Глава 12. Пустота

Он не знал, сколько прошло времени.

В пустоте времени не было. Не было ни дня, ни ночи — только серое ничто, без границ и без ориентиров. Дима сидел на полу, подтянув колени к груди, и смотрел в никуда. Пол был гладкий, прохладный, как кафель. Стены — если это были стены — терялись где-то вдалеке, растворяясь в дымке. Он пытался идти — сначала в одну сторону, потом в другую, — но всё было одинаковым. Шёл час, шёл два, шёл, может быть, целую вечность, и не находил ничего. Только пустота. Только тишина.

Он больше не слышал ничьих голосов. Тех, что забрал, — тёток из автобуса, девчонки из библиотеки, трёхсот человек из ДК — их больше не было. Они ушли. Растворились. Или, может быть, вернулись к своим хозяевам. Он не знал. Он ничего не знал.

Он попробовал заговорить. Открыл рот — и не услышал себя. Как и раньше. Только вибрация в горле, только движение губ. Он приложил руку к груди. Сердце билось — тук, тук, тук — но он не слышал его. Только чувствовал ладонью. Как будто сердце было не его. Как будто он был не он.

Он вспомнил отца. Его слова: «Ты стал комнатой». И подумал: а ведь правда. Комната. Пустая комната, из которой вынесли всю мебель. В ней только эхо. Гулкое, пустое эхо. Он и был этим эхом. Отзвуком самого себя. Мальчика, который когда-то смеялся так громко, что соседи стучали по батарее.

Он попробовал вспомнить тот смех. Не получилось. Он помнил, что он был — помнил, как это было, — но не чувствовал. Как будто смотрел на фотографию чужого ребёнка. Улыбка, ямочки, горящие глаза. Не он. Кто-то другой. Кто-то, кто жил давно и умер.

Он думал о матери. О её «ты должен». О её красных глазах по утрам. О том, как она гладила его по голове и говорила: «Ты у меня самый лучший». Он тогда не верил. Думал, что это просто слова. Теперь он понял: это были не просто слова. Это было всё, что у неё было. Всё, что она могла ему дать. И он это забрал. Забрал её голос, её надежду, её любовь — и превратил в тишину.

Он думал о Витьке Смирнове. О его швейцарском ноже. О том, как он замолчал в раздевалке. Дима тогда обиделся. А Витька, может быть, просто хотел сказать что-то хорошее. Может быть, хотел предложить дружбу. А Дима забрал его голос. Забрал и не вернул.

Он думал о девушке из библиотеки. О её красной нитке на запястье. О её розовой книжке, которую она оставила на столе. О её глазах, полных паники. Она, наверное, думала, что сходит с ума. Что у неё что-то с горлом. Что она больна. А это был он. Мальчик, который не мог справиться со своей болью и решил, что заберёт чужую.

Он сидел в этой серой пустоте и думал. Долго. Может быть, дни. Может быть, годы. И постепенно — очень медленно — в нём начало что-то меняться. Не голод. Не злость. Что-то другое. Тихое. Тёплое. Как будто внутри него, в самой глубине, где была только чёрная дыра, зажглась маленькая искра.

Он вспомнил слова отца: «Ты можешь перестать забирать. Просто перестань. Отпусти».

Он закрыл глаза. И попробовал. Не забрать — отдать. Отпустить. Всё, что он взял. Все голоса. Весь шум. Всю чужую боль.

Сначала ничего не произошло. Потом — он почувствовал, как что-то в нём шевельнулось. Как будто плотину прорвало. Из него потекло — тихо, медленно, как вода из треснувшего кувшина. Голоса. Смех. Слова. Чужие жизни, которые он украл и спрятал в себе.

Он отдавал их обратно. В пустоту. В никуда. Может быть, они найдут своих хозяев. Может быть, нет. Но он отдавал.

И когда отдал последний — тот самый смех тётки из автобуса, — он почувствовал, как что-то в нём освободилось. Как будто из груди вынули камень. Как будто он снова смог дышать.

Он открыл глаза. Пустота вокруг была всё той же. Серой. Безмолвной. Но теперь в ней было что-то ещё. Свет. Далеко-далеко, на горизонте, где не было горизонта, забрезжила тонкая полоска — бледная, голубоватая.

Он встал. И пошёл к ней.