Глава 13. Эпилог Прохожий

Свет оказался дверью.

Он не помнил, как дошёл. Помнил только, что шёл долго — может быть, час, может быть, год, — и полоска на горизонте росла, ширилась, пока не превратилась в прямоугольник. Обычный дверной проём. Без ручки, без замка. Просто проём в серой стене, за которым было что-то другое.

Дима остановился на пороге. За дверью была улица. Настоящая. С мокрым асфальтом, с лужами, в которых отражались фонари, с троллейбусом, который шипел на повороте. Шёл дождь — мелкий, осенний, тот самый, от которого не хочется прятаться. Пахло мокрыми листьями и бензином.

Он шагнул.

И оказался на Трёхсвятской. Прямо у той самой металлической двери в подвале. Только двери не было. Была стена — обычная, кирпичная, с облупленной штукатуркой. Никакой лестницы вниз. Никакого «У Захара». Только номер дома, нацарапанный на жести, и рядом — афиша какого-то концерта, покоробленная от дождя.

Дима стоял на тротуаре и не понимал, что происходит. Он посмотрел на свои руки — они были плотными, обычными, не прозрачными. Он потрогал лицо — щетина, холодная кожа. Он был здесь. Настоящий.

Мимо шла женщина с авоськой. Хлеб, молоко, что-то ещё. Она посмотрела на него — мельком, без интереса — и прошла мимо. Дима открыл рот, чтобы сказать что-то. И услышал.

— Извините, — сказал он. Голос был хриплый, как будто он долго молчал. Но он был. Настоящий. Его.

Женщина обернулась. «Чего тебе?» — спросила она. Обычно. Без страха. Без этого чёрного взгляда. Просто усталая тётка с авоськой.

— Ничего, — сказал Дима. — Просто… извините.

Она пожала плечами и пошла дальше. Дима стоял под дождём и смотрел ей вслед. Потом посмотрел на свои руки, на мокрый асфальт, на троллейбус, который как раз проезжал мимо, обдав его брызгами из лужи. Он даже не отскочил. Просто стоял и чувствовал, как холодная вода течёт по лицу.

Он пошёл домой. Долго шёл, петляя по улицам, узнавая и не узнавая город. Вот «Шоколадница» на Советской — та самая, где он сидел у окна и забирал голоса у посетителей. Вот парк с Пушкиным — бронзовый поэт стоял, поникнув головой, и голуби сидели у него на цилиндре. Вот школа номер четырнадцать — окна горят, из открытой форточки доносится гул перемены.

Он остановился у школы. Постоял. Посмотрел на окна. Внутри кто-то смеялся — громко, заливисто. Как он когда-то.

Дома его встретила мать. Она была на кухне — варила суп. Обернулась, когда он вошёл, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то — страх? надежда? — а потом она улыбнулась. Той самой редкой, короткой улыбкой.

— Ты чего мокрый такой? — спросила она. — Простудишься.

Дима стоял в дверях. С него капало на линолеум. Он смотрел на мать — на её усталое лицо, на платок на плечах, на кастрюлю, из которой шёл пар, — и чувствовал, как в горле что-то сжимается.

— Мам, — сказал он. — Я дома.

Она посмотрела на него странно. «Ну да, — сказала она. — А где тебе ещё быть?»

Дима не ответил. Он прошёл в свою комнату, сел на кровать, и долго сидел, слушая, как на кухне гремит посуда, как мать напевает что-то под нос, как за окном шумит дождь.

Он вернулся. Он был здесь. Он слышал. И его слышали.

Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной части себя, он чувствовал: это не конец. Это только передышка. Тишина никуда не ушла. Она ждёт. В нём. И однажды — он знал это — она снова захочет есть.

А пока что он просто сидел на кровати и слушал дождь. И это было достаточно.