Рассказ 11 Барон И. фон Мюнгаузен XV 2117

ТРУБКА
Одиннадцатая запись из трактира «Старый мельник». Говорит Фридрих фон Мюнхгаузен, фельдегерь Его Императорского Величества.

Было уже за полночь. Фридрих сидел вместе со всеми за одним столом — в мундире космического фельдегеря, с кружкой рейнвейна, с неизменной трубкой, которую он держал в руке, но не курил. В трактире было не принято курить. Разговор шёл о сообщениях в газете, что вблизи Земли пролетает комета.Фон дер Хайде хлопнул кружкой по столу и сказал:
— Господа, а я ведь видел эту комету!
— И я, — сказал трактирщик.
— И я, — сказал фон Глейхен, который не верил никому и особенно себе.
Фридрих отставил кружку и сказал:
— Господа, на сертифицированных картах кометы есть. Настоящие. Их наносят. Их отслеживают. Их видит каждый, у кого есть нормальная карта.
— Значит, мы видели настоящую! — обрадовался фон дер Хайде.
— Не спешите, — сказал Фридрих. — Вы, господа, видели комету с левой карты, с карты напечатанной в газете. Наверняка с несертифицированной, купленной на рынке. А на левых картах, господа, чего только нет. Там и кометы, которых нет. И станции, которых нет. И планеты, которых нет. Скорее всего, то, что вы видели, — это орбитальная станция. А карта, с которой вы смотрели, была пиратской. И на ней эта станция была подписана как комета. Потому что пираты, господа, не проверяют. Они переписывают. Один у одного. И через сто лет на карте появляется комета, которой никогда не было. А станция, которая была, исчезает. Потому что её стёрли. Случайно. Вместе с другим слоем.
Гости притихли. Фон Глейхен крякнул.

— А хотите, — сказал Фридрих, — я расскажу вам правдивую историю? Про карты. Про то, как карта врёт, а человек всё равно попадает в цель. Про моего прадеда. И про меня.
Он налил себе вина. Отпил. И начал.

Прадед и люлька (курительная трубка)

— Мой прадед, господа, служил в русской армии. Не в немецкой замечу, а в русской. Он был немец, но присягал Екатерине. Такое бывало. Немцев в русской службе хватало. Прадед был молод, горяч и глуп. Как все прадеды.
Это было во время турецкого похода. Прадеду дали задание: провести полк в обход турецкого лагеря. Ночью. Тихо. Чтобы утром ударить по туркам с фланга. Приказ был простой: обойти и ждать сигнала.
Прадед спросил у проводника-болгарина:
— Далеко ли до турецкого лагеря?
Проводник ответил:
— Пять люлек.
Прадед, господа, был немец. Он думал в немецких милях. Одна немецкая миля — это семь с половиной километров. Он услышал «пять» — и решил, что до лагеря тридцать семь с половиной километров. Тридцать семь! Он развернул полк и пошёл.
А «люлька», господа, — это трубка. Болгарская трубка. И «пять люлек» означало: расстояние, которое человек проходит, пока выкурит пять трубок. Одна трубка — минут десять ходьбы. Пять трубок — час. Час ходьбы — это пять километров. Не тридцать семь, а пять.

Полк шёл всю ночь. Не пять километров — тридцать семь. Прадед увел полк далеко в сторону, чтобы обогнуть, как казалось ему, турецкий лагерь и выйти к нему с фланга. Он шёл по грязи. По холмам. Через ручьи. Лошади падали. Пушки вязли. Солдаты проклинали турок, грязь и его за плохую дорогу. Прадед потерял шляпу и левый сапог в грязи.

А на рассвете, господа, он вышел прямо в турецкий тыл.

Он зашёл не с фланга к турецкому лагерю, а с тылу. Туда, где стояли обозы. Где спал визирь и его охрана. Где лежали запасы пороха, продовольствия и другого снаряжения. Где, господа, никто не ждал русских, потому что все ждали их с фронта. Он обходил лагерь с фланга. И обошёл его весь. На тридцать два километра дальше, чем нужно. И вышел с той стороны, откуда никто не ждал.
И тут прадед ещё раз нарушил приказ.
Ему было сказано: обойти с фланга и ждать. Но прадед, господа, был молод. Он решил атаковать турок. Он развернул батарею прямо перед палаткой визиря, дал залп и выхватив саблю повёл полк в атаку.

Палатка, визиря господа, взлетела как испуганная ворона. Визирь выскочил в одном халате и босиком. Он бросился бежать, а за ним и весь лагерь. Потому что тот, кто не ожидает нападения, тот господа, проигрывает. Всегда.

