Налёт на Батурин

Лёг первый луч на тёмные дворы,
Рассвет зарёй ползёт по старым крышам.
Дремала крепость и не чуяла беды,
Но крикнул страж у врат: «Смотрите! Тише!»

В округе слышен грозный стук подков,
С лучами солнца, предвещая кару.
Гарцует сотня верных казаков,
И валит пар с коней, как дым с пожару.

Встаёт у врат судейская карета,
Застыл отряд пред башнею надвратной.
Никто не ждал сурового ответа
В тиши интриги, лисьей, непонятной.

Проход супругам Орлик преградил,
Крик поднял он, орал, грозил,
За спинами скрываясь сердюков,
Он видел в Кочубеях лишь врагов.

Но мать вскричала, полная огня,
На снег бросая гетманские знаки:
«Холоп ты низкий! Не тебе меня
Учить закону, словно мы — собаки!

Мазепа роду нашему здесь учинил позор,
Ты ж в услужении греху Иуды-пана.
Твой гетман — просто сластолюбец, вор,
Ты ж Орлик — казначей его обмана!»

Удар был резкий, хлёсткий: «хряк!»
Согнулся Орлик, как червяк!
Нос длинный, что везде совал,
Удар прямой ему сломал.

Наперсник гетмана, зажав свой битый нос,
Валялся в положении скотины.
И пали капли красные на снег,
Горя на свежем насте, как рубины.

Лежал, за нос держался и скулил,
Но сердюки вокруг него смолчали.
Удар мамаши очень крепким был,
У стражи даже челюсти отпали.

Холуй пытался встать, но в грозный миг
Мать нанесла прилюдно оплеуху!
Удар судьбы наперсника настиг, —
И у мерзавца зазвенело ухо!

Чуйкевич стражу оттолкнул,
Шагнул уверенно к воротам:
«Снесу калитку вместе с вами,
Коль не откроете проход нам!»

В дворце, в палате муравлёной,
Где душный воздух пахнет имбирём,
Лежал старик, любовью утомлённый,
Разбитый страсти лихорадочным огнём.

В камине угли тлеют еле-еле,
Мазепа кашляет, болезнью зажат...
А Мотря, в изголовье у постели
На свадьбу думает, какой одеть наряд.

Та ночь греха с лисицей чернобурой,
Свалила старика в постельный гроб...
Стенает лис с поникшею фигурой,
Рукой держась за толоконный лоб.

В железные затворы бьёт приклад, —
Ворвался кум, презрев ночные грёзы!
Полки поднять Мазепа был бы рад,
Но войско на Дону, и не страшны угрозы.

Мазепа приподнялся, бледный, хмурый:
«Зачем с ружьём пришёл ко мне, безумный кум?»
Но Кочубей навис огромною фигурой
Хоть во дворце уже поднялся шум!

Отправив войско усмирять Кондрата,
Остался гетман с горсткой сердюков.
Мазепу царь ценил, любил как брата,
Но документ мог вызвать гнев Петров.

«Твой полк на Доне, крепость опустела,
В папире той — царю измены след!
Допрос в Москве, царево «слово-дело»,
Где об измене дашь царю ответ!

«Отдай мне дочь, коль хочешь уцелеть ты!
Позорище ты роду учинил!» —
Вскричал судья в сиянии рассвета,
За сорочку гетмана схватил.

Мазепа-гетман, раздираем кашлем,
Мгновенно понял - заперт и разбит...
Он Мотрю отдал... И платьице домашнем
Увез отец ее от гетманских обид.

Матрёна ждала этот миг у окна,
Внешне спокойна, но ликом бледна.
Отец протянул ей руку без слов,
Дочь уводя под родительский кров.

Бесценный дар сокрыв в кармане потайном
В возке домой отправлена Матрена
Сам Кочубей проделал путь верхом,
Не зная помыслов Матрены потаенных.