Глава 6. Библиотека

Прошло два года. Диме было шестнадцать, он учился в десятом классе, и жизнь его текла по одному и тому же руслу: школа — дом — парк — дом. Он почти ни с кем не разговаривал. Учителя привыкли, что Соловьёв молчит, и ставили ему тройки скорее по инерции, чем из злости. Мать всё ещё повторяла своё «ты должен», но уже реже — она устала. Отец ушёл окончательно прошлой зимой, и в квартире стало тише, но эта тишина была другой — не давящей, а пустой, как выеденное яйцо.

В тот день, в октябре, Дима сидел в читальном зале городской библиотеки имени Герцена. Пахло пылью и старой бумагой. За окном моросил дождь. Он готовил реферат по истории — что-то про реформы Александра II, — и ему нужно было найти пару книг, которых не было в школьной библиотеке.

За столом напротив сидела девушка. Она была примерно его возраста — может, чуть старше. Тёмные волосы, собранные в небрежный хвост, вязаный свитер с оленями, на запястье — красная нитка. Она болтала по телефону. Не просто болтала — трещала. Голос у неё был высокий, резкий, с этими дурацкими интонациями, когда каждое предложение заканчивается вопросительным знаком, даже если это не вопрос.

— И она такая: «Я не могу», а я такая: «Ты серьёзно?», а она такая: «Ну да», и я такая: «Слушай, это вообще не твоё дело», а она…

Дима пытался сосредоточиться на книге. Шрифт расплывался. Слова не складывались в предложения. Её голос лез в уши, как сверло стоматолога. Он сжал ручку так, что побелели костяшки. Внутри поднималось что-то тёмное, знакомое, то самое, что он чувствовал в парке два года назад.

«Замолчи», — подумал он. Не приказал. Просто подумал. Устало. Как человек, который хочет, чтобы сосед перестал сверлить стену.

И она замолчала.

Не резко, не как от выключенного рубильника. Звук её голоса начал убывать. Это было как смотреть, как вода уходит в слив — медленно, спокойно, неотвратимо. Её слова превратились в бормотание, потом в шёпот, потом в тихий шелест, а потом исчезли совсем. Она продолжала говорить — губы двигались, брови хмурились, свободная рука жестикулировала, — но из неё не вылетало ни звука.

Дима смотрел. Заворожённо. Как учёный, который впервые видит реакцию в пробирке.

Девушка замолчала на полуслове. Опустила телефон. Посмотрела на него — сначала недоумённо, потом с тревогой. Приложила руку к горлу. Попыталась что-то сказать — и не смогла. Губы двигались, но звука не было. Она кашлянула — беззвучно. Попробовала ещё раз — то же самое. В её глазах нарастала паника. Она огляделась по сторонам — не смотрит ли кто, — и наткнулась взглядом на Диму.

Он не отвёл глаз. Смотрел прямо. И в этот момент она, кажется, поняла. Не разумом — чем-то другим. Тем, что живёт в животе и сжимается в комок, когда чувствуешь опасность. Она вскочила, схватила сумку, и выбежала из зала, оставив на столе телефон и книгу — какую-то любовную ерунду с розовой обложкой. Дверь за ней хлопнула.

Дима сидел неподвижно. В читальном зале было тихо — так тихо, как бывает только в библиотеках, где все шепчутся. Но эта тишина была другой. Она была его. Он чувствовал её в себе, как чувствуют сытость после хорошего обеда. Тёплую, плотную, уютную.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Впервые за долгое время — не дрожали.

Он понял. Все эти годы он думал, что теряет голос — свой голос, тот самый, громкий, звонкий, которым он когда-то заполнял комнаты. Но он не терял. Он забирал. Вся та грязь, которую он слышал — пьяная ругань отца, издевательства одноклассников, бесконечное «ты должен» матери, — не проходила бесследно. Она копилась в нём, как вода в плотине, и теперь он научился открывать шлюзы. И забирать чужое. Забирать их голоса, их смех, их шум. И взамен давать им… что? Тишину. Холод. Вакуум.

Он закрыл книгу. Взял свои вещи. Вышел из библиотеки под дождь.

И впервые за восемь лет улыбнулся.