Тальцево

Нина каждый раз, когда мать начинает впадать в тоскливую задумчивость, и вытаскивает из шкафа коробки с фотографиями, злится. Злится, потому как у матери всегда в памяти Лицейский день, всегда эта вымышленная дата сбора их курса, почему-то пристегнутая именно к 19 октября, хотя, какой, к черту, Лицей - их театральное училище? И выпуск их не дал громких имен, так, пара-тройка заслуженных, остальные сгинули, осев в труппах провинциальных театров, или так, как мать Нины - удачно вышли замуж, да и бросили к черту мечты о сцене. Но дружил их курс крепко, и собирались они именно 19-го, на тогда роскошной даче Зарубиных в деревеньке Тальцево, всего-то в часе езды электричкой от Москвы. Конечно, Москва давно заглотила все и в часе, и в полутора часах езды от себя, подмяла и Тальцево, вытянув из него местных жителей, которые, побросав крепкие свои родовые гнезда, въехали в пятиэтажки ближнего поселка. Зарубинский дом держался из последних сил, но уже текло по трубе, уже дребезжали стекла в подгнивших рамах, уже пол скрипел предательски, и не было ни денег, ни сил - не то, чтобы поднять, а так, подпереть хоть как-то. Ниночка, поедем в Тальцево, - мать вздыхала, наполняла глаза особой грустью, эдаким романтическим флером, и Нина думала, откуда это? Прям Чехов-Чехов, "в Москву", но - наоборот. Прикоснуться к драгоценным воспоминаниям, а зачем? Нинины воспоминания были компактно уложены в файловые папки - "Боря, Рим, 1999", "Аркадий, лето, Валаам, 2001", "Дублин-Уайлд, Миша-Лена- 2007". Были папки и без даты. Были папки Тальцево, Спб, бесконечные дни рождения, чужие коты, чужие дети ... Мама же помнила мощно, перечисляла с придыханием такие имена, которых сейчас не помнил никто, кроме таких же, замшелых театро- и киноведов, разумеется, сожалела, что, когда сам Казаринский предложил ей главную роль в своей трилогии "Любовь на века", она была беременна Ниной ... Разумеется, это и поставило крест на её карьере, потому как Ниночка родилась слабенькой, а свекровь отказалась посидеть с внучкой, и она, мать, металась между Ниночкой, своим больным отцом и подработками в театральных кружках, и было так трудно, так трудно! В этом патетическом месте мать всегда смахивала искренние слёзы, собирала у горла ворот кофточки и умолкала, глядя на свою фотографическую карточку - Гольдони, "Трактирщица" - Мирандолина. Чепчик, кружавчики, ленточки, кудряшки, глазки с поволокой, мушка на щечке. Хорошо, едем, Нина понимала, что поездка неизбежна, и думала о том, что выходные убиты, и она пропустит открытие выставки, и Миша с Леной обидятся, и пропадет билет в Пушкинский, и вообще, она не выспится, и всё будет плохо, трудно и тоскливо - как обычно, и закончится некрасивой ссорой, слезами и неискренней словами.
Непонятно почему, до Тальцево они буквально долетели, проскочив время пробок, и с погодой повезло, и дом стоял на месте, и крыша была цела, и жаркие ветви рябины царапали окна, и трава под яблонями в саду была усыпана яблоками - ровно по кругу. Печка, будто обрадовавшись, не дымила, и газа в баллоне хватило вскипятить воду в чайнике, и Нина вдруг захотела помыть полы, вытряхнуть полосатые половички, обмести паутину в углах, и она усадила мать на террасе, укутав одеялом, а сама вдруг вымыла окна, и удивлялась тому, что стало светло и радостно, и подумала вдруг с горестью, наверное, я старею? Я уже не хочу никуда, а хочу вот так же - сидеть на этой террасе, и смотреть на клёны, и думать о том, что надо бы сгрести опавшую листву и подрезать малину, а на будущий год нужно бы подновить забор и почистить колодец? А, может быть, у неё, у Нины, все-таки будут дети, ведь тридцать семь не приговор, вон, мать родила её в сорок один, и ничего? И зря она отказалась встречаться с этим Артуром, да, странное имя, а уж отчество? Артурович? Но он вполне ничего, нудный, конечно, но он же банковский аналитик? И эти его коты ... Нина вышла на крылечко, увидела, что мама дремлет на террасе, и пошла дальше - к лесу, который, по какой-то странной прихоти судьбы, еще не вырубили, и, перескочив через ручеек, вошла в березовую рощу. Листва давно облетела, и тихо шуршала под ногами, легкая, почти невесомая, а в неправдоподобной голубизне неба вспухали молочные полосы - самолеты шли на ближайший аэродром, и беспокойные люди, одержимые жаждой странствий, застегивали или расстегивали ремни безопасности. Никуда не хочу, никуда! - Нина шла дальше, и уже березнячок сменил осинник, заткавший старое картофельное поле, а за осинником шел строевой, корабельный лес - высокие сосны, и так было славно идти по опавшим иглам, и так хорошо пахло смолой - как в детстве, и Нина, вдруг в мреющем воздухе увидела свою маму - совсем еще девчонкой, в яркой алой куртке, идущую по такому же осеннему лесу, с букетом из алых и золотых листьев, смеющуюся, молодую, полную сил и надежды, и папу, высоченного мальчишку, в стройотрядовской курточке, в нелепых очках, скрадывавших чудесные добрые папины глаза, и Нине стало так жарко от любви к ним, к родителям, которые вот тут, почти вечность назад, до того дообъяснялись в любви, что поженились, и дали жизнь ей, Нине, а она даже не может найти время съездить к отцу на кладбище и вечно грызется с матерью по пустякам, а ведь мать тогда не снялась в этой трилогии, потому как хотела дать жизнь ей, Нине ... И Нина буквально бежит назад, и тормошит задремавшую маму со словами, мамочка, прости меня, я так тебя люблю! А хочешь, мы на все следующее лето переберемся сюда, а? А мама, спросонок, отмахивается от неё, и всё повторяет, Нина, Нина! У тебя картошка не подгорела, а? И они обе смеются, облегченно и счастливо, и солнце, уходя за верхушки деревьев, подмигивает им, и оставляет на память солнечного зайчика - плескаться в бочке с дождевой водой.