К утру турецкого лагеря не было. Был только пух и прах. И трофеи. Прадед, который стоял посреди захваченного лагеря и не понимал,радоваться ему или ждать наказания. Он победил, но при этом нарушил приказ и сломал весь план сражения разработанный генералом.

Генерал, господа, хотел его разжаловать. За нарушение приказа. В рядовые. С позором. Потому что приказ есть приказ. Но тут вмешалась Екатерина. Она узнала. И сказала: «За подвиг — наградить. За нарушение — наказать. Но наградить сильнее, чем наказать. Потому что таких, как Мюнхгаузен, у меня мало».

Прадеда произвели в чин. Дали орден. И турецкую трубку из палатки визиря. Она у меня дома. Я иногда беру её с собой в трудные командировки. Как память о том, что ошибка, если она достаточно большая, становится подвигом.
Вот как прадед отмахнулся от турок. Не саблей. Не штыком. Люлькой.

Гости засмеялись. Фон Глейхен хлопнул ладонью по столу и заказал вина на всех.
— А теперь, — сказал Фридрих, — про меня. И про карту, про левую карту.

Карта

— Меня послали на ревизию, господа. Проверять пограничные станции на Плутоне, Хароне, и ряд других в поясе Койпера. Скучное дело. Бумажки. Печати. Отчёты. Но служба есть служба. Я полетел.
Я сел на Плутоне. На пересадочной базе. Там, господа, есть рынок. Настоящий рынок. С палатками. С торговцами. С пиратскими копиями всего, чего можно. Я купил карту у одного торговца. Он сказал: «Последняя редакция. Все станции. Все координаты. Дешевле не найдёшь».
Я, господа, знал, что покупаю кота в мешке. Но я фельдегерь. Мне нужна была карта. А сертифицированная стоила в три раза дороже. И ждать её надо было месяц. А мне надо было лететь сейчас.
Карта, господа, была гастрономическая.
— То есть как? — спросил фон дер Хайде.
— А вот так, — сказал Фридрих. — Это был перезаписанный чип. Когда-то на нём была карта ресторанов Титана. Потом её стёрли. Потом записали звёздную карту. Потом стёрли снова. Потом записали ещё что-то. Чип, господа, был как старый пергамент — слои, слои, слои. И один слой, самый глубокий, остался. От ресторанов. Он не мешал. Но иногда всплывал.
Компьютер яхты, господа, был старый. В свое время его сняли с грузового корабля. Программное обеспечение было от другой модели. Инженеры сказали: «Совместимо». Инженеры, господа, всегда так говорят. А потом, когда, например, ракета «Ариан» взорвалась из-за того, что старое софтверное обеспечение не смогло пересчитать системы счисления на новом компьютере,это было давно, в двадцатом веке, — инженеры сказали: «Мы не знали». Конечно, не знали. Они никогда ничего не знают.

Вот и у меня, господа, случилось то же самое. Компьютер получил координаты с моей карты. Координаты были в старой системе — в люльках. Потому что карту составляли когда-то болгары, а болгары, господа, как я говорил, измеряют расстояния трубками. Компьютер прочитал «люльки» как мили. Немецкие мили. Потому что где-то в глубине его старого софта осталась немецкая миля. И он пересчитал.
Итог: я должен был лететь к станции номер семь. Она, по сертифицированной карте, была в двух километрах от базы. Два километра, господа. Пешком дойти можно. Компьютер прочитал по моей левой карте «не два километра» , «два километра в степени двух люлек». А две люльки — это пятнадцать километров. И он проложил курс.

Я стартовал с Плутона. Я летел. Я спал. Я проснулся через неделю. Компьютер сказал: «Прибыли. Станция номер семь». Я открыл шлюз. Вышел.
И оказался, господа, на Плутоне. В двух километрах от того места, откуда стартовал. Компьютер, господа, сделал круг. Облетел Плутон. Вернулся. И сел в двух километрах от старта. Потому что «степень две люльки» — это не пятнадцать километров. А он пересчитал их в мили. И намотал лишнего.
Я стоял, господа, и смотрел. На ресторан. Который назывался «Седьмая станция».

