняков – запечатлевший в фотографиях наши школьные годы, к удовольствию и шумной радости всех, показывал их в ноутбуке.
           Валя Решетова во всё время вечера, пока я там оставался, каким-то особым образом и поведением не выделялась среди одноклассников и одноклассниц.
           Было тепло и приятно, весело и грустно одновременно. К середине вечера я почувствовал, что, вероятно, от выпитого вина, эмоций встречи и ностальгических воспоминаний у меня разгулялись нервишки, и начало сбоить сердце. Решил
уйти потихоньку, не привлекая к себе внимания.Уже поднимаясь по лестнице на улицу, услышал за спиной голос Вали:
          – Валера, а ты уже уходишь? Что, не понравилось?
          – Почему не понравилось? Просто мотор что-то перебои стал давать. Решил поостеречься.
          – Жаль, я думала, что потанцую ещё с тобой. А как у тебя, вообще, жизнь? Ты на пенсии?
          – Да, Валь, и уже давно. Слушай, тут же холодно. Давай я вернусь, и мы зайдём в кафе.
          – Нет, нет, не надо. Ничего. Женат, дети?
          – Конечно. Сын отслужил в армии, дочь окончила университет. Валя, давай всё-таки зайдём в кафе, ты же замерзла.
          – Не надо, не надо! Я уже ухожу. Счастливо тебе, береги сердце, всего тебе хорошего. Пока.
          И ушла. Я остался, если честно, в недоумении.Вдруг выбежала за мной, расспросы на лестнице. Можно было бы и раньше подойти, в тёплом кафе. А то вот так, в последнюю минуту, на холоде.
          Прочитав свои школьные дневниковые записи о ней, только теперь пришло, наконец, понимание и прозрение! Она прощалась на лестнице кафе, на самом деле, не со мной! Без сомнения и преувеличения, она прощалась со своей школьной любовью! А я, в школьные годы – самовлюблённый эгоист и тупица обращал на неё внимание только тогда, когда она задевала меня своими насмешками и укорами, которыми
пыталась, вероятно, как-то исправить меня и придать мне черты своего воображаемого идеала.
          Очерк-воспоминание о своих школьных влюблённостях, решил закончить стихотворными строчками моего любимого Сергея Александровича Есенина. Они, в сущности, объясняют, для чего я рассказал о своей юношеской любви.
          Весной 1917 года, уже известным молодым поэтом Есенин приехал в родное Константиново и, вспомнив свою юношескую влюблённость, вновь увлёкся местной помещицей Лидией Кашиной. Какое-то время они встречались, потом он помог ей уехать из уже охваченного крестьянскими волнениями села.
           После революции она попала в эмиграцию. Уже став знаменитым на весь мир русским поэтом, Есенин получил из Англии её письмо, в котором она вспоминала о своей юности, о встречах с ним и о тоске по Родине. Сергею Александровичу
это дало повод написать гениальную поэму «Анна Снегина», а её завершающие строки очень созвучны обнадёживающему выводу, к которому через много-много лет после окончания школы пришёл и я:
                Когда-то у той вон калитки
                Мне было шестнадцать лет.
                И девушка в белой накидке
                Сказала мне ласково: «Нет!»

                Далёкие, милые были!..
                Тот образ во мне не угас.

                Мы все в эти годы любили,
                Но, значит,
                Любили и нас».


      ОРЕНБУРГСКИЙ ЛЕВИТАН


Продолжение последует.