Глава 11. Комната

Отец сидел напротив него.

Настоящий. Не тот, каким Дима его помнил — с красными глазами и перегаром, — а другой. Молодой. Такой, каким он был до того, как всё сломалось. В клетчатой рубашке, с аккуратно подстриженными усами, с улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. Дима помнил эти ямочки. Он их любил. Когда-то.

— Ну что, сынок, — повторил отец. — Поговорим?

Они сидели за столиком в «У Захара». Только бар куда-то исчез. Вокруг была их кухня — та самая, с облезлым линолеумом, с краном, который вечно капал, с холодильником «Бирюса», на котором мать держала банки с крупой. За окном темнело. На столе стояла бутылка водки — та самая, с отбитым горлышком, — и две рюмки. И больше ничего.

— Я не хочу говорить, — сказал Дима. И услышал свой голос. Впервые за несколько дней — услышал. Он звучал странно. Тонко. Как в детстве.

— А ты и не говори, — сказал отец. Он налил водку в рюмку, но не выпил. Просто держал её в руке, смотрел на просвет. — Ты вообще больше ничего не скажешь, сынок. Ты это уже понял, да?

Дима молчал. Горло сжалось.

— Ты хотел, чтобы я замолчал, — сказал отец. — Помнишь? В ту ночь. Когда я стоял с ножом. Ты так кричал, что я оглох. Не ушами — внутри. Ты выключил меня, Димка. Как телевизор. И я ушёл. Не потому, что испугался. Потому что не мог больше быть. Понимаешь?

Дима смотрел на него. Он не понимал. Или понимал слишком хорошо.

— Ты забрал мой голос, — продолжал отец. Он всё ещё не пил. Рюмка дрожала в его руке. — И материн. И всех этих ребят в школе. И тёток в автобусе. И девчонки в библиотеке. И тех трёхсот в ДК. Ты забрал столько, что сам стал пустым. Как комната. Знаешь, что бывает с комнатой, из которой вынесли всю мебель? В ней эхо. Гулкое, пустое эхо. Ты стал эхом, Димка. Эхом самого себя.

— Я не хотел, — сказал Дима. Голос дрогнул. — Я просто хотел, чтобы все замолчали. Чтобы стало тихо. Чтобы никто не кричал. Никто не смеялся надо мной. Никто не говорил, какой я должен быть.

— А теперь тихо, — сказал отец. — Тебе нравится?

Дима не ответил.

Отец наконец выпил. Одним глотком. Поставил рюмку на стол — она стукнула о пластик, и звук был резким, как выстрел. Дима вздрогнул.

— Я не был хорошим отцом, — сказал Николай. — Я знаю. Я много чего знаю теперь. Тут, в этой комнате, — он обвёл рукой кухню, — понимаешь многое. Только поздно. Всегда поздно. Ты вырос, пока я пил. Ты стал тем, кем стал, пока я тебя не видел. А теперь мы сидим с тобой на этой кухне, и я не могу даже сказать тебе «прости». Потому что ты не услышишь. Ты разучился слышать, сынок. Ты разучился быть. Ты стал тишиной.

Дима хотел заплакать. Но слёз не было. Только давящая пустота в груди — та самая, которую он столько лет заполнял чужими голосами.

— Что мне делать? — спросил он. — Как вернуться?

Отец покачал головой. Встал. Подошёл к окну. За окном была не улица — была серая пустота. Беззвучная. Бездонная.

— Ты не вернёшься, — сказал он. — Ты уже не там. Ты здесь. В комнате. Ты сам её построил, Димка. Из чужих голосов. Из чужой боли. Из своего молчания. И теперь ты в ней заперт. Навсегда.

Он обернулся. Улыбнулся — теми самыми ямочками на щеках. И вдруг начал таять. Как и стены бара. Как и женщина с авоськой. Как и всё остальное.

— Но ты можешь сделать одну вещь, — сказал он, исчезая. — Ты можешь перестать забирать. Просто перестань. Отпусти. И тогда, может быть, кто-нибудь услышит тебя. Не голосом. Сердцем. Если оно у тебя ещё осталось.

Он исчез. Кухня исчезла. Стол, рюмки, бутылка — всё растворилось в серой пустоте.

Дима остался один. В комнате. В тишине. С собой.