Глава 10. У Захара

Он нашёл это место случайно.

Шёл по Трёхсвятской, мимо старых купеческих домов с лепниной, мимо кофейни, где пахло корицей, мимо книжного магазина с вывеской «Лавочка». И увидел тяжёлую металлическую дверь в подвале — без вывески, только номер дома, нацарапанный на жести. Из-под двери пробивалась полоска света и доносился гул. Много голосов. Смех. Музыка.

Дима остановился. Голод, который последние дни стал совсем невыносимым — он не мог есть, не мог спать, не мог думать ни о чём, кроме тишины, — рванулся вперёд, как собака на поводке. Он толкнул дверь и спустился по скрипучей лестнице.

Внутри было тепло и накурено. Низкий потолок, обитые дерматином диваны, липкие столы, старенький телевизор под потолком — шёл футбол, «Зенит» против кого-то. За стойкой стоял полноватый мужик в клетчатой рубахе, вытирал стакан. За столиками сидели люди — немного, человек десять, — пили пиво, ели жареные крылышки, спорили.

Дима вошёл и, как всегда, потянул.

И ничего не произошло.

Шум не исчез. Он остался там, где был. Более того — он стал громче. Мужик за стойкой что-то сказал, и его голос прозвучал отчётливо, как будто Дима стоял вплотную к нему.

— Закрывай дверь, холодно.

Дима обернулся. Дверь за ним и правда была открыта. Он закрыл её. Медленно. И снова попробовал. Сосредоточился, представил, как звук течёт в него, как всегда. Ничего. Тишина не приходила. Люди не замолкали. Они смотрели на него — все, разом, — и в их взглядах не было страха. Только любопытство. И что-то ещё. Что-то, от чего у Димы похолодело в животе.

— Он думает, что может забрать у нас это, — сказал мужик за стойкой. Голос был обычный, прокуренный, но слова звучали странно — как будто он говорил не Диме, а о нём. Как будто Димы здесь не было.

— Он думает, что он один такой, — сказала женщина за столиком у стены. На ней было поношенное пальто, на коленях лежала авоська с продуктами — хлеб, молоко, что-то ещё. Она улыбалась, но глаза у неё были чёрные, как нефть. Как будто зрачки растеклись на всю радужку.

Дима попятился. Попытался сосредоточиться на ней, на её голосе, на её смехе. Ничего. Стена. Глухая, непроницаемая стена.

— Ты не поглощаешь звук, Дима, — сказал старик в углу. Он сидел под плакатом «Трезвость — норма жизни», и плакат был старый, выцветший, с портретом какого-то космонавта. — Ты просто… стал для него стеной. Ты так долго затыкал уши, что превратился в тишину. Ты думал, что стал богом, а стал просто… комнатой.

Дима хотел закричать. Открыл рот — и не смог. Горло сжалось. Он посмотрел на свои руки — они были прозрачными. Он видел сквозь них липкий стол, бутылку пива, чью-то руку.

— Мы не люди, Дима, — сказала женщина с авоськой. — Мы — то, что ты в нас поселил. Помнишь, как ты хотел, чтобы отец замолчал? Как ты хотел, чтобы одноклассники заткнулись? Как ты хотел, чтобы мать перестала пилить тебя своими «должен»? Мы — это всё. Мы — то, чего ты так хотел. И теперь мы здесь.

Мужик за стойкой поставил стакан. Телевизор под потолком мигнул — и погас. Футбол закончился, так и не начавшись.

— А теперь, — сказал старик, — твоя очередь.

Стены начали таять. Дима упал на колени. Хотел заплакать — и не смог. Хотел закричать — и не смог. Он растворялся. Как сахар в чае. Как звук в вакууме.

Последнее, что он увидел, — женщина с авоськой достала из неё бутылку водки, ту самую, с отбитым горлышком, и поставила на стол. Рядом с ней появился отец. Живой. Улыбающийся.

— Ну что, сынок, — сказал он. — Поговорим?