Глава 7. Голод

После библиотеки Дима не спал три ночи.

Он лежал в постели, смотрел в потолок, на котором желтели старые разводы от протечки, и слушал. Не мать за стеной — она теперь спала тихо, без слёз, потому что отец ушёл и плакать было не о чем. Он слушал себя. Ту пустоту внутри, которая после библиотеки стала другой. Она больше не давила. Она ждала.

На четвёртую ночь он понял: это голод.

Не тот, от которого урчит в животе. Другой. Глубокий, тянущий, как у наркомана, которому нужна доза. Он чувствовал его в груди, под рёбрами, где-то между сердцем и желудком. Он хотел ещё. Ещё тишины. Ещё чужого шума, который можно в себя втянуть, как пылесос втягивает крошки с ковра.

Сначала он сопротивлялся. Честно пытался. Две недели он ходил по улицам, опустив голову, и старался ни с кем не встречаться взглядом. В автобусе садился у окна и смотрел в окно. В школе отсиживался на задней парте и молчал. Но голод рос. Он становился сильнее, настойчивее, он ныл, как больной зуб.

И Дима сдался.

Первый раз был в автобусе — маршрут номер 14, от площади Ленина до Южного кладбища. Час пик, битком набитый салон, запах мокрых курток и пота. Рядом с ним стояли две тётки и громко обсуждали цены на гречку. Дима закрыл глаза и потянул.

Он не знал, как это делается. Просто представил, как звук их голосов течёт в него, как вода в трубу. И это сработало. Сначала тётка справа замолчала на полуслове — «а я говорю, в "Магните" по сорок два, а в "Пятёрочке"…» — и не договорила. Потом вторая — «да ты что, а я…» — и тоже осеклась. Они посмотрели друг на друга, потом на него. Дима стоял с закрытыми глазами и чувствовал, как в него вливается что-то тёплое, сытное, как бульон в холодный день. Тётки отошли к другой двери. Больше в этом автобусе никто рядом с ним не встал.

Он вышел на своей остановке и понял, что голоден. По-настоящему голоден. Он зашёл в киоск и купил два хот-дога и шоколадку. Съел всё стоя, у ларька, и не почувствовал вкуса. Но внутри стало легче.

Дальше — больше. Он начал ходить в кафе. В «Шоколадницу» на Советской, где всегда полно народу, где официантки громко переговариваются с кухней, а посетители болтают по телефонам. Он садился за столик у окна, заказывал капучино, и ждал. Через пять минут вокруг него образовывалась пустота — невидимая, но ощутимая. Люди замолкали. Оглядывались. Потом начинали говорить шёпотом, а потом и вовсе уходили. Официантка перестала подходить к его столику. Она просто ставила чашку на край и быстро отходила.

Он ходил в кино. На утренние сеансы, когда зал полупустой. Садился в середину и тянул. К концу фильма в зале оставалось два-три человека, и те сидели, вжавшись в кресла, с открытыми ртами, глядя на экран, с которого тоже пропадал звук.

Он ходил в торговый центр «Олимп». В фудкорт, где орут дети, где гудят микроволновки, где пахнет жареной курицей и кофе. Он стоял в толпе, и толпа редела вокруг него, как редеет лес вокруг лесоруба с бензопилой.

С каждым разом голод отступал всё дальше. Но и возвращался всё быстрее. Через неделю ему уже нужно было «подкормиться» каждый день. Потом — дважды в день. Он чувствовал, что внутри него растёт что-то, что нельзя накормить до конца. Чёрная дыра, которая с каждым разом становилась чуть больше.

И вместе с ней росло другое чувство. Не голод. Не страх. Злость.

Он вспоминал отца. Вспоминал его смех, когда тот издевался над матерью. Вспоминал, как он сам пытался кричать — и не мог. Вспоминал Витьку Смирнова с его швейцарским ножом. Вспоминал «жиртреста» и «бочку». Вспоминал мать с её бесконечным «ты должен».

Он больше не хотел просто есть. Он хотел мстить.

И мир, шумный, самодовольный, жестокий мир, который причинял ему боль, был полон людей, чьи голоса он мог забрать.