Обед

Ресторан, господа, был полон. Космонавты. Космические старатели. Пираты. Контрабандисты. Все, кто летает на Плутон и обратно. Все, кто живёт на краю солнечной системы. Все, кто ест суп и пьёт настой из светящихся грибов.
Я, господа, был голоден. Я летел целую неделю и ел только кашу из тюбика. И я пошёл обедать.
За стойкой стоял робот. Старый. Пыльный. С одной рукой. Он сказал: «Добро пожаловать в «Седьмую станцию». Что будете заказывать?»
Я заказал суп. И мясо. И вина — если есть. Вина не было. Было что-то похожее на настой из светящихся грибов, которое я пробовал на Ио. Я выпил. Суп был горячий. Мясо — как курица, которую кормили серой.
Пока я ел, я оглядел весь ресторан и заметил несколько выходов из зала. Я прошел по одному из выходов и вышел во двор. За рестораном, господа, был склад. Большой. Металлический закрытый на замок с пломбой. А на пломбе императорский герб ревизионной службы.
Присмотрелся. Пломба была свежая. Дата — вчерашняя. Кто-то, господа, поставил её вчера. Когда я летел. Когда я спал. Когда мой компьютер нарезал круги вокруг Плутона.
Я сломал пломбу. Открыл контейнер. И внутри, господа, было не то, что должно быть. Не почта. Не депеши. Не ревизионные бумаги. Внутри были ящики. С маркировкой. С Плутона. Со станции номер семь. Оборудование. Топливо. Приборы. Даже золото. Контрабанды на миллиарды.
Я вызвал ревизионную группу. Они прилетели. Открыли все контейнеры. Нашли всё. Станция номер семь, господа, была фиктивной. Она существовала только на бумаге. А настоящая — стояла здесь. Под рестораном. «Седьмая станция». Ресторан. Который на левой карте был рестораном. И который компьютер, перепутав, нашёл вместо станции.
Вот как я, господа, промахнулся и попал в цель, которую не искал. Как прадед. Так ошибка, стала победой.

Фридрих замолчал. Отпил вина. Потом добавил:
— Канцелярия, господа, объявила мне благодарность. Не выговор, за то что я улетел не туда, куда посылали, а благодарность. Потому что я раскрыл контрабанду. Потому что я промахнулся правильно. Карта, купленная на рынке, оказалась, господа, точнее, чем все сертифицированные карты вместе взятые. Потому что она врала. А врущая карта, если она врёт последовательно, может привести туда, куда не ведёт карта честная. И потому что компьютер, который перепутал системы счисления, оказался, господа, умнее, чем все инженеры, которые его собирали.
Он вытащил из кармана трубку. Старую. Турецкую. С обкусанным мундштуком. Положил на стол.
— Вот она, — сказал он. — Люлька. Прадедова. Я вожу её с собой. Каждый полёт. Чтобы помнить: если ты промахнулся — не паникуй. Может быть, ты попал туда, куда надо. Просто ты об этом ещё не знаешь.
Он поднял кружку.
— За прадеда. За его люльку. За его тридцать семь километров вместо пяти. За то, что ошибка, если она достаточно большая, становится открытием. И за карты, господа. За левые карты. За гастрономические карты. За те, что врут. Потому что без них мы бы никогда не нашли того, что не искали. И за рестораны, господа. За «Седьмую станцию». Потому что даже в пустоте, на краю Солнечной системы, можно пообедать. Если у тебя правильная карта. И неправильный компьютер.
Фон дер Хайде сидел с открытым ртом. Фон Глейхен крякнул и сказал:
— А комета?
— А комета, — сказал Фридрих, — была настоящая. На сертифицированной карте. Но вы, господа, смотрели на левую. И видели станцию. Потому что на левых картах, господа, всё наоборот. Кометы там — станции. Станции — кометы. Рестораны — базы. Базы — рестораны. И только тот, кто умеет читать астрономические карты, может понять, что есть что. А вы, господа, — он обвёл их взглядом, — считать не умеете. Потому что вы никогда этому не учились. Но это ничего. Я вас научу. Как научил туземцев на Ио. Как научу любого, кто сядет со мной за стол.
Он допил вино. Встал — легко, как будто и не пил вовсе. Раскланялся. И вышел — прямой, твёрдой походкой.
А гости, господа, ещё долго сидели и смотрели на дверь. И фон Глейхен, который не верил никому, сказал:
— Вот это, господа, и есть ревизия. Не бумажки. Не печати. А люлька.

Конец одиннадцатой записи.
Примечание трактирщика: После этого рассказа фон дер Хайде три дня ходил по трактиру и спрашивал у всех, нет ли у них лишней трубки. Никто не дал. Но с тех пор, господа, в «Старом мельнике» иногда по вечерам пахнет табаком. Хотя никто не курит. Может быть, это прадед. Может быть, это люлька. Может быть, это просто ошибка, которая пахнет победой.