Звуки жизни

Я не против жизни. Я даже за неё. Но когда жизнь начинается в шесть утра и стучит когтями по паркету — я, извините, хочу уточнить: чья это жизнь и почему она обязательно должна быть моей.

Таксу зовут, кажется, Буся. Или Мусся. Или как-то так, с двумя «с», чтобы звучало интеллигентно. Буся-Мусся весит килограмма четыре, но бегает так, будто в ней сидит бригада грузчиков, которая торопится на смену. В шесть утра. По паркету. Который, между нами, ещё деревянный. Он каждый коготок передаёт в мой потолок с такой нежностью, будто Буся не бежит, а диктует морзянкой: «Вставай, сосед. Жизнь началась. Ты пропускаешь».

Я поднимаюсь. Стучу. Не кулаком. Костяшками. Интеллигентно. Три раза.

Открывает сосед. В тренировочных штанах и с выражением лица человека, которого прервали на середине философского монолога.

— Это, — говорит, — не шум.
Я молчу. Потому что если это не шум, то что. Тишина?

— Это, — говорит, — звуки жизни. У нас, чтобы вы были в курсе, творческий кризис у животного. Она ищет себя. По паркету. В шесть утра. И если вы, — тут он делает паузу, как будто я ему уже должен, — если вы против собаки, вы против свободы.

Я стою. Думаю. Творческий кризис. У таксы. В шесть утра. По паркету. И я, значит, против свободы, если хочу спать. Логика железная. Не придерёшься. Как будто свободу выдали только Бусе, а мне — расписку, что я не против.

Киваю. Иду вниз. Покупаю беруши. Триста рублей не жалко. Жалко себя.

Вставляю беруши. Ложусь. Тишина. Идеальная, стерильная, вакуумная тишина. И в этой тишине моя голова начинает болеть. Не от шума. От отсутствия. Потому что, оказывается, я уже привык. К Бусе. К паркету. К тому, что жизнь где-то сверху стучит когтями и ищет себя. А теперь тишина, и я один на один со своим кризисом, который, в отличие от Бусиного, по паркету не бегает. Сидит внутри. Тихо. И давит.

Мигрень. Три дня. Как будто Буся переехала ко мне в голову и там бегает. По извилинам.

Пишу заявление. В полицию. Всё по форме. Прошу принять меры. Указываю: звуки. Паркет. Шесть утра. Не свобода, а систематическое.

Приезжает участковый. Молодой. С усами. Заходит. Смотрит на Бусю.
Буся смотрит на него.

У неё, граждане, глаза. Такие. Печальные. Как будто она не бегала в шесть утра, а всю ночь читала и теперь ей стыдно за человечество.

Участковый приседает. Гладит. Буся вздыхает.

— Я, — говорит участковый, выпрямляясь, — не могу её наказать. Посмотрите на неё. У неё печальные глаза. Это будет жестоко.

Я говорю: а мне?

Он говорит: а вам — терпения. И, подумав, добавляет: и свободы.

Закрывает блокнот. Буся виляет хвостом. Сосед из-за спины говорит: «Вот видите».

Я закрываю дверь. Ложусь. Шесть утра. Буся начинает. Когти. Паркет. Морзянка. «Вставай, сосед. Жизнь».

И я, знаете, встаю. Не потому что хочу. А потому что против жизни не пойдёшь. Особенно если у неё печальные глаза и творческий кризис.

А я что. Я просто внизу. Под паркетом. Под свободой. Под Бусей.

Лежу. Слушаю. Живу.

Тихо.