Глава 9. Обратная сторона

Первым пропал звук шагов.

Дима шёл по улице Советской, мимо витрины «Летуаль», мимо ларька с шаурмой, мимо остановки, где тётка в пуховике ругала водителя маршрутки. Он слышал всё это — гул машин, обрывки разговоров, лай собаки за забором. Но не слышал себя. Подошвы его кроссовок касались асфальта — он чувствовал это через подошву, через колени, через позвоночник, — но звука не было. Ни шороха, ни шлёпанья, ни скрипа. Он шёл, как в немом кино, где всё вокруг звучит, а ты — нет.

Он остановился. Подпрыгнул на месте. Ничего. Хлопнул в ладоши — правая ладонь встретила левую, он почувствовал удар, но не услышал его. Как будто кто-то выключил микрофон, который записывал только его.

Дома он включил телевизор. Шёл какой-то сериал, героиня рыдала над фотографией мужчины в кожаном пальто. Дима убавил звук — и не услышал, как он убавился. Он нажал на кнопку, и цифры на экране поползли вниз, но тишина не изменилась. Она была одинаковой — что на громкости двадцать, что на громкости ноль.

Он выключил телевизор. В комнате стало тихо. Но эта тишина была другой, чем раньше. Раньше он мог слышать тишину — в ней были шорохи, скрипы, дыхание дома. Теперь не было и этого. Он сидел в кресле и слушал — и не слышал ничего. Даже собственного дыхания.

Он приложил руку к груди. Сердце билось — он чувствовал удары ладонью, — но звука не было. Ту-дум, ту-дум — только в пальцах, не в ушах. Как будто его сердце билось в другом человеке, а он просто приложил руку к чужой груди.

Ночью он не спал. Лежал и слушал. Мать за стеной спала тихо — он знал, что она спит, потому что слышал, как она ворочается, как скрипит кровать. Но её дыхания он не слышал. Раньше слышал — тихое, ровное, с присвистом на выдохе. Теперь — нет. Только скрип. Только шорох одеяла.

Он встал, подошёл к окну. За окном была улица — мокрая, тёмная, с редкими фонарями. Проехала машина. Он видел, как она проехала — фары, брызги из-под колёс, — но не услышал ни звука. Как будто весь мир стал телевизором с выключенным звуком. Или как будто он сам стал телевизором. И звук выключили у него.

Утром он пошёл в школу. В классе было шумно — кто-то списывал, кто-то ржал над мемом в телефоне, учительница что-то говорила про «Войну и мир». Дима сидел на задней парте и слушал. Он слышал их всех — каждое слово, каждый смешок, каждый шорох. Но когда он сам открыл рот, чтобы ответить на вопрос (его вызвали, он даже знал ответ), он не услышал собственного голоса. Он почувствовал, как вибрирует горло, как шевелятся губы, как язык касается нёба — но звука не было. Учительница посмотрела на него с недоумением. «Соловьёв, ты что, шепчешь?» Он покачал головой. Она вздохнула и вызвала другого.

После уроков он пошёл в парк. Сел на ту же скамейку у Пушкина. Мимо шли люди, собаки, мамы с колясками. Он слышал их всех. Но себя — нет.

И тогда он понял. Он забирал чужие голоса так долго, что забрал свой. Не тот, который был у него в детстве — громкий, звонкий, заразительный. А тот, который был сейчас. Тихого, молчаливого Диму, который сидел на скамейке и не издавал ни звука. Он забрал его. Съел. И теперь внутри него — только чужие голоса. Тысячи голосов. И ни одного своего.

Он попробовал закричать. Широко открыл рот, напряг горло, вложил в это всё, что было. И ничего. Только вибрация в связках. Только ветер в ушах.

Он больше не был богом тишины. Он был её пленником.